Астин Марк: другие произведения.

Бремя Милосердия

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Продавай произведения на
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Эта история произошла в мире, где считают, что Земля - вымысел чудаковатого писателя-фантаста, придуманная вселенная, в которую можно "уйти" от скучной повседневности, чтобы ощутить то, чего лишена реальная жизнь, - адреналиновый угар. Ведь в реальной жизни слово "война" встречается только в учебниках истории, а понятие "экологическая катастрофа" - в фантастических романах. Здесь люди уже почти забыли о преступности и насилии, человечество построило единое планетарное государство, основанное на принципах гуманизма и свободы личности. Но что делать, если эта свобода даёт, в том числе, право на существование самым деструктивным проявлениям человеческой натуры, а гуманность не позволяет ответить на неожиданный удар - ударом? Невинная VR-игрушка в условиях информационного общества может стать оружием, а "непутёвый", "витающий в облаках" подросток - создателем принципиально новой реальности. Реальности, в которой перестаёт быть важным вопрос, существует ли на самом деле то, на что мы смотрим, - важно лишь то, к чему это приводит. Тэйсе, молодой парень, увлечённый экспериментальной гейм-разработкой, и не подозревал, как сильно виртуальная игра о приключениях на вымышленной планете со странным названием Земля может изменить его жизнь... Жанр - фантастика / утопия / антиутопия.


Хроники Ордена Астэлады

Бремя Милосердия

  
  
  
  
  
   Звезды и годы,
Лица и тени,
Снов хороводы,
Хитросплетенья...

С каждой минутой
Бегства из рая
Я забываю,
Мы забываем,

Что наш Великий Господь -
Это маленький мальчик.
Совершенный Господь -
Просто маленький мальчик.
Всемогущий Господь -
Это маленький мальчик.
Беззащитный Господь...

Пьяные споры,
Волчьи метанья,
Блудные взоры,
Страх воздаянья...

А в поле над пропастью,
В метре от края -
Маленький мальчик...
С ним не играют.
И он наш Великий Господь -
Этот маленький мальчик.
Совершенный Господь -
Этот плачущий мальчик.
Всемогущий Господь -
Потерявшийся мальчик.
Беззащитный Господь...


И которую ночь, разметавшись в бреду,
Я хриплю и плыву в алкогольном поту,
И бегу - бегу через поле...
Он один в этой тьме, на пустом берегу,
Я успею, мой маленький, я помогу,
Я иду, я здесь,
Я уже скоро!


И воссиял великий свет
И отделился свет от тьмы
Явились сонмища планет
И солнца жар
И блеск луны.
И звери шли за родом род
И населяли круг земли
От ледяных его высот
До преисподней глубины.
И этот мир и эти сны
И всей вселенной дивный шар,
Нам лёг в ладонь, как робкий дар
И что же мы?


С.А. Калугин, The catcher in the rye

Пролог

  
   Вечером 33 числа месяца Йат 27 года 4 антавы 93 раиля (160 года новой эры или, по старому летосчислению - 5968 года от Падения Фейнганы) Морис Эрванд был готов умереть. Достойных причин для этого у него не было. Достойных причин продолжать жить дальше у него также не имелось - и именно это обстоятельство было главной, и единственной, причиной его готовности распрощаться с жизнью.
   Разумеется, он не собирался прыгнуть в Тайн или вытворить что-нибудь ещё в таком духе, - вовсе нет. Хоть он и любил иногда рисовать в воображении, как его бьёт волной поля1 несущегося на полной скорости дилижанса, или как он, забравшись на одну из башен Триумфального моста, долго глядит на тёмные, полные ледяной взвеси волны, а потом, закрыв глаза, торжественно шагает вниз... В действительности его суицидальные настроения ограничивались лишь этими фантазиями, отчего-то приносившими ему болезненное удовольствие. Намерения осуществить какую-нибудь из них на деле в его мыслях и близко не было. Однако тем поздним зимним вечером, когда он возвращался в свою небольшую квартирку в Заостровном квартале Анвера, он был совершено готов к смерти.
   Это был один из тех морозных вечеров на изломе зимы, когда кажется, что весь мир превратился в одно лишь сочетание чёрного и белого. Чёрное небо зияло над выбеленными улицами. Чёрные стены зданий отбрасывали чёрные тени на снегу - ослепительно белом там, где на него падал свет уличных фонарей. Мело.
   Морис шёл привычной дорогой, не глядя ни вперёд, ни по сторонам. Этот маршрут он проделывал по два раза каждые семь дней в октаву - в одну и в другую сторону. Это была самая опостылевшая, самая скучная, самая бестолковая дорога из всех, какие только можно себе представить, - дорога на работу. Конечно, обратный путь был всегда несколько приятнее, чем путь в контору, но только не сегодня. Морис шёл, глубоко надвинув шляпу, спрятав руки в карманы пальто, и с отвращением думал о целом ворохе работы, которую, несмотря на задержку в офисе, он не успел сделать сегодня и которую в спешке придётся доделывать завтра с утра. А тут ещё Тэйсе, братец, вчера опять не вернулся ночевать. Сегодня, когда он заявится, наверняка подвыпивший и пропахший табаком, ещё придётся разбираться с ним, этим непутёвым мальчишкой, а на это совершенно нет сил: в горле отвратительно свербит, и, кажется, поднимается жар.
   Ругаясь сквозь зубы (благо, услышать его было некому), Морис проклинал снег, несущийся прямо в лицо, то и дело норовивший залепить глаза, набиться за воротник, забраться под шарф.
   Морис ненавидел снег. Он вообще ненавидел зиму. В Анвере зимы сырые, с постоянными туманами и снегопадами, переходящими в дождь. Эта давящая влажность воздуха и болезни горла вкупе с пониженным иммунитетом - неразлучны, как Шэйлас и Лаймас. Морис не помнил, кто такие Шэйлас и Лаймас, но так всегда говорила его мать, когда речь шла о каком-то явлении, тесно связанном с другим. Его мать любила такие народные присловья. Он их ненавидел. Он ненавидел свою мать.
   Да и ко всем остальным не питал любви. Брат Мориса был сложным, своенравным подростком с набитой блажью головой и бредовыми увлечениями вроде игр в виртуальной реальности и чтения фантастики про параллельные вселенные. Друзей у Мориса не было - прежние однокашники давно "пропали с концами", а заводить новые знакомства было ещё меньше охоты, чем ворошить старые. Когда-то он пользовался успехом у женщин, но в последние годы ему было всё трудней заводить интрижки: девушки не увлекались им, а у него не возникало желания прилагать усилия, чтобы кого-то увлечь. По его мнению, вокруг не было таких женщин, которые стоили бы подобных усилий. Если говорить начистоту, то фактически не существовало таких вещей, которые, по мнению Мориса, хоть чего-нибудь да стоили.
   Люди кругом были глупы, мода безвкусна, развлечения скучны, разговоры пусты, торжества неискренни, сенсации высосаны из пальца. Мемофильмы полны штампов и надуманности, о литературе он даже думать не хотел... Ежегодное Триумфальное Шествие с народными гуляниями, выступлением Императора и фейерверком неизменно нагоняло скуку... Это ощущение полной бессмысленности всего порой бывало настолько мучительным, что казалось, будто вся жизнь, со всеми её надоедливыми мелочами, - только сон, бредовое, бессвязное сновидение. Только вот если эта жизнь - сон, тогда какая же она - другая, которая - явь? Иногда, в очень редкие минуты, Мориса охватывала безумная тоска по этой недосягаемой яви, по какому-то не подложному, настоящему миру, где всё - не бессмысленно... Такие минуты Морис особенно терпеть не мог - и терпеть не мог себя за то, что может испытывать подобное. И снова заставлял себя опомниться, и снова видел: никакой другой жизни, кроме реальной, вот этой вот - нет и быть не может. А он сам приговорён идти всё дальше и дальше под этим мерзостным снегом, по этому мерзостному городу, в эту мерзостную квартирку в Заостровном квартале.
   Час был поздний, да притом метель - на улицах ни души. Лишь одинокий экипаж порой проплывал мимо, медленно, будто с трудом одолевая мостовую, запорошенную снегом. Это, конечно, было иллюзией: для дикратационного поля снег не помеха, а вот расплющить подвернувшегося во мгле прохожего - проще простого. Было очень тихо: снег, смягчивший, округливший очертания города, будто ещё и съел все его звуки. Скрип шагов, гудок далёкого дилижанса - всё было призрачно, всё иллюзорно...
   Морис свернул на перекрёстке Милосердия и по Госпитальной вышел на набережную Эст-Эббера. Длинная вереница фонарей сквозь метель выглядела фантастично, теряясь вдали цепочкой мягко расплывающихся, мерцающих огней. Где-то далеко впереди сквозь пелену неясно виднелась громада Триумфального моста - две монументальные башни, да вдали, за утонувшей в мареве ширью Тайна, мерцали огоньки островов.
   В кармане пальто запел сигнал меатрекера2. И кому он ещё понадобился? Тэйсе. Конечно. Морис прекрасно понимал, что кроме брата больше звонить некому. Зачем звонит? Ну разумеется, чтобы заявить, что опять не придёт ночевать. Нет сил с ним ругаться. Не отвечать.
   Осознав, что вот сейчас ещё и мост одолевать, и подняв голову впервые за всю дорогу, Морис получил в лицо особенно сильный заряд снега, несущегося над открытой набережной свободно и неистово.
   - Ненавижу!.. - прошипел Морис неизвестно кому, изо всех сил натягивая едва не слетевшую шляпу и, наклонив голову, согнувшись в три погибели, с остервенением бросился вперёд, навстречу снегопаду. - Ненавижу эту идиотскую зиму, ненавижу этот идиотский мост, ненавижу этот идиотский город, ненавижу всю эту собачью жизнь... Пропади оно всё про...
   - Остановись.
   Этот негромкий, но исполненный силы голос раздался будто бы в самой голове Мориса.
   В такую метель, когда и звук собственных-то шагов еле слышен, а вы находитесь один на безлюдной улице, подобное может, мягко говоря, обескуражить. От неожиданности Морис замер как вкопанный. Это его и спасло. Вылетевший из-за поворота дикратат промчался в шаге от Мориса, едва не задев его. Всё произошло так быстро, что Морис не успел даже как следует испугаться - экипаж исчез в метели, как призрак, лишь над мостовой бешено кружился снег, взметённый дикратационным полем. А Морис всё стоял, тупо глядя вслед, и его мелко трясло.
   - Вам не мешало бы выпить, сударь, - всё тот же голос, приглушенно донёсшийся из завывания метели, заставил Мориса повернуться в сторону подошедшего. Им оказался довольно молодой на вид господин, одетый в чёрное и белое. Священник? Адвокат? Что ему за дело до Мориса? Хотя, конечно, спасибо за его окрик - это ведь его окрик слышал Морис пару мгновений назад?..
   - Я не употребляю алкоголь, - машинально откликнулся Морис, всё ещё пребывая в ступоре. Произошедшее медленно доходило до него во всём масштабе ужаса: он мог умереть! Вот сейчас, прямо сейчас, здесь, на этой набережной...
   - А напрасно, - довольно бесцеремонно заявил незнакомец. Теперь, рассмотрев его поближе, Морис подумал, что, должно быть, тот принадлежит к аристократии - налицо замашки дворянина. Да и к тому же - костюм, как говорят, с претензией: вместо обычного пальто или куртки - длиннополый плащ с белоснежным шарфом, белые лайковые перчатки обтягивают руки.
   - Говорят, вино - это кровь самого мира, и оно способно творить чудеса, - непринуждённо улыбнувшись, продолжал незнакомец. Морис поморщился: точно, сынок какого-нибудь лорда, привыкший блистать в салонах.
   - Я не верю в чудеса, сударь, - отрезал Морис.
   - Правда? - как-то странно - как бы с искренней грустью, совершенно неуместной в данном случае, - спросил его случайный собеседник. - Печально... - Он сделал паузу. - Для вас.
   Морис вгляделся в его бледное лицо. Слишком одухотворённое для салонного денди, но чересчур чувственное для священника, оно дышало такой уверенностью в себе, что вызывало бы раздражение, если бы не было исполнено искреннего, совершенно обезоруживающего дружелюбия. Морис поморщился. Разумеется, этот субъект, всё время проводящий в роскоши и удовольствиях, даже не представляет себе, насколько тяжела и муторна жизнь, насколько она беспросветна. Мало того, что из знати, так ещё, наверно, из этих проклятых виршеплётов, кропающих ради развлечения идиллические стишки, которые издатели охотно публикуют, едва посмотрев на титул автора...
   - Благодарю вас, сударь, - сказал Морис, вкладывая в любезную фразу чёткую интонацию окончания беседы. - Вы спасли мне жизнь. Спасибо, что окликнули.
   - Ну что вы, - тепло улыбнулся незнакомец, проигнорировав интонационную точку. - Мне показалось, что это вы меня первый окликнули.
   - Я никого не окликал, вам померещилось, должно быть.
   - В самом деле? Ох уж эта метель... Славный сегодня вечер, да?
   "Издевается, - со злостью подумал Морис. - Хороший хозяин собаку бы сегодня не выпустил на улицу..." И только тут его резануло странное: на незнакомце не было шляпы. Это в такую-то погоду! По-видимому, "аристократа" нисколько не тревожил снег, запорошивший его волосы. Усыпанные сверкающими снежинками, светло-медового цвета, они отливали золотом в свете фонаря и слегка завивались от влаги. Странный тип. Странности привлекали Мориса, хоть он и скрывал это обстоятельство в глубине души.
   - Если вы о погоде, то боюсь, что я не разделяю вашего мнения. Из-за этой метели я чуть было под дикратат не попал, между прочим. Хорош водитель - так гонять при нулевой видимости! Обратите внимание, скорее всего пьяный.
   - Этот водитель не выпил ни капли. Он спешил доставить в госпиталь умирающего человека, - спокойно объяснил незнакомец. - А вот вы неслись сломя голову, не глядя по сторонам.
   - Да разумеется! Но он мог бы и предположить, что на улице могут быть люди...
   Тут Морис внезапно осознал, что сказал незнакомец.
   - А с чего вы взяли... - Начал он и осёкся. Он впервые взглянул незнакомцу в глаза. А глаза у того были престранные. В них было что-то такое, что заставило Мориса лихорадочно приглядываться, стараясь понять: что не так?! Что необыкновенно, нелогично, немыслимо в его собеседнике? Если не считать сильной бледности, которой отличалось лицо незнакомца, в нём не было ничего особенного - человек как человек... И всё же... Морису стало как-то не по себе. Так бывает, когда вы находитесь совершенно один в доме и вдруг слышите, как в соседней комнате скрипнула дверь. Вы думаете: разумеется, это ветер, или рассохшееся дерево, или вам просто послышалось. Но всё равно становится неуютно.
   - Пожалуй, я пойду, - сказал Морис. - Ещё раз благодарю вас!
   - Это чувство - едва ли не лучшее, что вы знали в жизни, признайтесь, - добродушно заметил незнакомец, снова совершенно очевидно проигнорировав прямое прощание Мориса и продолжая беседу. Морис, собиравшийся было повернуться к нему спиной, замер. - Жизнь - куда более ценная штука, чем иногда кажется, но осознаёшь это лишь на пороге смерти. Прекрасное ощущение. Не находите?.. Простите, я не знаю вашего имени?
   - Морис Эрванд, к вашим услугам, - пробормотал Морис, автоматически протягивая руку. При этом, стыдясь своей нелепой мнительности перед самим же собой, он подумал: "Я только пожму ему руку, как требует вежливость. И пойду дальше. Меня это ни к чему не обязывает".
   Незнакомец учтиво кивнул, распуская шнуровку на белой лайковой перчатке.
   - Джейслин, - представился он. - Джейслин О-Монован.
   "Хоть имя у него человеческое" - невольно подумал Морис. Имя было чем-то знакомо - будто он слышал его раньше. Только вот не мог припомнить, в связи с чем.
   Но когда мужчина стянул длинную старомодную перчатку, Морис всё же почему-то заколебался. Что-то в незнакомце было явно не так... Что-то было неправильно, противоестественно, странно... Морис, неловко кашлянув, опустил руку, сделав вид, что стряхивает снег с пальто.
   - Вы же только что были готовы умереть, - с усмешкой проговорил светловолосый дворянин, неведомо как поймав взгляд Мориса, который тот отчаянно прятал. - А теперь боитесь пожать руку незнакомцу?
   - Что вы такое говорите, - пробормотал мистер Эрванд, призывая на помощь остатки здравого смысла, но дрожа, как осиновый лист на ветру под этим пристальным взглядом.
   - Древняя мудрость гласит, - неожиданно жёстко сказал бледный человек в плаще, - "Если к тебе стучат в окно - значит, ты звал"... Вы не думали о том, что назначили встречу смерти, мистер Эрванд? Она редко игнорирует приглашения на свидания. Вы должны были встретиться с нею. Неминуемо. Сегодня. Дайте мне вашу руку.
   Морис хотел крикнуть, но обнаружил, что у него внезапно сел голос. И тут он понял, что же его смущает в собеседнике. Взгляд. Странный взгляд. Словно рассеянный и пристальный одновременно. Пронизывающий насквозь - но неуловимый. Не глядящий в упор, мягкий - но такой, каким раздевают. Только вот снимал этот взгляд с Мориса не одежду - нечто большее. Этот взгляд обнажал Мориса, оголял его, разнимал по составляющим. И при этом был ласковым и участливым.
   Один раз попытавшись вглядеться в эти глаза, Морис продолжал всматриваться, не в силах отвести взгляд. Глаза у незнакомца, хорошо различимые в мягком свете фонарей, были зелёные, спокойные, прохладные. Гребень волны в солнечную погоду. Дождевая вода в облачный, но светлый летний день. И - Морис не мог бы сказать, откуда, но почему-то знал - глаза эти видели на своём веку очень, очень много. Множество судеб, множество людей, со всеми их невзгодами, ненавистью, болью, изумлением... Незнакомец выглядел чуть старше Мориса - лет тридцать пять, от силы под сорок. А вот глаза - много старше. Старше, чем глаза обычного зрелого человека. Старше, чем глаза старца. Взгляд этих глаз будто бы смотрел на Мориса из глубины веков, будто бы видел насквозь суть вещей и явлений, и его, Мориса, самую суть. Пронзительный, и одновременно мягкий, спокойный и в то же время цепкий, гипнотизирующий, магнетический, бездонный - это был нечеловеческий взгляд. Морис вдруг вспомнил, как порой мечтал о том, чтобы в реальной жизни - такой обыденной и скучной! - произошло нечто по- настоящему странное, потрясающее, нечто из ряда вон... И вот, сейчас это из ряда вон стояло перед ним и улыбалось, протягивая ему ладонь... На которой не таяли снежинки. Волосы у Мориса под шляпой стали дыбом.
   - Не могу не порадоваться, мистер Эрванд, тому, что вы хотя бы бояться способны, - добивая его беззаботным спокойствием, сказал незнакомец. - Страх, как и боль, есть свидетельство того, что вы всё же ещё живы... Дайте же, наконец, руку. Я торжественно даю слово, что, так уж и быть, не съем вас заживо и не утащу в Шмаару.
   При этом он улыбнулся такой открытой, обаятельной улыбкой, что Морис невольно улыбнулся в ответ, несмотря на всю экстраординарность ситуации. В ясных, нефритово-зелёных глазах существа не было ни тени враждебности или превосходства - только чуть лукавая усмешка.
   И Морис протянул руку.

1 Дикратационное поле (сокращённо - дикраполе) - поле, создаваемое дикратационным двигателем. Это двигатель, работающий за счёт энергии Единого Информационного Поля, которую устройство получает путём синхронизации электронных приборов устройства с информационным полем. Двигатель создаёт антигравитационную подушку, на которой средство передвижения "скользит" над поверхностью.
2 Меатрекер - прибор, с помощью которого сознание человека синхронизируется с ТРИПом (ТРИП - Трансрегиональное Информационное Поле). В Империи эпохи Прорыва (в которой происходит действие книги) всё общение между людьми на расстоянии осуществляется через ТРИП.
  
   Глава 1. Явление
   33 Йат, г. Анвер, континент Эрендер
  
   - Привет, народ.
   - Здорово. Я - Антон. Это Лёха, Андрей, Илья.
   - А я Тэйсе.
   - А ника нормального нет, что ли?
   - Не-а.
   - А что так? Нравится с обывательским именем ходить?
   - Да нет... Как-то не срослось.
   Тэйсе присел рядом с ребятами. Закурил. Ну что ж. Вот он и в Москве. Само это название сладко ласкало слух. В круглом, как труба, и таком же длинном колодце разрушенной мостовой башни висела серая завеса - наверху лестница была завалена, и дым наружу не вытягивался. Стены, пол и обломки ступеней, на которых расселись парни, были каменными, сырыми. Дыхание вырывалось изо рта паром и смешивалось с табачным дымом. Тэйсе замёрз, и ему было не по себе. Вот, с самого начала не заладился разговор... А ведь Раэлин говорил ему, что здесь принято называть друг друга придуманными именами. Как же он так сплоховал... Не подумал о том, что надо подыскать себе подходящее прозвище.
   Его приятель Раэлин, в тусовке известный как Сергей, встретившись с корешами, тут же забыл о нём и стал увлечённо обсуждать с Лёхой, Ильёй и Андреем новую книгу из серии "Приключений на Земле". Тэйсе никого здесь кроме Раэлина... Тьфу - Сергея! - не знал и поэтому неловко сидел на ступеньке, не представляя, куда и на кого смотреть, и стоит ли встревать в разговор, и если да - то что же сказать-то? Хорошо хоть, можно не заботиться о том, куда девать руки - пальцы заняты сигаретой.
   - Ты давно в теме-то, вообще? - спросил парень, назвавшийся Лёхой. Тэйсе внутренне просиял - его заметили и с ним начали беседу.
   - Ну, не очень. В смысле, я Виспера давно прочёл, ещё в детстве... Но как-то раньше не доводилось встречать единомышленников. С Раэлином... С Серёгой... только недавно познакомился вот.
   Тэйсе бросил окурок на пол и неловко сплюнул. Надо же так оговориться!
   - А что ещё читаешь?
   - Да разное. В основном про Землю, конечно, но и другую фантастику тоже. Ещё - исторические книги люблю, про Империаду...
   - Ага, это тема. У меня дядя историей Войны занимается. У него даже есть клуб.
   - Какой клуб?
   - Ну, они там учатся обращаться с оружием, знаешь...
   - Зачем? Ведь войны же в реале не бывает? - Выпалил Тэйсе и тут же пожалел: наверняка речь о чём-то всем широко известном... Так оно и оказалось.
   - Ты что, о реконструкторах никогда не слышал? - Удивился Лёха. - Они же играют так... Ну, чтобы прочувствовать старые времена. Это же круто - стрелять, драться, прикинь! Иногда даже рану можно получить - как в настоящем бою! У них руководитель - мой дядя, говорю. Может, познакомлю. А слушаешь ты что?
   - Я ллэйд3 люблю, - поколебавшись, ответил Тэйсе. - "Мастер Снов", например.
   - "Мастер Снов" - лажа, - авторитетно заверил Лёха. - Вот у моего дяди есть знакомая группа - они играют реальный тяжеляк. И тексты у них нормальные такие. Брутальные. Не то, что эта муть про волшебные мечты и сказки. Слушай, тут Серёга рассказывал - ты вроде мемослайды4 программируешь?
   - Ну, в общем, да, - ответил Тэйсе. Он был рад, что Лёха так резко перескочил с темы на тему: ему не понравилось то, как новый знакомый сказал о любимом "Мастере Снов" - но не признаваться же в этом! Ещё решат, что он рохля.
   - Клёво, - сказал Лёха. - Собираешься работать мемомейкером? После школы хочешь пойти в илипинг- центр5?
   - Не знаю... - Протянул Тэйсе. В его представлении профессия мемомейкера была верхом мечтаний. Вот только мечтать о ней он не мог. Как же! Илипинг-центр! Его старший брат Морис приходит в ярость от одного упоминания об илипинге. О том, чтобы Тэйсе учился на специалиста по инфополям - он бы и слышать не захотел.
   - Это круто, - со знанием дела сказал Лёха. - И перспективно. Мемослайды сейчас - самая разрабатываемая штуковина. Тут можно реально далеко пойти, если стать специалистом. Кучу денег можно заработать. Старпёры вообще не врубаются в меафизику, конкуренции мало. Если это копать - может, вообще, станешь первым и забабахаешь что-нибудь такое, от чего весь мир офигеет!
   - Да я не то чтобы очень хорошо разбираюсь, - признался Тэйсе.
   Но его внимание уже принадлежало Лёхе. Он был с ним одного поля ягода.
   Старший брат вечно ворчал, что Тэйсе занимается ерундой. Что читать книги классиков куда полезнее, чем "ковыряться" в меатрекере. Что нет ничего более глупого, чем часами сидеть с отсутствующим, пустым взглядом, наблюдая картинки, которые рисует в сознании Трансрегиональное Информационное Поле. Но Тэйсе завораживал мир мемов, образов, символов... Он мог часами играть с ними, создавая несложные паттерны, мемослайды и даже мемофильмы6. Конечно, не профессиональные. Так... Он привык скрывать своё хобби как нечто предосудительное. Такое, что другие обязательно объявят "ерундой".
   Но эти пацаны - не такие, как Морис, они торчат на фантастике про Землю и тоже занимаются "ерундой" в понимании обычных людей. Ведь что может быть большей ерундой, чем книги, действие которых происходит на планете, которая никогда не существовала?.. Эти парни могут его понять.
   - Вообще-то он скромничает, - вмешался Раэлин. - Он врубается в мемопрограммирование как никто.
   Тэйсе не знал, куда девать глаза.
   - Да он не просто рисует мемослайды, ребят, - разливался тем временем Раэлин. - Вы бы видели, как!
   - Да брось ты, .... Сергей. Это - так...
   - Ничего не "так". Вы знаете, народ, у него вообще идея есть...
   - Да ладно тебе уже...
   - Да расскажи, почему нет?
   - Ра... Серёг, не надо. Не стоит, это ещё наброски только.
   - А чё за идея-то, Тэйсе?
   - Ну? Давай, колись.
   Раэлин (то есть Сергей) отчаянно делал ему большие глаза - дескать, ты тормоз, что ли, я тебя для чего в тусовку "землян" привёл? Тэйсе, смутившись, начал рассказывать...
  
   Это всё было чуть больше двух лет назад. А теперь Тэйсе был почти знаменитостью. Потому что он создал мемоигру, не имевшую аналогов, и попутно изобрёл технологию, которая оказалась тут же востребована в самых разных отраслях информационной индустрии.
   Сколько человек помнит себя - он играет. И сколько он играет - он мечтает о том, чтобы в игре можно было пожить, как в реальности. Чтобы всё было "по-настоящему". До недавнего времени такие мечты были вымыслом фантастов. Но теперь, когда человечество совершило прорыв в Меа - Единое Информационное Поле - и создало меатрекер - технологию, позволяющую кодировать и декодировать информацию непосредственно в мозгу человека с помощью синхронизации человеческого сознания с подсознательными областями его личности, лежащими в информационных полях Сэйда, - теперь создание виртуальной реальности, полностью воспринимаемой как аналог настоящей, стало возможным.
   Программа- рефлектор, которую Тэйсе написал при помощи Лёхи, окончательно перевернула человеческие представления о реальном и нереальном - равно как и поставила вверх тормашками медиа-бизнес.
   Теперь сотни фанатов забрасывали мемопочту Тэйсе восторженными впечатлениями. Издатели книг Тони Виспера прислали ему предложение о сотрудничестве. Десятки мультимедийных компаний раздирали его просьбами вступить в переговоры. Его ожидала слава и большие деньги.
   А он сидел на подоконнике в одном из пролётов лестницы чёрного хода чужого дома и смотрел, как тёмную улицу заметает снегом. И пытался набраться решимости сделать это. Пойти в полицию.
  
   С того памятного дня, когда Раэлин-Сергей привёл его в компанию фанатов фантастики о планете Земля, жизнь Тэйсе изменилась. Пару раз в октаву они собирались в Москве, как они называли место тусовки. Москва располагалась в башне Старого моста, что в южном предместье Анвера. Этот мост когда-то соединял Южный тракт, Кленовый остров и городскую сторону в верхнем течении Тайна, но во время войны он был разрушен, и с тех пор его так и не отреставрировали. Со временем часть острова, что был напротив, заросла лесом и одичала, а дорога, ведущая к мосту из предместья, почти исчезла. Подъезды к мосту были тщательно уничтожены перед обороной Анвера, а башня обвалилась - так что и по лестнице подняться наверх было нельзя. Но внутрь проникнуть - вполне возможно. Там-то "земляне" и облюбовали место своих встреч: они считали, что полуразрушенная башня, напоминающая о Великой Войне, руины моста, заброшенная дорога - в этом есть нечто очень "земное". Особенно если накидать на пол побольше окурков: герои книг про Землю всегда швыряли окурки прямо на пол.
   Там, среди пацанов со странными именами, Тэйсе нашёл нечто, чего ему так не хватало всю его жизнь. Там были люди, с которыми он мог поговорить, обсудить любимые книги, а главное - поделиться своей мечтой о создании небывалой игры. И его поддерживали - ведь это же очень круто, если будет возможность изнутри увидеть вымышленный мир. Мир Земли - мир, созданный чуть меньше века назад сумасшедшим (как думают многие историки литературы) писателем-фантастом.
   Планета со странным названием Земля существует, по мнению автора бестселлера, в параллельной Вселенной. Там тоже живут люди, и история их цивилизации похожа на историю реального человечества. Но если в нашем мире итогом Мировой Войны стало то, что люди осознали необходимость отказа от старой социально-экономической модели и построили единое общечеловеческое планетарное государство, что привело к выходу на новый уровень духовного и научного прогресса, то на Земле уроки не были извлечены. Там человечество осталось разделённым национальными, экономическими и мировоззренческими барьерами. Поэтому вместо того, чтобы развивать культуру, земляне развивают военные технологии и осваивают всё новые методы вражды человека с человеком. Науке Земли до сих пор не известно Меа, и система представлений о мире - отсталая, находится на стадии материалистической догмы, конфликтующей с атавистическим религиозным мистицизмом. Вместо того, чтобы обмениваться информацией непосредственно через информационное поле путём синхронизации, на Земле изобрели сложные машины для кодирования и обработки информации - компьютеры. Медицина Земли не умеет лечить даже рак, не говоря уже о регенерации - зато изобретено оружие, грозящее гибелью всей планете. Впрочем, проблем в этом странном мире хватает и без того. Земля стоит на грани экологической катастрофы, потому что, ведя экономику, основанную на конкуренции, её жители бездумно губят свою планету. Перенаселение, нищета бок о бок с бессмысленной роскошью, загрязнение окружающей среды, низкий уровень культуры, высокая преступность - всё это в сочетании со странными, громоздкими и примитивными технологиями, порождёнными наукой, не получившей должного развития в условиях гонки вооружений, рисует картину упаднического, обречённого мира. Мира на пороге конца света, мрачноватые, проникнутые духом трагизма истории о котором, придуманные неуёмной фантазией Тони Виспера, очень полюбились читателям. Всё, о чём писал Виспер, было очень экзотично. И, разумеется, появилась целая серия продолжений и стилизаций, написанных по мотивам шедевра, и возникла целая субкультура поклонников - "землян". Мальчишек, которые пытаются подражать суровым мужчинам, хмурящимся с глянцевых обложек. Вот бы побывать на их месте! Почувствовать себя в гуще опасных и захватывающих событий, в мире, где могут убить, где надо драться и стрелять, где один неверный шаг может стоить жизни... Всё это невозможно в реальности. По крайней мере, в современной - со дня становления Империи, то есть уже 160 лет. Но теперь, с изобретением новой технологии - игры на основе рефлектора - это развлечение станет возможным. А те, кто сделает это возможным, станут звёздами.
   Тэйсе проводил часы и дни вместе с Лёхой - тот только что закончил колледж по специальности "меасинхронизация". Двое пацанов не вылезали из вычислений, формул и диаграмм. За сеттингом и сюжетом не пришлось ходить далеко. Есть экранизация, один из самых кассовых фантастических блокбастеров в истории, и образы из фильма прочно засели в сознании каждого второго жителя Империи. Есть тысячи фанфиков и сотни продолжений, приквелов, фантазий на тему. Достаточно просто прописать сценарии, а контент эгрегора, с которым синхронизируется сознание игрока, сам будет выдавать подходящие мемы, задействуя контент илипа личности, и прописывать вероятностные линии на их взаимодействии. Тэйсе взял себе никнэйм Гром. Вскоре он стал довольно заметной личностью на висперианских форумах. Знакомые и незнакомые фанаты Виспера помогали чем могли создателю игрушки по любимому миру, технология которой была секретом и оттого ещё больше волновала воображение.
   Ребята из тусовки тоже были при деле. Вместе придумывали сюжетные линейки, собирали данные... Абрис придуманного мира становился всё живее и живее, всё меньше походя на мемофильм, но всё больше становясь самостоятельной, вариативной, непредсказуемой реальностью. Тэйсе тем временем окончил школу - дотянул последний класс еле-еле и с трудом сдал выпускной экзамен на Имперский образовательный минимум. Старший братец Морис хватался за голову: в его понимании это было катастрофой. Окончательно разочаровался он в Тэйсе, когда тот открыто заявил, что не будет даже пытаться пересдавать, чтобы получить шанс быть допущенным до экзаменов в Академию. В глазах Мориса это был крах, совершенно недопустимая ситуация для юноши из культурной семьи. По его мнению, теперь у Тэйсе была только одна дорога - устроиться разносчиком еды. Впрочем, юноша и работу искать не спешил... В ответ на нервные попытки Мориса поговорить "о том, что пора заняться серьезным делом" он буркал: "Я буду заниматься тем, чем хочу". "То есть бездельем и идиотскими развлечениями на своём "дебильнике", - уточнял Морис. - Все вы пытаетесь изображать "творческие натуры", чтобы придумать оправдание своему уходу от ответственности. Конечно, намного интереснее быть гейммейкером или музыкантом, как этот твой Раэлин, чем просто зарабатывать на жизнь, как все нормальные люди. Вы думаете, будто вы лучше других, чтобы скрыть под этим факт того, что ничего собой не представляете".
   Закончилось тем, что старший брат почти перестал интересоваться им, а Тэйсе днями пропадал в башне старого моста, порой оставаясь в "Москве" и ночами. В таких случаях на следующий день всегда бывал скандал. Морис никогда его не понимал. А в последнее время стал совсем невыносим. Одному из главных негодяев игрушки Тэйсе придал внешний облик и манеру речи Мориса. Ему не хотелось идти домой, в маленькую квартирку в Заостровном квартале. Его дом был в другом месте. Впервые в жизни у него были друзья.
  
   И вот сейчас он должен предать своих друзей. Донести на них.
   Тэйсе прижался носом к холодному стеклу, за которым в мареве метели приглушенно светились фонари.
   В кармане заиграл сигнал меатрекера. Тэйсе осторожно вытащил прибор, стараясь не касаться сенсора. Посмотрел на дисплей и кинул трекер обратно в карман, пытаясь не слушать навязчивую мелодию. Звонил Дэн.
  
   Дэн появился в Москве с полгода назад. Это был тот самый дядя Лёхи, о котором в Москве ходили легенды. Он был намного старше Тэйсе и его друзей. Жёсткая щетина на щеках и нити седых волос, которые нет-нет, да мелькнут в шевелюре, то и дело притягивали чей-нибудь уважительный и полный гордости (ещё бы, иметь в числе друзей такого!) взгляд. А ещё он действительно был руководителем клуба любителей исторической реконструкции времён Империады, и, надо сказать, это хобби накладывало отпечаток на его образ. Глядя на походку Дэна, на его движения - сразу решишь, что этот человек не понаслышке знает, что такое драка. Говорит весомо, чётко - словно наотмашь бьёт. Что ни сделает, как ни посмотрит - одно слово: реальный мужик. Даже то, как руку жмёт, как пепел с сигареты стряхивает... С первого же дня знакомства он стал для пацанов авторитетом. Он приходил в тусовку, курил с ними, угощал пивом, порой рассказывал что-нибудь о своём клубе, неторопливо, многозначительно роняя слова, пересыпанные непонятными названиями и терминами... И каждый из них мечтал, что когда- нибудь, возможно, и ему доведётся взять в руки настоящую винтовку...
  
   Тэйсе слушал мелодию вызова меатрекера и глядел на снег. Как бы ему хотелось, чтобы всего этого не было...
   - Тэйсе!
   Парень повернул голову и увидел Раэлина, поднимающегося по лестнице. Обрамлённое длинными патлами лицо улыбалось. В следующий миг приятель уже тряс его ладонь.
   - Чего ты углюченный такой? И что тут сидишь-то?
   - Да к тебе зайти хотел. Никого дома не было.
   - Здорово. Мои предки в гостях с ночёвкой. Заходи. Хоть на всю ночь оставайся, поговорим хоть, давно ж не виделись. А это не у тебя трекер играет?
   - У меня вроде.
   - А что не берёшь?
   - Да... Так. Это брат, наверное.
   - Ладно, давай, заходи, кончай тормозить.
   Тесный, пропахший старыми вещами коридор, маленькая знакомая столовая. Раэлин синхронизировался, запросил меморесторан7, заказал пива и сэндвичей. Тэйсе забрался на столовую скамейку и подпёр ладонью щёку.
   Как сказать?..
   Раэлин давно не появлялся в "Москве", и они теперь редко общались.
  
   Разносчика еды пришлось ждать довольно долго, минут десять. Наконец в дверь позвонила девушка с курьерской сумкой, едва ли старше Тэйсе и Раэлина. Она положила пакеты с едой на стол, пока Раэлин переводил со счёта на счёт мемоденьги8.
   - Ну, за встречу! - Проводив разносчицу, Раэлин поднял пенный бокал.
   - С ребятами сейчас не общаешься? - спросил Тэйсе.
   - С кем?
   - Ну, с Ильёй и прочими нашими?
   - А-а-а... Не-а, сто лет не виделись. У меня уроки...
   - Всё думаешь стать великим музыкантом? - Тэйсе улыбнулся. Почему-то без иронии не получилось.
   - Почему бы и нет. Мистер Остин говорит, что на это способен любой, кто действительно любит и понимает музыку. Главное - хорошо делать свою работу.
   - Ты просто косишь под Энжи. Хочешь воображать, что можешь быть как он.
   - Как Энжи - не выйдет. Он - особенный. Порой мне кажется, что он вообще не человек...
   - Угу. И гитара - способ приобщиться к этой божественности.
   - Зачем ты так говоришь? - насупился Раэлин.
   - Да потому что из-за этого ты теперь ничего другого знать не хочешь. Думаешь, будто ты лучше других. Чтобы скрыть под этим факт того, что на самом деле ничего собой не представляешь. Ладно, - смягчил Тэйсе, заметив, как изумлённо посмотрел на него Раэлин. - Мы тут все такой фигнёй страдаем, так чего париться?
   - Кстати, - некстати сказал Раэлин, явно желая перевести разговор на другую тему. - Ты на концерт- то идёшь?
   - На какой концерт? - не понял Тэйсе. Он в последнее время вообще не следил за анонсами.
   - Ну, ты даёшь! Завтра "Мастер Снов" же выступает!! Юбилейный концерт! Это будет нечто! Я думал, ты идёшь.
   - А. Да я как-то... Не знал даже.
   - Ну... Не переживай. Я пробью по нашей компании, может, ещё сможем достать тебе билет.
   - Да не, не надо.
   - Да как так? Почему?!
   - Да я... Мне надо в рефлекторе кое-что до ума довести.
   - А... Ясно. - На самом деле Раэлину было не ясно, как можно предать "Мастер Снов", но он решил не высказывать это другу. - Игрушка супер, кстати.
   - Спасибо.
   - А что так вяло-то? Я тут читал, что про тебя пишут: "настоящий прорыв в мире игровой индустрии", "технология будущего", "открытие, которого никто не ждал"... Это же слава, братан!
   - Ну да.
   - Ты не собираешься раскрыть ник?
   - Нет.
   - Что так? Ты же на всю Империю прославишься...
   - Дэн говорит, что не стоит.
   - Слушай, а помнишь, ты говорил, что издательство, которое издаёт Виспериану, вроде может согласиться выпустить игру под своим лэйблом? Ну... Я хотел спросить - как? Продвинулось с этим что-нибудь?
   - Угу. Мы заключили контракт. После Долгой Ночи релиз.
   - Слушай, с тобой точно всё в порядке?
   - А что?
   - "Угу. Мы заключили контракт", "После Долгой Ночи релиз", - передразнил Раэлин. - Империя атакована Тенью, или, может, назавтра объявили о конце света? Его игрушка войдёт в эгрегор, и о ней узнает вся Империя!.. А он говорит об этом так, как будто речь о собеседовании на должность разносчика еды... Да реально - что случилось-то?
   Тэйсе вздрогнул. Вот. Вот сейчас надо сказать.
   - Да... Нарвались на гопников.
   - А-а-а. Ну, это, по идее, не такой уж сложный эпизод прохождения...
   - Ты не понял. Не в рефлекторе, в реале.
   - Че-е-его?
   - Того.
   - Не понимаю. Ты что, бредишь? Какие в реальности гопники? Совсем уже крыша съехала с игрой, а?
   - Блин, Серёга! Ты сейчас говоришь, как мой брат! Я серьёзно! Когда мы сидели в "Москве", пришли какие-то уроды... Была драка. И... Они Лёху... Они его убили, Сергей. Понимаешь?!
   У Раэлина вытянулось лицо. Он не мог осмыслить услышанное.
   - Как... Как так - "убили"?
   - А так... - Тэйсе отвернулся, чтобы не смотреть на ошарашенного друга - такого далёкого от реальности... От той реальности, которая стала его, Тэйсе, жизнью. - Башкой об стену...
   - Владычица... - Раэлин залпом допил бутылку. - Светоносный... Но как... За что? Почему?!
   Тэйсе вздохнул. Всё-таки Дэн прав, когда говорит - вся эта современная гуманистическая обывательщина приводит к тому, что современные мужики стали рафинированными, не приспособленными к борьбе слюнтяями... Вот сейчас его друг просто недоумевает. Недоумевает, узнав о том, что убили его товарища.
   - "За что", - горько передразнил Тэйсе. Он знал, что Лёху убили ни за что - просто треснули головой об стену в драке... А он умер. - Ублюдки они потому что.
   - А что они к вам полезли-то? - Немного помолчав, спросил Раэлин.
   Тэйсе дёрнул плечами.
   - Что, "Землю" не читал? Не знаешь, с чего гопники лезут?
   Раэлин опять недоверчиво посмотрел на приятеля и тихо сказал:
   - Тэйсе, да опомнись ты. Нет в Империи никаких гопников. Уже много лет...
   - Значит, есть, - упрямо буркнул Тэйсе.
   Он прикрыл глаза, глотнув ещё пива. Вспомнился вчерашний вечер.
  
   Они с Лёхой должны были проставляться ребятам. Собирались отметить заключение контракта на издание игры. Встретиться договорились в "Москве". Может быть, последний раз: скоро у них будут такие деньги, с которыми им будут открыты самые крутые фэндомские клубы Эрендера...
   Тэйсе с пацанами сидели на ступеньках полуразрушенной лестницы и курили, когда вбежал возбуждённый Лёха.
   - Братаны, у нас гости! Кажись, сейчас с гопниками общаться будем!
   Они всей командой как раз только что проходили жёсткий квест в рефлекторе и были на взводе после драки.
   - Ты уверен, что это гопники?
   - Как вылитые! Отребье какое-то из предместья. Такие только и смотрят, кого бы нагнуть. Ну да не на тех нарвались!
   - Да, не на тех нарвались, - поцокал языком Антон.
   - Ща мы их порвём, пусть заходят, - потёр руки Андрей.
   Несколько дюжих парней не заставили себя долго ждать - заявились. Друзья тут же взяли их в круг - как частенько делали в рефлекторе.
   - Вы чего тут забыли, уроды? - крикнул Лёха.
   Парни уставились на них - преотвратнейше, как виделось Тэйсе.
   - Ты чего, приятель? - поинтересовался один из них, высокий крашеный блондин.
   - Я тебе не приятель, гопота, это наша территория, наше место, понял? Давай вали отсюда, пока цел!
   - Ребята, они чего, обкурились леврандского листа, что ли? - спросил крашеный у своих.
   - Может, с Монадера сбежали, - предположил один из его приятелей.
   - Сам ты с Монадера! - крикнул Лёха. - Видно же сразу - дегенерат!
   - Валите, отсюда, не слышали? - вступил Андрей. - Это наша земля!
   - А, "земляне"! - Белобрысый не так понял последнее слово - впрочем, всё равно попал в точку. - Нигде от них проходу нет. Теперь везде эти обдолбанные психи.
   - А ну валите отсюда, гопники позорные! - выкрикнул Лёха.
   - Ты что, опух? - завёлся крашеный. - Эй, ребят, давайте им покажем их гопников, чтобы впредь не заигрывались? Поколотим их - чтоб языком не трепали!
   - Я же говорю, это гопники! - завопил Лёха и налетел на белобрысого.
   Следующие несколько минут Тэйсе помнил смутно. Он оказался рядом с Лёхой, белобрысый ударил его, он пытался бить в ответ... Лёха рядом размахивал пистолетом. Раритетный пистолет был подарком Дэна, и Лёха им очень гордился... Пистолет вроде как не стрелял боевыми, но Лёха постоянно таскал с собой антуражную игрушку. "Оружие", говорил уважительно, закладывая за пояс. "Оружие" Лёхе не помогло. Тот парень был старше и крепче Лёхи. Он перехватил пацана и ударил его головой об стену...
  
   Тэйсе сделал большой глоток пива. Он боялся, что сейчас хлынут слёзы - ещё не хватало реветь.
   - О, Светоносный, Владычица, Небесная Дева и Создатель, - пробормотал Раэлин. - А что полиция?
   - Мы не обращались в полицию, - вздохнул Тэйсе, вертя в руках пистолет. Он не знал, как так получилось, что именно он тогда его подобрал. - Лёха.. был... Был племянником Дэна, и Антон сказал, что сначала надо сказать ему...
   - Их поймают. Сохранились же мемослайды в памяти ребят, да и биокоды...
   - Не знаю...
   "Нет. Знаю. Антон всё рассказал Дэну, а Дэн сказал... Дэн сказал, что не надо никакой полиции... Никакого Монадера. Нет... Он сказал, что всё это - не для нормальных мужиков. Он нашёл по социальной сети ТРИПа координаты тех парней и вызвал их на драку - пятеро против пятерых. Сегодня мы должны встретиться в предместье, возле Старого Моста. Всё происходит как в нашей дурацкой игрушке, да. Помоги мне, Раэлин, мы должны остановить это. Такое не должно происходить...".
   Надо сейчас всё это сказать. Просто открыть рот и сказать. Скорее всего, Раэлин скажет, что нужно пойти в полицию. Их успеют остановить... Тех парней просто арестуют и будут судить по закону. Но и у ребят будут неприятности... И получится, что он, Тэйсе, в этих неприятностях виноват - он всех заложил. А уж что скажет Дэн...
  
   "Если б знали вы, как больно
   Ангелам смотреть на грешный мир...", -
  
   Высокий голос Энжи, вокалиста "Мастера Снов", сообщил, что меатрекер Раэлина ждёт синхронизации. Раэлин вытащил из кармана пластинку и положил на ладонь, синхронизируя Поле со своим сознанием.
   - Привет, - ответил Раэлин, по привычке вслух. Все говорят по меатрекеру вслух, хотя достаточно просто подумать фразу... - А, у меня, да. Позвать?
   Он кивнул Тэйсе.
   - Это Дэн. Он до тебя достучаться не может, хочет сказать что-то срочное.
   Делать было нечего. Тэйсе неохотно протянул руку. В ладонь скользнула пластинка меатрекера. В мыслях немного "поплыло", перед мысленным зрением возник образ Дэна, запахло его сигаретами.
   - Дэн...
   - Где тебя носит?
   - Дэн, я...
   - Всё ты можешь. Только вот давай без внезапных приступов неизвестной болезни, умерших тётушек и грозных братьев. Ты мужик или нет? Жду.
   Синхронизация прервалась.
   Может, это и к лучшему? Может, это судьба - ему просто не дали шанса возразить, не дали вставить слова, отказаться...
   - Что там такое? Дэн обратился в полицию?
   - Да... Всё нормально. Ладно, я пойду.
   - Давай... - Протянул растерянный и расстроенный Раэлин. - Ты там звони, хорошо?
   - Хорошо.
   Тэйсе допил пиво, натянул в коридоре ботинки, пожал руку Раэлину и вышел на улицу.
   Прошёл с десяток шагов. Остановился у фонаря.
   Достал меатрекер и быстро, так, чтобы не передумать в процессе, положил на ладонь. Дождался синхронизации. Вызвал Мориса. Брат сейчас должен как раз вернуться с работы. В мозгу заиграла нежная классическая мелодия. Тэйсе, сплюнув, стал ждать ответа. Он решился. Сейчас он всё расскажет брату. Плевать, что тот наорёт, плевать, что обзовёт его, а потом прочтёт суровую отповедь. Главное - брат что-нибудь сделает, что угодно, что-то, что помешает произойти тому ужасному, что - Тэйсе чувствовал - произойдёт сегодня ночью. Может быть, Морис позвонит в полицию... Нет, лучше - позвонит Дэну и поговорит с ним... Или хотя бы скажет ему, Тэйсе, как правильно поступить... Да... Старший брат обязательно всё уладит... Он заставит его поступить правильно...
   Мелодия продолжала играть. Когда она закончилась, Тэйсе разсинхронизировался, перезагрузил меатрекер и синхронизировал его ещё раз. А потом ещё.
   Падал снег. Горели фонари. Плакала скрипка запрограммированной мелодии. Брат не отвечал. У Тэйсе замёрзли руки. Но он всё вызывал и вызывал Мориса, пока пальцы держащей сенсор руки не закоченели совсем. Тогда он бросил прибор в карман, поймал дикрадилижанс и отправился в предместье.

3 Ллэйд - один из стилей в музыке Империи описываемой эпохи. Близок пауэр-металу.
4 Мемослайд - образ, сочетающий в себе визуальную, звуковую, тактильную, вкусовую информацию. Мемослайд доступен через ТРИП, как фото или музыка - через Интернет. Помимо того, что мемослайды генерируются любым человеком при переживании какого-либо момента, их можно программировать с помощью определённого набора мемов, символов, паттернов. Этим занимаются мемомейкеры (или мемопрограммисты) - люди, создающие "сны наяву".
5 Илипинг - техника коррекции илипа (индивидуальное локальное информационное поле), в основе которой лежит замена негативных мемослайдов в сознании человека позитивными. Илипинг-центр - учреждение, специальная клиника, в которой можно получить услуги илипинга.
6 Мемофильм - это последовательная лента мемослайдов. Иными словами, это кино, в котором задействованы все 5 чувств человека. Человек проживает ситуацию максимум реалистично.
7 Меморесторан - ресторан, работающий с мемозаказами (т.е. с заказами через информационное поле).
8 Мемоденьги - условные денежные единицы. С помощью мемоденег осуществляются операции купли-продажи через Информационный Банк, в котором у каждого жителя Империи есть свой счёт. Деньги на физических носителях в Эрендерской части Империи к моменту повествования уже довольно давно изъяты из употребления (в Ламбитской Марке, по старинке, они ещё, правда, используются).
  
   33 Йат, Мыс Ветров, Ламбитская марка, континент Астраана
  
   - Так простую или нашу? Ну? Пошевеливайтесь, не видите, вот-вот снег повалит? Сейчас в шторм угодить не хватало. В двух милях от Затерянных. - Лоннэ Синяк, потянув носом, принюхался к ветру, который, заметно крепчая, туго надувал парус байдары. Пахло снегом.
   - Хлебало своё заткни, - огрызнулся Стура, кормщик. - Вот накликаешь сейчас. Нашу давай.
   - Мы ещё не ушли так далеко, - возразил Синяк.
   - И не уйдём, - отрезал кормщик. - Не в такую погоду.
   - Здесь нас могут сцапать, - не унимался Синяк.
   - А ты думал, тебе работа будет сладкой, как меарийское касание? - резко, как и всегда, обозлился Стура. - Ни тебе риска, ни тебе подстав?
   - Нашу, нашу, - заорали все остальные. - Кто в такую погоду патрулём пойдёт? Не смешите.
   - Береговую охрану не видели?
   - Говорят же тебе: чисто!
   - Ну, а Неприметные? - чуть помолчав, проговорил Синяк. Он был старшим из рыбаков, собравшихся на байдаре.
   Пара парней опасливо окинула взглядом подельщиков.
   - Я тебе что, тупой? - заорал Стура. - Я пошёл бы на дело, если б за нами был хвост?
   - А их не распознаешь порой, - не унимался Синяк. - Мне вот встречная лодка не понравилась. Неприметные, ты же знаешь - не отдыхают ни в праздники, ни по святым дням... Нюх у них на нашего брата. И с непогодой они неразлучны, как Шэйллхэ и Ллхаймэ.
   Стура посмотрел на старика как на умалишённого.
   - Может, ты ещё и Манона помянешь? Нашу забрасывай, давай, работай.
   "Нашей" у браконьеров называлась мелко плетёная сеть. Использование её было строго запрещено уставом губернатора Марки. Пойманным на отлове молодняка грозило навсегда распрощаться с морем: их ждали долгие годы благородного труда на белых каменоломнях Чисавео.
   В море упали первые хлопья мокрого снега. В воду поползла мелкая сеть. Лоннэ Синяк, боязливо оглядывающийся по сторонам, тихо бормотал мантру. "Может, ты ещё и Манона помянешь?" Вот тебе и привет... Вот молодёжь пошла... Во времена молодости Лоннэ бывали ушлые ребята, бывало, ходили в море и с мелкой сетью. Бывали и такие, что похвалялись в кабаках, как обвели вокруг пальца береговую охрану и даже самих Неприметных - последнее-то уж, поди, было брехнёй... Но чтобы вот так запросто упомянуть имя Манона, Владыки Морей, да ещё с небрежением, да на воде, да накануне шторма... Ой, дурно... Нет, таковских во времена Лоннэ не было. Но теперь молодёжь всё борзее и борзее... Слишком уж много стало на рейде кораблей из окаянного Эрендера. Тамошние люди, известно, муторные - не чтят богов, не знают Веды, и глядят так, будто бы они хозяева всего на свете... Вот и совращают молодых дурными своими речами и манерами - дошли теперь до того, что имена богов произносим в насмешку...
   Лоннэ вздохнул виновато. Почитаешь богов - так почитай, живи по Веде. Так ведь нет же. Слаб человек, когда речь о золоте. Стура платит ему, бывшему лоцману, куда щедрее, чем честные промысловики: ведь у Стуры особый интерес к этим опасным водам вблизи рифов Затерянных Островов, где меньше шансов нарваться на патрули. И он, Синяк - сегодня мелкую сеть забросил, завтра будет молиться, каяться... А послезавтра - по новой в море. Всё не чисто, всё половинчато... "Завяжу, - в который раз решил Синяк. - Точно завяжу. Не к добру сегодня вышли, ой не к добру...".
   А море, казалось, потворствовало молодчикам: сеть отяжелела быстрей, чем обычно, да как потянула вниз!..
   - Ребята! - завопил Синяк, - Тянем, тянем, да скорее, мать вашу! Крупняк!!
   - Большая рыба! - подхватил кто-то. - Все сюда! Ну, взяли!
   Сеть шла плохо. Глаза у рыбаков разгорались всё ярче, лихорадочнее. Наконец в воде показалась тёмная масса туши. Лоннэ и его товарищи налегли изо всех сил... И вот содержимое сети вывалилось на дно байдары. Кто-то из парней грязно выругался, Синяк, побледнев, сотворил рукою защитную мудру сакрима Мэам: то было неподвижное человеческое тело.
   - Утопленник, тьфу! - сплюнул Стура, пнув ногой труп, опутанный чёрной морской травой. Лежащий на боку мертвец перевернулся навзничь.
   Утопленником оказался совсем молоденький юноша, почти мальчик - лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Солёная вода и рыбы ещё не успели повредить тело. Сердце у Лоннэ Синяка непривычно сжалось от жалости: паренёк был симпатичный. Мертвенная бледность, оттенённая чернотой волос, настолько ему шла, что казалась для него естественной. Утонувший был ламбитом: узор инициатических татуировок обвивал обнажённые руки и плечи. В несколько охватов вилась морская змея - знак бога Манона. Лоннэ печально усмехнулся: бог-покровитель, похоже, сыграл со своим юным адептом злую шутку... Старик опять поспешно сотворил мудру - отгоняя богохульную мысль. Вот только что же Манона кормщик помянул нечестиво. И на тебе... Совпаденье ли?
   "Интересно, из какой общины мальчишка и каков род его занятий?" - Думал старик, приглядываясь к татуировке. В канве замысловатого узора вились сакримические иероглифы. Вот Алле - первый иероглиф, который молодой ламбит вплетает в свою первую татуировку в день выбора имени; вот Бэй, Гидес... Вот Дэйн - знак официального принятия в общину; а вот и печать Вэддана, которая ставится после посвящения в знание Веды. Древо Джао говорит о том, что юноша уже нашёл своего избранника или избранницу, или избранников, а Синхх указывает, что человек уже успел выстроить собственную пэлу или поступить на службу... И тут, читая узор дальше, Синяк удивился: он разобрал в хитросплетениях рисунка начертание знака Тиэррэ. Слишком молод паренёк для опыта, за который даётся иероглиф Великого Учителя. И уж тем более - для следующего: знак Ууны, Странника, красовался на коже, продолжая ленту иероглифов, обвивающих мускулистую руку. Не может быть! Носить такое "украшение" простым людям не допускается: знать, мальчишка-то был учеником ведуна? Айко, Ллэйд, Мэам... Синяк пригляделся и присвистнул: сакримический ряд, обвивая руку петлёй, продолжался! Сердце старого лоцмана ёкнуло. Мэам - вэдданский знак, лишь посвящённые ведуны его носят. Не ученики. Но когда успел паренёк... Нет, что-то явно не так. Следующий иероглиф - Наин - рисуют лишь ведуны, прошедшие особую магическую инициацию. И лишь им положены дальнейшие иероглифы ряда - Коин, Йат, Церро, Ферро... Лоннэ не был близок с ведунической наукой, но немало пожил на свете и знал: чем больше иероглифов - тем старше и возвышенней ведун. У бывшего лоцмана путались мысли, а глаза читали дальше: Чуут, Хоурэ, Эшш... А вот Меа, Кристалл, Великое Зеркало. Что за бесовщина! Да не может такого быть!! Но и Меа, последний иероглиф алфавита, не был последним знаком в рисунке: по обратной стороне руки, теперь уже спускаясь к запястью, сакримические иероглифы вились в зеркальном, обратном порядке. Эшш, Чуут, Ферро, Церро, Йат, Наин, Коэн, Мэам, Ллэйд, Айко... Синяк нагнулся и, пересилив себя, дотронулся до мертвеца. Приподнял бесчувственную руку, стряхивая с неё водоросли. О, великие боги! Ууна, Тиэррэ, Синхх, Джао, Вэддан...
   - О, погоди-ка.
   Заплывшие глазки Стуры засверкали: на трупе блеснуло что-то белое. Он оттолкнул старика и принялся распутывать водоросли, скрывающие шею и грудь утопленника. Бранясь сквозь зубы, он пинком развернул тело, рука юного духовидца откинулась, обнажилось запястье... Старый лоцман вскрикнул: татуировка обвивала запястье, замыкая круг. Это вытатуированное кольцо - Браслет Неназываемого. Знак Утраченного Иероглифа, символ Сокрытого Бога, первый и последний в сакримическом круге, замыкающий начало и конец. Синяка захолонуло ужасом.
   А кормщик распустил ленты ассари9 на груди мальчишки. Он не обманулся: на шее юноши красовалось жемчужное ожерелье. Камни были великолепны: крупные, как на подбор, сияющие.
   - Хорошая рыбка, - осклабился Стура.
   - Стой! Не трогай! - Крикнул лоцман. Но было поздно: Стура ухватил нитку ожерелья.
   В тот же момент его запястье сжала бледная рука утопленника. Глаза мертвеца распахнулись - сапфирно-синие, они горели страшным, нечеловеческим, бездонным взглядом.
   Рыбаки прянули в разные стороны. Кто-то свалился за борт, кто-то бросился туда сам. Лоннэ Синяк упал на колени. Краем зрения он видел, как валится на дно лодки кормщик Стура, и почему-то знал - то не обморок.
   В один миг перед Лоннэ пронеслась вся его жизнь: вот он снова был мальчишкой, сидящим, скрестив ноги, на песке, среди детей, собравшихся вокруг общинного ведуна, который толковал им Веду... Прошли в мыслях все бесчисленные выходы в море, и короткая служба в порту, и даже один поход на барке двинэйских контрабандистов... Вспомнились все нечестивые ходки в море. Все молитвы, все клятвы... Все мечты о праведности, которые рушились в прах, как только вырисовывалось выгодное дельце, все минуты неловкого молчания, когда лихие подельщики позволяли себе оскорблять духов и богов...
   Старый лоцман поднял глаза и встретил бездонно-синий взгляд.
  
   Мёрэйн медленно сходил Сверху Вниз, и спутанная мешанина мыслеобразов, звенящая в сверкании Ти, потихоньку отступала, распадалась на голоса эгрегоров, голоса различных эпох и различных миров, на голоса отдельных людей. Наконец он облёкся тихим сумраком Сэйда, и реальность вокруг стала плотной, появились очертания вещей, а голоса разделились на дальние и ближние. Дальние стали неразличимы для слуха, ближние - голоса унов, морских духов, голоса ветра и голоса браконьеров с потерпевшей неподалёку крушение байдары - звучали отчётливо.
   Поделом. Хоть Мастер Стражи и считает, что тратить столько энергии на запугивание браконьеров - глупость, Мёрэйн знал, что такие вещи куда действеннее, чем банальный арест и каторга. Он всегда позволял спастись одному из членов экипажа. Тому, кто, полумёртвый от ужаса, расскажет о случившемся на берегу.
   Сумрак Сэйда рассеялся, и мягкие, текучие сэйдамы вещей растаяли в твёрдости линий материи. Мёрэйн сошёл в своё плотное тело, которое оставил на песчаном полу грота. Холодный, шелковистый песок. Воздух пахнет морской солью. Гул прибоя.
   Он открыл глаза. Тёмные стены почти куполообразно сходятся к потолку, белый песок на полу повторяет рисунок, оставленный морскими волнами на отмели. Это одно из излюбленных тайных мест Мёрэйна. Здесь можно уединиться и предаться тишине. Здесь можно поработать спокойно и сосредоточенно.
   Но сегодня было тревожно.
   Видения. Видения терзали его разум - как никогда за последние три антавы10, прошедшие с окончания Войны.
   Как всегда после перехода по уровням Меа, тело казалось немного чужим, а пять человеческих чувств, подавленные меарийскими, упорно не желали приходить в норму: песок был прохладным, но не настолько, насколько он должен быть в середине зимы, а дневной свет, падающий лучами сквозь щели в каменном потолке пещеры, сиял, наоборот, чересчур ярко - так, как его никогда не воспринимает человеческий глаз. Он вышел из грота на узкий скальный карниз. Белая скала под ногами отвесно обрывалась в море. Далеко внизу кипели волны, над отмелями с криком кружились морские птицы, бросаясь в воду. Внизу стлалось море, обнимая мыс, и там, где оно расходилось, направляя одну вереницу волн южнее, а другую - северней, кипели гигантские буруны: далеко в море простиралась знаменитая отмель смерти - Затерянные Острова. Зоркий глаз мог различить на грани видимости тёмную точку близ одного из рифов - обломки злосчастной браконьерской байдары.
   Северней, по левую руку, раскинулась широкая бухта Сильвеарены, по ту сторону которой, резко очерченный на фоне идущего с севера штормового фронта, виднелся Мыс Благословенного. Низкое солнце горело в разорванных облаках, заливая тревожным светом базальтовые срезы стены Лиит, обрамляющей бухту. Здесь и там с утёсов, изрезавших край плато, срывались сверкающие ленты водопадов - то стремились в море реки, падающие из бесчисленных каньонов Ламби. Все их превосходил по мощи и красоте один, самый большой водопад в глубине широкой дуги залива, ровно посередине между двумя мысами. Этот водопад делил побережье на две части. Там, под водопадом, между чёрной стеной утёсов и морем, белокаменно раскинулась Сильвеарена. Последний, неверный луч солнца, пробившийся сквозь пылающий разрыв в тучах, вспыхнул на золотом шпиле храма Матери Мира. С такого расстояния город смотрелся маленьким, хрустальным, невесомым - словно игрушечный замок, пристроившийся меж двух отрогов, в дельте реки. Отсюда казалось, будто город стоит прямо у подножия водопада, купаясь в лучах переменчивых радуг, играющих на фоне скал.
   В последнее время прибавилось работы. Воины Неприметной Стражи за общей трапезой рассказывали о лихих вещах: неприкасаемые задираются к честным людям, приезжие из Эрендера творят всякие непотребства, и за ними нужен глаз да глаз... Браконьеры совсем обнаглели. Эти молодчики, оказалось, не чтят ни богов, ни сакримы, святые дни месяца не помнят, и даже мертвеца обобрать не стеснялся никто, кроме одного старого лоцмана...
   Мёрэйн обессилено уставился на панораму отмелей, и непослушная чёрная прядь упала на лицо, заслоняя глаза от скупого света в разрывах предштормовых облаков.
   Он раздумывал о том, как редко встречаются ему красивые человеческие лица. Сегодня он видел красивое лицо человека впервые за долгое время. Это было лицо старика, искренне сожалевшего о кривде - не из страха за себя, а из внутреннего ощущения того, как надо жить, из раскаяния в своих изъянах, мешающих ему жить именно так. Собственно, ради этого старого лоцмана Мёрэйн и затеял всё представление. Куда чаще он ограничивался тем, что просто навевал браконьерам сны - такие, после которых даже циники становились суеверными и в праведники живо обращались... Но Лоннэ Синяк был из тех, с кем можно работать. Он на всю жизнь сохранит память об этой встрече. И через него на побережье родится новая легенда, которая освежит в людских сердцах уважение к Веде и страх перед неправедными делами...
   Этой осенью не явил себя сакрим Мэам. Дурное предзнаменование, издревле предупреждавшее людей о неприятностях и испытаниях. 159 лет подряд, со времён самой Войны, Серебряный Крест показывался в осеннем небе каждый год: порой - на двое или даже трое суток, а иной раз - на пару часов, но каждый год ведуны Ламби, жрецы Левранда, священники Эрендерской Единой Церкви и настоятели монастырей различных сект - все на свой лад совершали богослужения в честь Сияющего Бога. Напрасно в этот год они совершали приготовления. Напрасно...
   Ведуны хмурились и качали головами. Даже Неприметные мрачно шептались, глядя на небо. А уж после того, как в начале месяца Йат скончался старый Мастер Стражи, - и вовсе сникли. Смерть любимого главнокомандующего была внезапной и глубоко потрясла всех. Мёрэйн особенно тяжело переносил расставание с другом. Вдобавок старик не успел назначить преемника, и на посту Мастера Стражи его сменил человек не слишком симпатичный - бывший комендант пограничной базы Эмокабэ, мастер Гоода. Чаще, чем обычно, Мёрэйн отлучался теперь с форта, чтобы побыть наедине с морем. Шторма месяца Йат в этом году были особенно свирепыми - то и дело бросались они на побережье, обрушивались на белые стены форта, глухо гремели в скалах... Море волновалось. Море негодовало. Море чувствовало что-то - что-то такое, что до поры было неведомо Мёрэйну. Но Мёрэйн привык доверять морю.
   Мёрэйн подставил холодному зимнему ветру, наполненному морской влагой, лицо и обнажённые руки. Провёл пальцами по предплечьям, словно гладя изгибы вытатуированной змеи, и с силой стряхнул руки над пропастью.
   Пора возвращаться на форт. В полдень начнётся церемония Прошения о вступлении в Стражу. Провести её надо засветло. Мастер Оррэ Таита в отлучке, так что его, Мёрэйна, присутствие необходимо. Комендант, должно быть, уже заждался его...
   Вернувшись в грот, Мёрэйн прошёл в глубину, к самой дальней стене, и пробрался в узкую щель между камней. За нею была другая пещера. Почти половина этого второго помещения была залита водой. Мёрэйн нырнул в подземное озеро. Единственный путь из внешнего мира в его Грот - помимо, разумеется, пути по воздуху, которым проникнуть сюда могли лишь вездесущие духи - вёл через лабиринт подводных пещер.
  
   Форт Гира Моона был самой древней и самой главной базой Неприметной Стражи Ламби. Он был построен на заре колониальной эпохи, когда Стража только начинала свою славную историю. Место для форта было выбрано как нельзя более удачно: Мыс Ветров, южный из двух скалистых громад, замыкающих бухту Сильвеарены, далеко выдавался в море, подобно окаменевшему хребту гигантского зверя. Утёсы чёрного базальта с выходами белого камня здесь были выше, чем обрывы плато в других местах, и форт господствовал над всем побережьем. Вправленный в скалу, как алмаз в оправу, и скрытый среди гигантских руин древнего моронского города, он царил над Сильвеареной уже без малого шесть тысяч лет. Никто, кроме Неприметных и некоторых ведунов, не приближался к форту: моронские руины были древним местом силы, а от баз Неприметной Стражи обычные жители старались держаться подальше.
   Задние ворота форта были, как всегда, заперты изнутри. Когда Мёрэйн подошёл, они гостеприимно распахнулись под его взглядом и сами собой захлопнулись за его спиной. Молоденькие караульные, застигнутые врасплох, запоздало встали навытяжку. Мёрэйна обдало волной их эмоций, мыслей и ощущений. Один из постовых думал о предстоящей церемонии: просить о вступлении придёт кто-то из его родственников. Второй мучился последствиями неумеренных возлияний, совершённых вчера вечером... Оба при появлении Мёрэйна забыли о своих проблемах. Мёрэйн усмехнулся.
   - Давно пора бы привыкнуть.
   - Так точно, вэддан, - отчеканили караульные в один голос.
   - Всё спокойно?
   - Так точно, вэддан.
   - Церемония Прошения вот-вот начнётся, - раздался из-за угла сухой старческий голос, и с боковой лестницы сплыл мастер Гоода - крепкий бородатый старец в голубом шёлковом ассари. Часовые замерли как статуи.
   - Мы уже думали, что потеряли вэддана, - говорил мастер Гоода, по обыкновению, немного в сторону, не глядя на Мёрэйна прямо. - Вэддан, без сомнения, был занят очень важным делом, не требующим отлагательства настолько, что ради оного возможно пренебречь церемонией.
   - Если мастер Гоода обратит внимание, церемония ещё не началась, - в тон старику сказал Мёрэйн, только не разжимая губ: часовым не следовало слышать, как кто-то смеет перечить Мастеру Стражи.
   - Мне следует оставить Мастера и предаться медитации, - произнёс он вслух. - Церемония скоро начнётся.
   Что бы там ни говорил главнокомандующий, приготовления, которыми был занят с утра гарнизон форта, не касались Мёрэйна. Его задача на церемонии Прошения была предельно проста - внимательно заглядывать в глаза каждому из кандидатов и читать их мысли. Духовные практики, как знал Мёрэйн, были хорошим предлогом отвязаться от общества Мастера в таких случаях. Было ясно, что старик, будучи хорошим воином и командиром, напрочь не разбирается в искусстве работы с Меа. Так что на время, оставшееся до начала церемонии, Мёрэйн был избавлен от назойливого общества главнокомандующего.
   Но его общества искал, как выяснилось, не только мастер Гоода.
   Мёрэйн шёл по внутренней галерее второго яруса, направляясь в свою келью, когда ощутил взгляд в спину. Скользнуть с плана физической реальности в Сэйд хватило, чтобы на каменной кладке галереи перед ним вырисовалась тень. Тень лежала почти возле его ног и шевелила ушами. Уши были острые, расширяющиеся книзу... Как только он на них посмотрел, к ним тут же добавились рожки, состроенные из двух мясистых длинных пальцев лапы, которую тень поднесла к голове, а вторая лапа тени приветливо отсалютовала Мёрэйну. Обернувшись, Мёрэйн поднял взгляд: над ним возвышалась верхняя стена форта, венчающая второй ярус, а над стеной высилась восьмиугольная восточная башня. Мёрэйн быстро поднялся по витой башенной лестнице.
   На верхней площадке сидел, скрестив ноги, сэйдам11 некоего существа.
   Это существо показалось бы странным любому, кто никогда не видел представителя расы каладэ.
   Приземистое, коренастое, кажущееся пухлым из-за хасмы - сплошного слоя мягкого, очень короткого, но густого ворса, покрывающего кожу на всём теле, отчего все очертания, углы, изгибы выглядели сглаженными, а короткие пальцы лап - невероятно толстыми. Покрытый хасмой круглый череп венчали острые, расширяющиеся книзу уши, из-под лишённого бровей ровного лба глядели большие, овальные, слегка фосфоресцирующие глаза. У каладэ, который в данный момент взирал на Мёрэйна, они были ярко-зелёные, а хасма - буро-рыжего оттенка. Облачено существо было в ассари лилового цвета, означавшее принадлежность каладэ к касте двинэа - "недокаладэ", то есть тех представителей расы, которые не встали на Путь или пренебрегли им (как было в данном случае). К лиловому, впрочем, добавлялись тёмно-багровые пятна - словно двинэа стремился ещё больше подчеркнуть этот знак своего падения.
   - Роу! - Мёрэйн скользнул в Сэйд и крепко обнял поднявшегося ему навстречу друга. - Владычица и сакримы, какими судьбами?
   В отличие от обычных людей, Мёрэйн не видел разницы между тем, чтобы общаться с кем-то при помощи органов слуха, зрения и осязания, и общением с кем-либо, находящимся вне физического тела. Для любого (или почти любого) из воинов Неприметной Стражи, если бы кто-нибудь из них поднялся сейчас на башню, происходящее виделось бы так: вэддан Мёрэйн стоит один посреди площадки, взгляд его неподвижен и сосредоточен на чём-то отсутствующем, губы шевелятся, не издавая ни звука, руки подрагивают или жестикулируют.
   Когда перемещаешь восприятие реальности в Сэйд и видишь мир через свой сэйдам - многое иначе и куда проще.
   Мёрэйн обнимал приятеля, внимательно и с радостью приглядываясь к нему. Двинэа, в отличие от большинства мужчин-людей, был почти одного с ним роста - лишь слегка приземистее. Как и всегда, от него лучами во все стороны плескали весёлость, сытость и плотское удовлетворение.
   - Ты поступаешь неосмотрительно, дружище, - улыбнулся Мёрэйн. - В кои-то веки вылазка в Сэйд - и так промахнуться! База Неприметной Стражи - не самое лучшее место для двинэйского контрабандиста.
   - Если я не вижу кайфа шляться вне физического тела с тобой под ручку, как сентиментальная девственница - это ещё не значит, что я заблудился, - мотнул головой двинэа, без запинки мысля по схеме человеческого рацио12. - Так говоришь, будто люди могут видеть в Сэйде.
   - Здесь есть ещё мастер Оррэ Таита.
   - А, этот маленький разбойник. Давненько с ним не виделся. Помню, как качал его на руках, когда заходил в гости к его мамаше. Он нравился мне куда больше, когда был двинэа. Голубой ему не идёт, так ему и передай...
   - Ты всё за своё. А между тем тебе бы пора подумать о Пути Возвращения.
   - Мой Путь крив, но не настолько, чтобы меня поучала недовысушенная мумия представителя отсталой расы, - закатив глаза, провыл Роу и тут же расхохотался. - Лучше подумай, чем занимаешься ты. Подкидываешь браконьерам свой малоубедительный труп - в этом теперь заключаются твои должностные обязанности?
   - Ты подзабыл человеческий за сотню лет в Тени, дружище! - засмеялся Мёрэйн. - "Должностные обязанности"! О, Звезда, Роу, где ты нахватался таких слов?! Вообще-то, мой труп был очень даже убедителен. Что поделаешь. Мои трудовые будни.
   - Думаю, ты будешь не против разбавить их чем-нибудь, - подмигнул двинэа.
   - И что это значит?
   - Что значит? А то, что моя бренная тушка валяется в Морской Жемчужине, в порту Сильвеарены, - Роу махнул лапой в сторону виднеющегося вдали города, - и жаждет более материальной встречи с тобой - например, такой, при которой можно будет залить в неё что-нибудь, а?
   - Так ты пришёл из плаванья, старый засранец!
   - Наконец-то дошло, - проворчал Роу. - Вчера вечером поставил старушку в гавань.
   - Старушку? - Переспросил Мёрэйн, не поверив ушам. "Старушкой" Роу называл только один из своих кораблей - "Фиалку Фёроэна". "Фиалка" была любимым судном Роу. Мёрэйн ещё помнил её под парусом, потом - на пару. В Сильвеарене подсмеивались над Роу, методично перестраивавшим корабль под требования меняющегося мира, но двинэа наотрез отказывался сменить его на более современный. Однако несколько лет назад с "Фиалкой" случилось несчастье - бедняжку затёрло льдами в Теневом море. Тогда Мёрэйн тропами Сэйда навещал друга: единственный раз на его памяти Роу горевал безутешно.
   - Ты хочешь сказать, что построил копию "Фиалки"? - Недоверчиво спросил Мёрэйн. Он знал, что Роу не пошёл бы на такое: не доски делают корабль особенным, а его ти13, которое, как и у живых существ, неповторимо.
   - О, нет, - усмехнулся двинэа. - Но в Тени у меня нашлись друзья, которые кое-чем были мне обязаны. Там знают способы достучаться до Ти-Поля. Достаточно было сколотить корабль - а уж мои кореша позаботились о том, чтобы соединить тушку с ти моей девочки. Совсем такая, как была при жизни! Со всеми потрохами, со всеми царапинами и даже с парочкой призраков в трюме.
   - Что? - Заинтересовался Мёрэйн. - Восстановление по ти-слепку?! Но это же засекреченная технология... Должно быть, твои Теневые друзья очень крепко были перед тобой в долгу. Наши Соседи не слишком любят светить перед кем-либо своими знаниями...
   - Они ещё и добавили кое-что, - счастливо улыбнулся Роу, пропустив фразу мимо своих больших ушей. - Теперь ни одно судно в Световом Поясе не сможет перегнать мою малышку! Но я всё о своём да о своём. Давай, рассказывай, что у вас тут нового. Я тут совсем отстал от жизни.
   - Да рассказывать особо нечего, это единственный недостаток благополучной эпохи, - улыбнулся Мёрэйн. - Империя процветает. Раны Войны наконец удалось залечить окончательно. В Эрендере уже пару антав как умолкли последняя национальная рознь и завершилось слияние религий. Преступность упала так сильно, что пришлось сократить до минимума полицейские штаты. Наука и техника развивается семимильными шагами. И, да - человек наконец-то открыл, что такое Меа, официальная наука обнюхала его, облизала, призадумалась и дала добро на разработки синхронизационной техники. Теперь люди научились подключаться к инфополям и с помощью составления паттернов выполнять несложные операции по воздействию на материю. Создавать дикраполя, к примеру. Ещё до всех дошло, что индивидуальное информационное поле формирует реальность. Разработали илипинг - методику, с помощью которой можно корректировать своё личное инфополе. Больных людей стало в сотни раз меньше. И, как ты понимаешь, больных не только физически... Преступность упала ещё ниже. Ну, Соседи так этим впечатлились, что приняли нас в Содружество Развитых рас... Но уж об этом-то ты знаешь.
   - Ещё бы не знать. - Двинэа помахал ушами. - Половина Тени чуть не рехнулась. Кое-кому было очень не по вкусу вступление Империи в Содружество.
   - Ага. Слышал, в Тени по-прежнему идут дебаты между Ацеийи и другими фракциями...
   - О чём на этот раз?
   - Лики Владычицы, да о чём ещё они могут спорить? Всё о том же - стереть человечество с лица планеты или нет. Пока что лоялисты ведут, и лично меня, несмотря на всю мою мизантропию, это скорее радует...
   Роу поморщился.
   - Они говорят об этом ровно столько, сколько существует человечество, - проворчал двинэа. - Таковы мороны.
   - Мороны бывают разные, - пожал плечами Мёрэйн.
   - Да, и вот в чём различие: Маррайна молчит о том, о чём говорит Ацеийи. Скорее Тень поменяется местами с Освещённостью, чем мороны примирятся с необходимостью делить мир с "разумными животными".
   - Но теперь-то им придётся с этим смириться, - сказал Мёрэйн. - Империя здорово их уела их же оружием...
   - Ты думаешь, их возможно уесть?
   - Они уже готовы свернуть свою античеловеческую пропаганду. Да им больше и нечего нам вменять в вину. Империя построила общество, вполне соответствующее уровню Трансцендентного Интеллекта. Теперь нарушение экологии, насилие или конфликты из-за разности наций и мировоззрений - для большинства людей такой же нонсенс, как и для всех Развитых цивилизаций. Сознание людей изменилось. Человечество больше не оскверняет мир, который их активисты ратовали от нас спасать.
   - По-твоему, оно так уж и изменилось? Я был в Эрендере и что-то не заметил симптомов воссоединения культур, если не считать этих безумных разноцветных париков и нескольких однополых парочек на пристани. Я, кстати, привёз тебе сувенир из дальних краёв.
   - Правда? Какой?
   - Вот выкроишь время на встречу с моей бренной тушкой - тогда узнаешь, - усмехнулся Роу. - Заодно хоть вспомнишь, что, как ни крути, есть вещи, ради которых порой стоит спускаться в презренный Мелек14. А то так совсем забудешь, что это такое - ходить по земле, есть пироги и пить пиво.
   Глаза Мёрэйна скользнули по побережью. Там, по узкой ленте берега между стеной утёсов и морем, рассыпались почти неразличимые точки - селения ламбитов-поморов. Солнце уже скрылось за гребнем тучи, поднимающейся от мыса Благословенного, и на побережье упали тени. Но Мёрэйн словно бы различал среди этих теней то, что не под силу различить человеческому взгляду.
   Он будто видел лежащие на берегу лодки, стоящие кругом пэлы15, оплетённые виноградом, а в центре круга - общинный огонь, который, по ламбитскому обычаю, берегут и днём и ночью, и поддерживают негасимым даже в жестокую непогоду; чуть в стороне, под нависшей скалой - жилище общинной ведуньи; натянутые между пэл верёвки, на которых сушится полотно. Мёрэйн вздохнул, глядя неподвижным взглядом на эту далёкую, едва заметную точку. Его переменчивые глаза сейчас были свинцово-синими, как штормовое небо, налетевший с севера ветер трепал непослушные, упругие чёрные волосы - и если бы Аннаэ, та, которую он некогда называл матерью, увидела его сейчас, она сказала бы, что он совершенно ничем не отличается от того мальчишки, который, сидя на крыльце, починял сети, и приносил ей устриц в карманах куртки, и ласкался к её рукам, и иногда утаскивал у неё из- под носа кусок недоконченного пирога. Но она не могла бы его видеть. За время, что прошло с тех пор, в мире людей сменилось несколько поколений, и давно истлело без следа полотно, сотканное смуглыми руками женщины по имени Аннаэ. Но если смотреть отсюда, с башни форта, то ещё можно представить, что там, внизу, как и прежде, лежит на песке старая лодка, и на просоленном ветру на толстом рыбацком шпагате полощется белоснежная ткань.
   - Я предпочитаю думать о будущем, а не о прошлом.
   Роу усмехнулся, и его фосфоресцирующие глаза слегка сощурились от упавшего в последний облачный разрыв света.
   - Тогда думай о ближайшем будущем. То есть, о стряпне мэтра Чионнэ и его фирменной хреновухе.
   Мёрэйн покачал головой.
   - Служение не оставляет мне возможности на такие вольности.
   - А что если вольности нужны для Служения? Об этом ты не думал? Кто знает, как Путь изменит мир завтра или через несколько мгновений, - подмигнул двинэа и положил на плечо Мёрэйна невесомую лапу. - До скорой встречи, дружище.
   И сэйдам Роу растворился в воздухе прежде, чем друг успел перехватить его мерцающий взгляд.
  
   Братство Неприметной Стражи существовало в Ламби с тех самых пор, когда предки ламбитов, ступив на землю неведомого человеку западного континента, повстречались с каладэ и в ходе этой встречи поняли: либо они и их потомки будут жить, строго следя за сохранением экологии и ментального фона на этой земле, либо... они не будут жить вообще.
   Из века в век ходили по дорогам Ламби неприметные странники в одеждах простых торговцев, бродячих певцов или охотников. Неприметные прохожие толкались на рыночных площадях городов, неприметные нищие слонялись в порту. Они слушали разговоры, смотрели на дела и следили за поступками. И если кто-то принимался вершить непотребство, пользуясь своей силой и не видя поблизости стражи - неприметный прохожий сдёргивал с талии пояс, и оказывалось, что это не пояс вовсе, а т'аанда - длинный, упругий, тонкий бич из волокон священного дерева. Т'аанда обрушивалась на лиходея прежде, чем он мог понять, откуда пришёл удар, а неприметный прохожий - безобидный старичок или парень с гитарой - оказывался вдруг неодолимым бойцом, против которого не устоишь даже вдвоём, втроём и вчетвером... И если кто-то пытался срубить дерево, или выливал помои в реку, или стрелял молодняк, или ловил мальков - подельщик этого человека, или перекупщик, или возчик - вдруг оказывался Неприметным, а сам браконьер не успевал оглянуться, как оказывался в суде. И если кто-то совершил злое дело и держал его в тайне - очень скоро он сходил с ума от страха разоблачения, ибо стоило хоть кому-то прознать об убийстве и совершённой краже - тут же об этом знали Неприметные... А за такие проступки в Ламби платят дорого.
   Говорили, Неприметные наделены некоей сверхсилой и властью. Обычный люд побаивался их. И редко кто осмеливался подходить близко к убежищам братства - какому-нибудь из множества фортов, разбросанных по побережью, упрятанных в каньонах и лесистых долинах Ламби, высящихся на островах посреди рек и озёр.
   Немногие могли похвастаться тем, что видели Неприметных в их истинном облачении. В братском кругу, укрытом от глаз посторонних высокими стенами, пропастями и провалами пещер, Неприметные Стражи носят ассари разного оттенка голубого цвета, перевязанные лентами разного оттенка синего - каждая цветовая гамма соответствует определённой степени д'анаарийского посвящения16, которое принимает каждый из воинов. Большинство адептов носят белые ассари, перевязанные чёрной лентой - одежды начальной, самой низшей степени. Немногие за долгие годы служения и учения удостаивались другого ассари - голубого с синим.
   Сейчас Неприметные Стражи выстроились в две шеренги во внешнем дворе форта Гира Моона, неподвижные и безмолвные, как изваяния, лишь холодный ветер треплет складки одежд. На лицах - полотняные маски, оставляющие открытыми только глаза. На крайних, самых молодых, - ассари белоснежного цвета, дальше - с едва уловимым голубоватым оттенком, ещё дальше - светло-голубые. Чем ближе по шеренгам к изрезанным иероглифами воротам форта - тем более насыщенный голубой оттенок имеют одежды стоящих, и тем старше, увереннее и спокойнее их лица. В конце этого живого коридора стоят трое - высокий мужчина средних лет в голубоватом ассари, статный, убелённый сединами старец в светло-голубом и низкорослый черноволосый юноша в лазурно- синем. Это комендант Гира Мооны мастер Ёнсэ, Мастер Стражи Гоода и вэддан Мёрэйн.
   Мёрэйн пристально вглядывается в лица юношей, замерших перед живым коридором Неприметных.
   По идущей из глубины веков традиции в ряды братства попадали лишь лучшие. Многие ламбитские мальчики мечтали вступить в Братство Неприметных. Однако даже самым сильным, быстрым и ловким кандидатам далеко не всегда удавалось пройти церемонию Прошения: от бойцов д'анаарийской школы требуется большее, нежели хорошая физическая форма.
   Вопрошающие подходят поодиночке, проходя между двумя шеренгами безмолвных стражей. Никто из них не имеет на себе никакой одежды. Эта традиция, символизирующая твёрдость намерения, смирение, абсолютную открытость Вопрошающего перед своими будущими братьями, равно как и намекающая на то, что не принявший посвящения лишён одежд, поскольку дух его не облачён мудростью, имеет также и чисто практическое значение: если бы кто-нибудь из Вопрошающих замышлял недоброе, незаметно пронести в обитель оружие он бы не смог.
   Сейчас Вопрошающим приходится нелегко: порывы ледяного ветра обрушиваются на их дрожащие, посиневшие от холода нагие тела. Юноши сжимают зубы, ступая босыми ногами по снегу, съёжившись, наклонив вперёд головы. Клубящиеся тучи заняли небо, разверзлись, сыпанули, и метель посеребрила ассари недвижных Неприметных и обнажённую кожу юношей. Жёсткие плети снега стегают их спины, небо над фортом стремительно темнеет, скрадывая в сумраке шторма и без того короткий световой день. Однако самое страшное ждёт Вопрошающих в конце шеренги.
   В первый момент, увидев Мёрэйна, стоящего рядом с Мастером Стражи, новичок испытывает недоумение. Ведь каждый ламбит хоть раз в жизни видел ведунов высшего посвящения (а иные и не служили на базах Неприметных Стражей): эти строгие старцы в ассари цвета неба, с длинными бородами, унизанными колокольцами, вызывали благоговение и необъяснимый ужас. А тут - низкорослый мальчишка с яркими синими глазами и смазливой физиономией, на которую падают космы мокрых чёрных волос. Что это, насмешка? А затем кандидат заглядывает в глаза черноволосому мальчишке... В бездонные глаза - страшные, всевидящие, лазурно-синие, будто бы под цвет ассари. И всё существо пронизывает ужас. Ужас, который человек всегда испытывает перед Меа.
   Мёрэйн по очереди вглядывался в мысли ребят, продираясь сквозь заволакивающий всё безотчётный страх перед его собственной персоной, смешанный с муками холода, боязнью показаться полным дураком и отчаянным желанием, чтобы весь этот кошмар закончился как можно скорее. Эта процедура в общем-то была лишней - какого подвоха можно ожидать от безоружного, голого человека, находящегося среди лучших бойцов-людей, какие только сыщутся на обоих континентах? Так что взгляд в душу должен был скорее выявлять недостойных посвящения - слабовольных, порочных или, к примеру, пришедших на церемонию Прошения по порыву, без твёрдой уверенности в своём выборе. На деле Мёрэйн знал - зачастую именно из таких ребят со временем получаются лучшие бойцы и впоследствии - мастера. Он почти никогда не отправлял Вопрошающих восвояси.
   Как только тот человек приблизился, Мёрэйн сразу почувствовал недоброе. Он ещё читал трогательную историю несчастной любви, толкнувшую предыдущего парня отречься от обычной жизни и искать Пути д'анаари, когда понял - с последним Вопрошающим, который уже подходит, завершая церемонию, что-то не так. Мёрэйн окинул взглядом подошедшего юношу - высокий ламбит с бронзовыми волосами, по предплечьям вьется инициатическая татуировка - простенькая, в виде гирлянды из листьев падуба. Юноша обнажён, как и все, и, как и у всех, его руки абсолютно свободны... И он быстро вскидывает одну из них.
   Всё дальнейшее произошло мгновенно.
   Мёрэйн скользнул в Сэйд и увидел: на запястье юноши тягуче переливается полупрозрачная трубка, направленная прямо на Мастера Гооду. Из трубки вылетает синяя молния - именно так импульс информ-преобразующего орудия, невидимый на уровне материальной реальности, выглядит на уровне Сэйда. Мёрэйн перемещается выше, в Сиайн, и бросается на Мастера Гооду. Импульс мгновенен, но в Нижнем Меа мгновение тянется в десять раз длиннее, чем в физическом мире. И всё равно Мёрэйн понимает, что опаздывает... Синия молния быстрее - хотя здесь, в Сиайне, мгновение её полёта выглядит как растянутая, смазанная синяя дуга... конец дуги уже готов коснуться мастера. Мёрэйн кидается ещё выше по Меа - и прорывается в Поле Ти. В сознании всё плывёт от резкого перехода. Фейерверк нейронов. Пространство-время становится густым, как мёд. Вокруг всё движется, как в чрезмерно замедленной съёмке. Фигуры людей замерли в стремительном движении, их лица перекошены гримасами, которые в обычной жизни неуловимы в мимике, их молниеносные жесты длятся и длятся, убийца с бронзовыми волосами, моментально вскидывающий руку, всё никак не может завершить жест... Синия молния летит в мастера, ползя по воздуху... Время на уровне среднего Меа густое, как замазка, и двигаться тяжело. Но Мёрэйн бросает себя вперёд. Он опережает синюю молнию и достигает старика первым.
   Мастер Гоода, сбитый с ног Мёрэйном, падает на снег, молния, вылетевшая из полупрозрачной палочки, проносится над их головами.
   Для всех присутствующих, кроме Мёрэйна, произошедшее увиделось так: в момент, когда Вопрошающий дёрнул рукой, вэддан Мёрэйн сорвался с места стремительной, размазанной по воздуху тенью, движением более быстрым, чем мысль - и сбил с ног старика в тот миг, когда Вопрошающий завершил свой выпад. В тот же миг часть ворот форта, которая находилась бы за спиной у мастера Гооды, если бы он продолжал стоять, исчезла. Просто исчезла. Без грохота, без крошева рушащегося камня. Растворилась в воздухе.
   - Что, хизз17 побери... - начал мастер Гоода и осёкся. Мёрэйн помог старику встать.
   Мастер Стражи медленно обвёл взглядом картину: четверо Неприметных держали бронзововолосого юношу, пятый стягивал т'аандой его руки за спиной. Комендант Ёнсэ с изумлением вертел в пальцах полупрозрачную и такую безобидную на вид трубочку. Половина ворот форта отсутствовала. Одна из створок дверей, каменная облицовка портала и часть прилегающей стены была срезана как ножом. Вязь иероглифов драматично обрывалась на середине. Не было ни обломков, ни даже пыли.
   Комендант молча глядел на разлом. Мёрэйн впервые видел этого матёрого воина деморализованным. Братья Неприметной Стражи застыли в растерянности, забыв о своей обычной невозмутимости. Никто из них никогда в жизни не видел предмета, похожего на тот, по милости которого только что бесследно исчезла часть массивного архитектурного сооружения и едва не исчез главнокомандующий. Никто никогда даже не слышал ни о чём подобном. Все понимали одно: только что случилось нечто чрезвычайное.

9 Ассари - одежда из хлопка, шёлка или шерстяной ткани, верхняя часть которой состоит из длинных широких полос полотна, собранного на плечах (что оставляет открытыми руки) и особым образом перевязанного лентами, которые кладутся крест-накрест и завязываются на талии.
10 Антава = 44 года.
11 Сэйдам - "тонкое" тело. То есть, та часть биоэнергетической системы живого существа, которая существует и действует на уровне Сэйда - нижнего из информационных слоёв, слоя тонкой материи.
12 Рацио - тип мышления, свойственный виду живых существ. Рацио - не то же, что язык. Язык - это система речевого отображения понятий и взаимосвязей между ними, которые сходны у людей различных народов. Рацио - сама система понятий, установления связи между вещами, причинно-следственных отношений. У каладэ и людей она различается довольно сильно, так что общение возможно лишь в том случае, когда представитель одной из рас овладевает рацио другой расы.
13 Ти - та часть энергоинформационной структуры предмета, которая существует в Меа на Ти-уровне - уровне формул/
14 Мелек - материальный план реальности. Физический мир.
15 Пэла - круглая глинобитная хижина, какие строят ламбиты.
16 Д'анаарийское посвящение - посвящение в д'анаари. Д'анаари - буквально: "Утвердивший себя перейти мост к постижению Самости" = "Вставший на Путь Возвращения (к Себе)", или просто "Вставший на Путь". Понятие заимствовано людьми из культуры каладэ. У расы каладэ существуют три ступени культуры (и, соответственно, три уровня общества). А именно: собственно название расы ("каладэ") могут носить только те существа, которые достигли полного духовного просветления (Совершенные). Они живут отдельно от всех остальных представителей расы. Двинэа - низшая каста, представляемая существами, которые не развили духовность, не познали себя и не соединились со своей самостью (и более того, не стремятся к этому), по образу жизни наиболее подобны человеческой цивилизации. Люди по ошибке могут именовать их словом "каладэ", подразумевая принадлежность к биологическому виду каладэ, но сами представители расы считают это грубой ошибкой. Д'анаари же представляют собой касту тех, кто вышел из двинэа, начав заниматься духовными практиками и поставил себе целью работу над собой, но ещё не достиг совершенства, не заслужил право называться каладэ. По аналогии, ламбитские воины духовного ордена называют себя д'анаари, хотя, конечно, на самом деле у людей и у представителей расы каладэ понятия о пути самосовершенствования и способы его сильно разнятся.
17 Хизз - существо из низшей мифологии ламбитов.
  
   Глава 2. Путь и перепутья
  
   Ночь с 33 на 34 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров, Ламбитская марка.
  
   У парня были крашеные волосы. Говорят, эта мода пришла в Эрендер из-за моря, от ламбитов - они там все красятся, делают татуировки, натирают кожу каким-то маслом и вообще чего только не вытворяют со своей внешностью...
   Надо же, сколько ненужных мыслей может промелькнуть в голове за один миг. У парня были крашеные волосы. Почему-то это было важно, в глаза так и бросались тёмные корни, отросшие из-под искусственных блондинистых прядей.
   Он смотрел на них не отрывая глаз. На них, а не на пистолет.
   Он не представлял, что драка будет такой. Это было как в рефлекторе, как в книгах про Землю - только наяву. Поначалу ему было очень страшно. Потом он вошёл в раж. Желание причинить вред опьяняло, и он больше не чувствовал боли, получая удары... Всё вокруг смешалось: кто-то кого-то остервенело бил головой о камень, кто-то пинал ногами чьё-то тело, кто-то лежал на земле... А потом внезапно оказалось, что все стоят и смотрят на него, а он направляет дуло в затылок крашеному блондину...
   Рука с пистолетом словно сведена судорогой. Он чувствует, как напрягся этот парень - конечно, не знает, что пушка стреляет силиконовыми шариками. Он выстрелит. Пусть этот ублюдок хотя бы на одну секунду почувствует - каково это! Он выстрелит, и силиконовый шарик долбанёт этому уроду в его крашеный затылок. Только почему-то он не может сделать ни одного движения. Оружие... В его руке оружие. И он должен выстрелить в человека. Нет... Это же только силикон. Это же только игра.
   А они смотрят. Они думают, что он слабак, не мужчина. Что он - не их круга... Что он как девчонка... Вот сейчас Дэн скажет: "Этот только и умеет, что играть. В игрушке рисовать драки и бои за справедливость. А как доходит до того, чтобы реализовывать свои идеалы в реальной жизни - так опускает руки..."
   Дэн шагнул к нему.
   - Дай-ка ствол, - произнёс он.
   Грохнуло, шибануло назад. Тёмные корни и белобрысые отросшие волосы... И красное. И серое. Повсюду... А потом крашеный стал заваливаться вперёд...
   Он не помнил, как спустил курок. Он не помнил, о чём он думал в этот момент... Кажется, о том, что он не может позволить Дэну себя опередить, что нужно доказать - он смог... Он точно знал, что не думал о Лёхе. И о крашеном парне, кажется, тоже не думал. Он думал о силиконе. Там должен был быть силикон... Силикон, а не боевые патроны.
   Теперь он не мог отпустить пистолет. Он хотел отбросить его, но не мог разжать руку - пальцы не слушались. Повсюду серое и красное. Горло сжалось. Он проглотил слюну, ещё одну, но от этого стало только хуже. Подступило к гортани. Он задыхался. Упал на четвереньки, и его стало рвать.
  
   Мёрэйн резко сел на полу, схватившись за горло и хватая воздух. Болела голова. Все внутренности ходили ходуном. Взяв контроль над телом, кое-как удалось унять тошноту. Он со стоном рухнул обратно на пол. Висок взорвался пронзительной, пульсирующей болью. Перед глазами всё побелело.
   - Вэддан кричал? С вэдданом всё в порядке?
   Надо будет нарушить ламбитский обычай и вместо плетёной циновки повесить на входе в свою келью дверь. С замком изнутри.
   - Со мной всё в порядке, мастер Гоода, - ответил Мёрэйн шёпотом, который ему самому показался воплем. - Мне просто приснился кошмар.
   - Вэддан Мёрэйн имеет невысокое мнение о мастере, если думает, что мастер не понимает, что означают кошмары вэддана. Случилось что- нибудь важное? Произошло преступление?
   Иногда мастер Гоода напоминал хищную птицу, которая кружит и высматривает падаль или лёгкую добычу. Вот сейчас Мастер Стражи был особенно похож на такую птицу. А ещё Мёрэйна никогда так сильно не раздражала его манера изъясняться, подражая мастеру Оррэ Таита. Последний говорит обо всех, включая себя, в третьем лице по той причине, что для рацио каладэ чуждо восприятие понятий "я" и "ты", мастер же Гоода стилизировал свою речь намеренно. Мысль о том, чтобы хоть в чём-то походить на д'анаари, была для Мастера Стражи сладкой... Как говорят в народе, - сладкой, как меарийское прикосновение.
   - Считает ли вэддан, что необходимо подготовить к рейду отряд Стражи?
   - Нет, мастер... - Каждое слово стоило невероятных усилий. - Это не здесь. Это Эрендер... Анвер.
   С трудом поднявшись, Мёрэйн уставился в темноту. Над морем бушевал шторм. Внизу грохотало море.
   Он был одним из двух живых существ на форте, кто после случившегося остался в стороне от хаоса и суматохи, не изменив обычному распорядку дня. Вторым был вернувшийся под вечер мастер Оррэ Таита, д'анаари. Этот наставник воинов из расы каладэ даже не заметил, что с воротами форта что-то не так. Когда ему рассказали о случившемся, он сделал жест, могущий, в переводе на человеческую систему невербальных сигналов, означать пожатие плечами, и сказал, что не в силах понять того возбуждения, которое испытывают люди, когда кто-то пытается прервать линию их биологического существования.
   - Зачем вы меня искали, мастер Гоода? - спросил Мёрэйн.
   - Мастеру нужно поговорить с вэдданом, - старик очень плавно для своего возраста опустился на пол и едва уловимо поморщился. Едва уловимо, но Мёрэйн, в отличие от него, способный видеть в темноте, заметил это выражение, сопровождавшее чувство досады от необходимости садиться на холодный каменный пол: циновок и покрывал в келье Мёрэйна не было. Как не было и лампы, чтобы зажечь спасительный свет, который отгородил бы от темноты безвременной зимней ночи.
   - Братству удалось выяснить, что за оружие было у убийцы, - не теряя своей обычной важности, сообщил старик.
   - И что же?
   - Дематериализующее устройство. Делитер - уничтожитель существующего. Ордену известна такая технология, не так ли?
   - Нет. - Мёрэйн вспомнил, как пару часов назад докладывал магистру Ордена о происшествии. Ему стало крайне не по себе, когда он заподозрил, что даже магистр Альвэ не знает, с чем ему довелось столкнуться на ламбитском форте. Впрочем, о том, что знает, а чего не знает магистр Альвэ, Мёрэйну, как всегда, оставалось только гадать: магистр не имел обыкновения делиться своими мыслями, вместо этого он имел обыкновение расспрашивать других об их мыслях, из-за чего Мёрэйн всегда чувствовал себя не на высоте.
   - Орден знает только, что мы имеем дело с изобретением Тени, - сказал Мёрэйн вслух.
   - Вот как? - Заинтересовался мастер Гоода. - Откуда, пусть вэддан расскажет, Ордену известна информация, ведомая исключительно особым службам Империи, специалисты которых потратили годы работы на изучение ресурсов Соседей?..
   Мёрэйн с трудом подавил в себе поднимающееся бешенство. Когда он плохо себя чувствовал, человеческая глупость могла его иногда раздражать.
   - Специалистам служб не пришлось бы тратить годы на разведку, - процедил он сквозь зубы, - если бы специалисты служб сообразили бы, что дематериализация основывается на физике информационных полей Ти, Центрального Меа, которая ещё не изучена человеческой наукой... - Он остановился, увидев подавленность старого человека. Вспомнил о том, что Гоода родился в начале третьей антавы, и добрая половина его жизни прошла до открытия доктора Уаилдбона. - Простите. Дело в том, что ти-технологиями на данный момент обладает только одна из цивилизаций нашего мира. Тень.
   - Неужели? - Взгляд, который самому Гооде казался пронизывающим, вперился в Мёрэйна.
   "А старик знает больше, чем понимает", - подумал тот.
   - Я сказал - технологиями, мастер Гоода, - подчеркнул Мёрэйн. - Если вы о моём... ммм... умении... моём и мне подобных... то, видите ли, мы проделываем такие вещи без помощи каких-либо устройств, улавливаете разницу? Если бы Ордену было так нужно вас убить, как вы только что предположили, - как вы думаете, вы бы сейчас разговаривали со мной?
   Мастер Стражи сжал губы и сцепил пальцы. Ему было холодно в продуваемой зимним ветром, пустой келье ведуна. Ему было неприятно сидеть на голом полу и беседовать в кромешном мраке с существом, которое, в отличие от него, может видеть в темноте. Ему было здесь очень и очень неуютно. Какое-то время они молчали.
   - Братство в затруднительном положении, - проронил наконец старик. Очевидно, решил пока отложить версию причастности Ордена к покушению на его жизнь. - Что Ордену известно о том, с чем мы столкнулись?
   "Так бы сразу", - подумал Мёрэйн.
   - У каждой вещи, которая существует в материальном мире, - сказал он вслух, - есть свой информационный код. Без него вещь не может существовать. Это Слово, прописанное в Тексте реальности - в Меа - на одном из высоких уровней информационной структуры. Мы называем этот уровень Меа словом Ти. Он на ступень и несколько подуровней выше полей Сэйда.
   Мёрэйн сделал паузу, потому что старый мастер снова едва уловимо поморщился: разговоры о тонких материях были ему неприятны.
   - Мне продолжать, мастер Гоода?
   - Пусть вэддан продолжает, - важно кивнул старик.
   - В мирах, цивилизации которых не имеют прямого доступа в Меа, есть так называемые компьютеры, - продолжил Мёрэйн. - Вы наверняка о них читали.
   Мастер Гоода кивнул, вяло удивившись осведомлённости вэддана. Далеко не все коменданты Стражи читали произведения Виспера.
   - Компьютеры - это примитивные устройства для обработки информации, интересные, однако, тем, что по своему принципу работы они во многом прозревают принцип алгоритмов работы с Меа. Для того, чтобы на экране появился шарик, программист пишет программу шарика - полный набор информации о шарике. Этот информационный код хранится в компьютерной памяти в виде файла, текст которого показался бы любому непосвящённому набором иероглифов непонятного языка. И, одновременно, благодаря ему существует шарик, видимый на мониторе - объект понятный и узнаваемый.
   Мёрэйн протянул руку. В воздухе над его ладонью, ярко вспыхнув всеми цветами радуги во тьме, повис шарик.
   - Информационный слепок шарика, - продолжал Мёрэйн, - создан в Меа на уровне Ти, уровня формул. Он составлен вот здесь, - Мёрэйн показал на свою голову свободной от шарика рукой, - прожит, запечатлён, сформулирован вот здесь, - рука указала в центр груди, - и проявлен здесь, - рука обвела вокруг. Благодаря этому вы видите то, что видите. Более-менее ясна аналогия?
   Мастер Гоода недовольно кивнул, и Мёрэйн в который раз внутренне отругал себя за неумение вести диалог.
   - Чтобы убрать какую-то вещь - необходимо знать её код, её Имя, как принято говорить у тех, кто работает с Меа. А потом стереть это Имя из Текста.
   Шарик над рукой Мёрэйна исчез, и келья снова погрузилась во мрак.
   - И что происходит? - Спросил мастер Гоода. - Что происходит с вещью?
   - Она исчезает... - Мёрэйн невольно сделал паузу, не столько ради эффекта, сколько подбирая слова, дабы этот эффект смягчить, - исчезает из ткани реальности. Импульсная волна расщепляет сам информационный прототип вещи. Материя распадается на уровне субмельчайших частиц, высвобождая некоторое количество энергии.
   Он внимательно глянул на старика, определяя, какое впечатление произвело сказанное. В своё время самому Мёрэйну это знание далось тяжелее всего. Небытие приводит в ужас, если попробовать постичь его смысл. Понять, что ворота не разрушились, не разбились на мелкие кусочки, а именно перестали быть - страшно... Но Гооду, похоже, впечатлило другое.
   - И каково количество энергии, получаемое таким способом?
   Мёрэйн пожал плечами.
   - В зависимости от того, каких масштабов был объект... Например, дематериализация ворот форта Гира Мооны при наличии соответствующих трансформирующих устройств была бы способна обеспечить, к примеру, электричеством всю территорию Ламби на несколько недель... Очевидно, Тень создала эту технологию для избавления от технических отходов...
   "И на случай конфликта с недоразвитыми расами", - мысленно добавил Мёрэйн. Вслух при людях такое говорить не стоило.
   - ...И получения энергии для обеспечения своего быта.
   - Если бы человек только владел подобным... - Прошептал Гоода не то в ужасе, не то в благоговении.
   - Мастер Гоода, эта вещь сейчас при вас, ведь верно? - Резковато прервал старика Мёрэйн. Гоода вперил в него неподвижный взгляд.
   - Отдайте его мне.
   Мёрэйн протянул руку. Черты Мастера Стражи перекосились. Он поспешно встал. Мёрэйн скользящим движением поднялся тоже. В проёме окна над морем змеёй прошла молния, и на миг келья высветилась ослепительным светом, по полу метнулись длинные тени.
   - Отдайте его мне, - напевно повторил Мёрэйн. Главнокомандующий попятился, зажав кулак в складках ассари.
   Мёрэйн шагнул к нему. Он знал, что в наступившей после сполоха темноте старик всё равно чувствует тяжесть его взгляда.
   "Не заставляй меня это делать, - мысленно взмолился Мёрэйн. - Только не сейчас".
   - Отдайте его мне, мастер Гоода, - повторил он в третий раз, очень мягко. - Именем Ордена.
   Небо в окне разорвала ещё одна молния, белая вспышка вновь высветила келью, и в её свете Мастер Стражи увидел не тот образ, в котором он знал вэддана Мёрэйна. Вместо лохматого мальчишки с ясными синими глазами перед ним стоял некто - резкое, суровое лицо, глубокие провалы глаз, пряди с проседью... Незнакомец был выше и сухощавее Мёрэйна, облачён в длинное одеяние жреца. На груди у него горела серебром восьмиконечная звезда.
   Не в силах вымолвить ни слова, мастер Гоода вынул из складок ассари прозрачную трубку и протянул её. Вспышка погасла, и келья провалилась во мрак. В темноте запечатанная в перчатку рука того, кто стоял перед мастером, мягко взяла предмет.
   - Спасибо, мастер Гоода.
   "Ещё и издевается, нежить", - яростно метнулось в голове у Гооды. Он гадал, не было ли привидевшееся галлюцинацией. Мёрэйн вздохнул. Старый мастер понятия не имел, что слышал сейчас искреннюю благодарность. Как и не знал о том, что произошло бы, не отдай он чужестранное изобретение по доброй воле.
   - Необходимо выяснить, каким образом к человеку попала засекреченная техника Чужих, - нарушил главнокомандующий затянувшееся молчание. - Мастер Гоода допросит заключённого.
   - Я допрошу его, мастер, - сказал Мёрэйн, сделав ударение на первом слове. - Завтра на рассвете.
   Старый мастер без лишних споров (а это было на него не похоже) простился с ним.
   Оставшись один, Мёрэйн выскользнул из кельи и отправился в грот. Там его никто не потревожит.
   Опустившись на песок, он положил перед собой прозрачную трубку. Небольшой прибор из нанопластика ещё помнил лёгкие прикосновения тонких, многофаланговых и многочисленных пальцев на отростках перепончатых крыльев, заменяющих руки его изготовителям. Куда более нежные, чем прикосновения человеческих пальцев. Всё пульсировало их энергией - многие и многие существа касались прибора на его веку. Долго Мёрэйн смотрел на вещь, долго касался её, перемещая сознание по уровням Меа. Он изучал информацию о каждом атоме, каждом электроне, каждом кванте материи прибора, о функциях каждой мельчайшей его частицы. Он узнавал, кем он был создан, о чём думали его создатели в тот момент, какое у них было настроение и физическое состояние, как были в тот миг расположены звёзды и какая погода царила в мире. Его сознание неторопливо изучало каждый мем этой информации - пока он не стал устройством по имени делитер, пока не понял отдельно взятый, именно этот делитер, пока не овладел сутью этого делитера и не нашёл Слово этого делитера. А затем он удалил Слово из Текста.
   Небольшой прибор из нанопластика исчез, не оставив следа.
   Мёрэйн поднялся и вышел из грота на скалу. Внизу ревело море. В разломах скал гулко вздыхали волны.
   Мёрэйн подошёл к краю, развернулся спиной к пропасти, раскинул руки и упал навзничь. Так падают в мягкую перину.
   Он упал спиной в мягкую перину, о которой только что подумал. Перину из облаков. Белые, посеребренные звёздным светом, они бугрились мягкими складками, вздымались холмами, башнями и горами самых причудливых очертаний. Какое-то время Мёрэйн валялся, подкидывая вверх пушистые хлопья. Потом, поднявшись на ноги, побрёл к горизонту по колено в облаках, обходя взметнувшиеся вверх облачные горы и клубящиеся облачные расщелины, а кое-где с разбега перепрыгивая через разрывы, в которых на головокружительной высоте внизу бушевало море, подсвеченное молниями. Гроза клубилась ниже, под корнями облачных гор. Вверху раскинулось небо с зимними созвездиями. Мёрэйн не смотрел на них: звёзды Сэйда обманчивы. Здесь у него были другие ориентиры. Одна-единственная Звезда влекла его сейчас, и он шёл по протянутому к нему тонкому лучу незримого света, словно по серебряной путеводной нити. В физическом мире даже для современных кораблей нужен не один день, чтобы покрыть расстояние между континентами. Не говоря уже о том, что в физическом мире не походишь по облакам... Но в Сэйде шаг невесом, а дальние пути коротки.
   Вот внизу показался берег Эрендера - восточного континента. Вот блеснула ширь реки Тайн, своими каналами и проливами делящей на двенадцать частей столицу Империи, Анвер, Город-над-рекой. Со следующим шагом перед глазами Мёрэйна возникло окно во флигеле высокого старинного здания. Мёрэйн потянулся к окну, опёрся руками о деревянную раму. За рамой была комната, сочетавшая черты кабинета и гостиной. Освещённая тёплым светом камина и канделябров, со стенами, сплошь завешанными картинами, с мягкими, глубокими креслами, с лимонным деревом у окна и роялем в глубине, она была настолько же уютна, насколько аскетична была его собственная келья. В креслах за покрытым узорной скатертью столом сидели двое мужчин. Один из них, улыбчивый и светловолосый, в свободной белоснежной блузе с пышными рукавами и чёрных брюках, непринуждённо развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Он держал в пальцах высокий бокал. Вторым был болезненного вида человек в сером костюме, с нервным лицом и неестественными движениями, он зябко кутался в плед.
  
   Ночь с 33 на 34 Йат, Анвер
  
   Зябко кутаясь в плед, Морис Эрванд пытался понять, почему всё-таки он принял это приглашение. Когда его ладонь легла в бледную, прохладную ладонь человека в плаще, ничего особенного не произошло, со стороны, должно быть, это выглядело как самое обычное рукопожатие двух мужчин, и длилось оно, как того требуют правила вежливости, всего пару мгновений. Но кое-что необычное всё-таки случилось - не в мире вещей и событий, что-то произошло с Морисом. Потому что за эти пару мгновений он пережил эмоций больше, чем за последние десять лет. Его словно пронизал разряд тока - но как если бы ток был не болью, а запредельным, непередаваемым наслаждением. Из всего знакомого Морису это было сравнимо только с оргазмом - но притом лишено каких-либо эротических переживаний. Наслаждение это вообще оказалось не плотского, не физического происхождения - то был сильнейший эмоциональный экстаз. Мгновенно, ярко и беспричинно Морис ощутил себя так, словно его душа была умирающим растением в тёмной, нежилой, позабытой всеми комнате - и вдруг кто-то раздвинул шторы, распахнул окно - и всё его существо залили солнечным светом и потоками живительной влаги. Он почувствовал себя так, как если бы вдруг услышал прекраснейшую музыку - нежную и радостную одновременно. Отчего-то вдруг вспомнилось детство: зелёная лужайка из какого-то родительского отпуска в деревне, мама в лёгком платье, смеющийся папа с корзинкой грибов... Промелькнуло воспоминание о первой влюблённости - не образ, а лишь вкус самого чувства - робкого, чистого, восторженного... На глаза Мориса навернулись слёзы. Ему хотелось, чтобы это не заканчивалось... Никогда.
   Но тот, кто назвался Джейслином О-Монованом, убрал руку. И снова валил снег и светили фонари. Морис стоял перед ним потрясённый. По лицу его собеседника невозможно было определить, знает ли он о том, что Морис только что пережил. Он небрежно натянул белую перчатку и затянул шнуровку на запястье.
   - Быть может, продолжим беседу в более подходящем месте, мистер Эрванд? - Просто предложил он. - Я живу совсем недалеко, на Госпитальной.
   - Но на Госпитальной, вроде, нет ничего, кроме, собственно, госпиталя, - не слишком учтиво брякнул Морис.
   - Именно. Вот туда я вас и приглашаю, - улыбнулся господин О-Монован. - Исключительных дел Имперский госпиталь. Я врач.
   Морис вздохнул с облегчением. Он вспомнил. Имя собеседника ему было действительно знакомо в связи с медициной - не то в газетах писали о талантливом хирурге с такой фамилией, не то так звали кого-то из светил здравоохранения.
   Всё встало на свои места - и аристократические манеры, и костюм, и даже экстравагантное поведение незнакомца: знаменитостям свойственны причуды... Всё объяснимо... Кроме необычных чувств Мориса. Должно быть, это нервное... После того, как тебя несколько минут назад чуть не засосало в поле дикрадвигателя - будешь немного неадекватен... Померещится всё, что угодно... Хоть бы только этот почтенный господин не обиделся на его глупое поведение!
   - После того, как вас несколько минут назад чуть не засосало в поле дикрадвигателя, ваша реакция вполне естественна, сударь, - сказал доктор.
   Морис вздрогнул.
   - А вы так и не ответили на моё предложение.
   - Лечь в клинику? - Переспросил Морис. - Но ведь Исключительных дел госпиталь занимается только тяжелобольными...
   - Считайте это просто приглашением в гости, - улыбнулся доктор. Морис поймал себя на мысли, что никогда не встречал раньше такой светлой и обаятельной улыбки. - Я живу при клинике, и мы могли бы чего-нибудь выпить вместе - не обязательно алкогольного - а после вы бы воспользовались услугами нашей гостевой комнаты. Вам необходимо прийти в себя.
   - Я очень благодарен вам за заботу, - сказал Морис искренне. Он колебался. Подумал о Тэйсе. Затем вспомнил о работе... А потом совершил крайне нетипичный для себя поступок - принял решение послать куда подальше и работу, и разборки с братом. И сделать то, что ему действительно хочется. А ему действительно хотелось позволить себе расслабиться за чашкой чаю. Он не признавался себе в другом желании - ещё хоть немного побыть рядом с этим странным человеком... И - быть может, ещё раз ощутить это. То, что он ощутил при его прикосновении.
   Они пересекли пустынную мостовую, затем свернули, и вереницу дальних фонарей на набережной заслонили деревья Госпитального сада.
   Пройдя через сад, доктор О-Монован отворил дверь бокового крыла огромного старинного здания, которое занимал имперский госпиталь. Миновав множество лестниц и коридоров, пройдя через пустую в этот час и полутёмную приёмную (Морис заметил уютные кресла вокруг небольших столиков и фрески, в полумраке тянущиеся по стенам), они вошли в кабинет доктора. Здесь горел камин, было тепло и царил полумрак. Новый знакомый Мориса принялся зажигать свечи в двух больших канделябрах по бокам рояля. Фитильки упорно не хотели загораться, и доктор ругался сквозь зубы.
   - Наверное, отсырели? - Предположил Морис. - Не проще было бы сделать фиброновое18, или хотя бы электрическое освещение и отопление?
   - Не люблю ничего искусственного, - отозвался доктор. Он справился с канделябрами. Поначалу упрямившиеся, под конец они вспыхнули так, словно стремились ужалить пальцы, и хозяин кабинета помахал в воздухе обожжённой рукой. - Нет ничего более целебного, чем соприкосновение с живой стихией...
   - Я бы не сказал, что это соприкосновение у вас получается, - язвительно заметил Морис. Он терпеть не мог выпендрёжа (а чем ещё можно назвать свечи в век высоких технологий?).
   - Да, точно, - подтвердил доктор весело. - Шемы19 не слишком в ладах со мной.
   "Ещё и мифологией увлекается, - подумал Морис. - Небось, и стихи пишет..."
   - Мифология зачастую очень точно описывает мир, - продолжал доктор. - Как древние люди умели подмечать то, до чего наука дошла только после признания существования Меа - например, что стихии - это живая энергия, и у каждой из них своя душа и свой характер. Вот, возьмите плед.
   - О, благодарю вас.
   Завернувшись в пушистый плед, Морис откинулся в мягкое кресло. Потрескивал камин. За окном всё валил снег. Взгляд Мориса скользил по стенам, увешанным картинами. Картины были разные, как по размеру, так и по технике исполнения, по жанру, стилю, и даже по степени завершённости: от карандашных набросков на листе бумаги до внушительных полотен в тяжёлых резных рамах. Больше всех выделялась одна - не то так падал свет, что взгляд сразу обращался к ней, не то так велико было мастерство художника, создавшего образ столь живой, что, один раз бросив на него взгляд, глаза возвращались к нему снова и снова. Это был портрет молодого мужчины, скорее юноши. Бледная кожа, падающие на лоб слегка курчавые чёрные волосы, перехваченные у основания лба кожаным ремнём, слегка вздёрнутый нос гордеца и тонкий, твёрдый рот аскета, прямые чёрные брови и голубые глаза - про него можно было бы сказать "красавчик", если бы не волевая твёрдость, читающаяся в выражении взгляда. Что-то в этом взгляде было неуловимо странным, а что - Морис понять не мог. Он даже вздрогнул, встретившись глазами с портретом - такой естественной была картина, что создавалась иллюзия, будто с полотна смотрит живой человек. Тёмный фон работы и резкие тени наводили смутную мысль о ночной непогоде.
   - Должно быть, ваш родственник? - Зачем-то предположил Морис, кивнув на портрет. С чего он так подумал, он сам бы не смог сказать.
   - Да, - коротко ответил доктор.
   - Вы не похожи, - заметил Морис.
   - Только внешне, - бросил доктор.
   - Вы и к музыке, вижу, не равнодушны? - Морис кивнул на рояль: разговор о портрете явно не понравился хозяину.
   - Да... Немного.
   - Но ведь это мешает больным, - сказал Морис.
   - О, в этом крыле только служебные помещения, которые пустуют в то время, когда я обычно играю - то есть, по ночам, - объяснил доктор. - По ночам, когда в мире становится тише, меня посещает вдохновение.
   - Вы вообще любите искусство, судя по всему.
   - О да. Вы же знаете, что созерцание прекрасного способствует улучшению здоровья. Как врач, я не могу игнорировать это.
   Морис напрягся: "Созерцание прекрасного наполняет прекрасным ваше информационное поле. Ваше информационное поле формирует ту жизнь, которой вы живёте", - гласит один из основных постулатов илипинга. Сейчас все относятся к илипингу слишком серьёзно, особенно врачи...
   - По крайней мере, это точно не может повредить, - закончил доктор с улыбкой. - Не слишком любите говорить на тему илипинга?
   - А вы проницательны.
   - Это часть моей работы. И почему же, позвольте спросить?
   - О, должно быть, любопытство - тоже часть вашей работы.
   - Не без этого.
   Морис тут же пожалел о своих словах. Его охватила неловкость, боязнь, что доктор обидится. Он взглянул на него, но по лицу его собеседника не скользнуло ни тени.
   Меатрекер доктора дал сигнал.
   - Ужин привезли, - сообщил тот и отправился вниз встречать разносчика. Морис не мог вспомнить, чтобы он связывался с меморестораном. Доктор вернулся скоро и поставил на стол большой поднос с едой: здесь был суп, жаркое в глиняных горшочках, сыр и несколько палочек хрустящих хлебцев. Довершал всё горячий шоколад.
   - Вы просто волшебник, - Пошутил Морис. Ароматы еды и исходящее от неё тепло заставили его широко улыбнуться. - Сколько я вам должен?
   - Забудьте, - доктор уселся в кресло напротив Мориса. Портрет "родственника" оказался при этом прямо у него за спиной. - Вы мой гость, я сам вас пригласил, к тому же я нисколько не испытываю недостатка в средствах, уж поверьте. Угощайтесь.
   Морис попытался было возразить, но хозяин решительно пресёк эти попытки, и они принялись за еду. Доктор ел с таким наслаждением, чувственно смакуя вкус, что Морис впервые за долгое время ощутил настоящий аппетит.
   Доктор оказался отличным сотрапезником: разговор, который они вели за едой, был непринуждённым, приятным и интересным Морису, и только глубоко после того, как ужин плавно перетёк в неторопливую беседу у камина, Морис обратил внимание на то, что единственной темой этого разговора является он сам. Он никогда не относился к болтунам и тем более не любил изливать душу. А уж незнакомым людям - вдвойне. До этого вечера он никогда бы не подумал, что способен вот так невзначай рассказать первому встречному всю свою историю.
   ...Ему было десять лет, когда доктор Уаилдбон, в тот день ещё мало кому известный учёный, стоял на кафедре почёта, принимая из рук Третьего Императора Премию Мира за вклад в развитие человечества. В том же году книги о материализации мыслей, ментальной энергии, тонких телах и сверхматериальной реальности окончательно перекочевали из отделов эзотерики и околонаучных мифов в отделы научной литературы; на учебниках и монографиях, базирующихся на парадигме материализма, появился гриф "устар.". Когда Морису было пятнадцать, были разработаны первые меатрекеры - устройства, открывающие доступ к информационным базам данных напрямую через сознание человека; министерство здравоохранения официально взяло курс на овладение методами информационной медицины; были открыты первые центры илипинга; имя Уаилдбона было на устах у всей Империи, им называли звёзды, города и модели информационных устройств, сменяющие друг друга с такой быстротой, что рынок не успевал уследить за ними. Ещё год спустя все каналы СМИ транслировали обращение к стране Императора, прошедшего курс инфокоррекции ДНК. В тот год Император праздновал свой сто четвёртый день рождения, устроив в честь праздника масштабные спортивные состязания, в которых сам принимал участие наравне с двадцатилетними кандидатами.
   В семнадцать лет Морис закончил школу вместе с теми, кому было пятнадцать - новые технологии обмена информацией позволяли усваивать знания быстрее. Курс меафизики был введён в образовательную программу имперских школ, к счастью Мориса, на последнем году его обучения, так что он был освобождён от экзамена по этому непонятному предмету. В восемнадцать лет Морис однажды утром проснулся гражданином другой цивилизации: человечество, незадолго до этого удостоенное контакта с представителями иных видов, было признано и получило статус цивилизации Трансцендентного Интеллекта, Империя вошла в Содружество Развитых рас. Когда Морису исполнилось двадцать пять, его мать, пройдя курс коррекции ДНК в клинике информационной медицины, стала выглядеть моложе него. А несколькими годами спустя Морис перестал и вовсе узнавать её.
   Морис был из тех, кто вечно не успевает, да и не хочет гнаться за безумными веяниями прогресса. Окончив школу, он спрятался от сумасшедшей современности в тишине филологического факультета Академии: здесь, среди старцев, днями напролёт дискутирующих об особенностях употребления какого-нибудь глагола среднеэллаинского языка, было спокойно, надёжно, ясно... Морис почти не заметил, как пролетели годы студенчества. Защитив диссертацию, он обнаружил себя в совершенно незнакомом мире. Книги, излагающие постулаты фундаментальной науки, по которым некогда учился Морис, не просто исчезли из научных отделов. Они исчезли вообще, потому что в Империи больше не было типографий и издательств печатной продукции. Использование и производство бумаги прекратилось. Книготорговые сети по всей стране стали закрываться первыми. За ними настал черёд продуктовых магазинов: меморестораны и продбазы с системой мемозаказов были созданы чуть позже, чем мемобиблиотеки. Последними с улиц городов исчезли магазины хозяйственных принадлежностей, промтоваров и типовой одежды - всё это теперь можно было заказать, синхронизировавшись с виртуальным торговым каталогом. Канули в прошлое многие технологии - почти всё, что раньше достигалось с помощью сложных технических операций, теперь было доступно одним усилием мысли. Были упразднены десятки специальностей и видов деятельности - в них пропала надобность. Большая часть знаний и навыков Мориса оказались невостребованными. Зато кругом требовались другие знания и навыки, о которых он имел только смутное представление. В новом мире с потрясающей скоростью обесценивалось образование: это раньше необходимо было проучиться десять-пятнадцать лет, чтобы достичь уровня знаний, положенного современному человеку. Следовало зубрить, запоминать и повторять затем, чтобы потом на каком-нибудь званом вечере прослыть интеллектуалом, процитировав высказывание философа, почившего три тысячи лет назад, на мёртвом языке давно погибшей страны. В новом мире было достаточно синхронизироваться - и ты будешь знать всё, что знает об интересующем тебя философе ТРИП, Трансрегиональное Информационное Поле. Иными словами - всё, что знали и знают об этом философе множество поколений, множество людей, терпеливо накапливавших знания в течение веков, - всё это будет в твоей голове, только запроси. Был пересмотрен подход к образованию. Младшему брату, Тэйсе, в школе уже не преподавали ни математику, ни физику, ни естествознание, ни право, ни историю с географией - но его и его однокашников учили, как пользоваться ТРИПом, чтобы получать все необходимые в жизни сведения с помощью синхронизации. В новом мире оказались не нужны специалисты по мёртвым языкам. Зато требовались аналитики, систематизаторы, модераторы, синхронизаторы, ТРИП- навигаторы, оптимизаторы поисковых систем, мемопрограммисты, илипмейкеры.
   Морис остался за бортом жизни. Пока он корпел над трудами давно умерших мыслителей и переводил с мёртвых языков стихи поэтов минувших эпох, новое знание ломало, сминало и рушило вековое, такое привычное и, казалось, незыблемое здание его представлений о мире.
   Сначала он попробовал преподавать, одновременно лелея робкую надежду начать научную деятельность на кафедре. Но нововведения, связанные с переходом на новую научную парадигму, вкупе с закулисными интригами в кандидатских кругах Академии скоро привели его к нервному срыву. Тогда он попробовал искать работу по специальности, затем - хоть как-то связанную с его специальностью, а после - хоть какую-нибудь. Уверившись, что филологи с кандидатской степенью в современном мире никому и нигде не нужны, он, непосредственно оказавшись перед перспективой голода и долгов, устроился в офис торговой базы товаров широкого потребления. Работа, которую ему поручили, была предельно проста.
   - Да, вы не поверите. Карточки с характеристиками щёток для чистки обуви и тому подобной ерунды... Простой наборщик информации... Вот оно - единственное применение высшему академическому образованию, диплому, кандидатской степени. Двадцать лет учёбы. Чтобы заполнять карточки.
   Морис удивился тому, что только сейчас обнаружил - или позволил себе обнаружить? - что работа ассоциируется у него раздражением, которое, впрочем, давно уже, после длительных раздумий об увольнении, колебаний и выстраданного решения ничего не менять (исходя из соображения, что "куда ни пойди - везде будет то же самое"), сменилось тупым отвращением к жизни, а затем - апатией. И только сейчас он осознал, что ненавистный офис был единственным местом, ради которого он выходил из дома.
   - Это не жизнь, доктор. - Заключил Морис. - Вы можете спорить со мной, но это - не жизнь.
   Доктор не спорил.
   - Почему же вы не займётесь чем-нибудь другим?
   - А чем, скажите на милость?! Все остальные специальности сейчас требуют знаний чёртовой меафизики и навыков работы с чёртовым ТРИПом.
   - Знания можно получить.
   - И вы представляете, как я буду выглядеть на курсах? Нет уж, спасибо. Да и вряд ли я смогу усвоить всё это. Мне тридцать шесть, и я уже не молод...
   - Вы ведь когда-то хотели писать, не так ли?
   Морис почувствовал, как к горлу подступает горечь.
   Морис вырос среди книг, "книжный ребёнок", влюблённый в словесность. Ещё в детстве мечтал сам стать писателем и когда-нибудь поставить свой собственный томик на полку. Но печатные книги ушли в прошлое вместе со всеми остальными вещами, когда-то такими привычными и знакомыми, - полными толчеи супермаркетами, бумажными деньгами, почтовыми открытками, школьными учебниками... Всё это навсегда осталось в недосягаемой стране его детства - там, где всё ещё было как надо, там, где он был счастлив. Там, где он всё ещё любил свою мать.
   - Писать? Вы шутите. Литература умерла.
   В юности, в годы студенчества, он писал стихи, участвовал в литературных кружках и даже подумывал взяться за роман. Однако сейчас Морис уже давно ничего не сочинял. Зачем?..
   - Литература умерла, - повторил Морис. - Осталась мемобиблиотека произведений так называемых современных литераторов.
   - Но среди них, возможно, есть и настоящие литераторы? - спросил доктор. - Не может же быть так, чтобы все без исключения писали плохо, посредственно и бездарно.
   - Во-первых, - пожал плечами Морис, - дражайший ТРИП напрочь убил возможность хоть как-то отделять хороших писателей от плохих. Раньше качество литературного произведения оценивали специалисты издательств. Если вы пишете плохо - вас не опубликуют. ТРИП даёт возможность публиковаться всем кому не лень. А оценивает толпа. Глупая, вульгарная толпа, не имеющая никакого представления об искусстве.
   Лет десять назад Морис пробовал публиковаться на одном из литературных порталов. О том позорном опыте он никому не рассказывал. Рассказ, который он тогда написал, представлялся ему маленьким шедевром, сравнимым если не с произведениями тех гениев, на которых равнялся Морис и которые уже многие антавы ничего не могли сотворить, но неминуемо должен был превзойти произведения писателей-самоучек: всех этих домохозяек и бывших полицейских, решивших после сокращения штатов применить знания психологии в мирном русле и взяться за перо.
   Его ждало самое ужасное, что могло произойти. Его просто не заметили. Рассказ не получил ни одной отметки "понравилось", ни одной оценки, ни одного комментария.
   Тогда он, разъярённый, решил обратить на себя внимание. Он зло, жёстко и профессионально раскритиковал почти все работы форума, попавшие в поле его внимания. Особенных результатов это не принесло. Конечно, нашлась пара-тройка единомышленников, согласных с его возмущением относительно упадка современной литературы и обесценивания художественного мастерства, которые прочли его рассказ. Впрочем, в комментариях доминировала тема порицания окружающей бездарности с лёгкой толикой комплиментарного восхищения "настоящими литераторами, которым, увы, суждено остаться непризнанными в современном царстве посредственности и пиара", обсуждению же самого рассказа толком не нашлось места.
   С тех пор Морис никогда больше не пробовал публиковать своё творчество. Правда, периодически, после особенно несправедливых нападок начальства, полных взаимных упрёков разговоров с матерью или других случаев, заставлявших его ощутить себя ничтожеством, в Морисе просыпался филолог. Он вспоминал о своём великолепном образовании, высоком уровне культуры и даже о запрятанном на самое дно сознания честолюбии. Тогда он заходил на какой-нибудь литературный портал и разносил в пух и прах творения молодых авторов, вкладывая в разгромные критические комментарии все свои знания и навыки владения словом... Порой получались весьма интересные дебаты, и тогда Мориса посещало редкое чувство удовлетворённости жизнью. Но потом всё кончилось. Имперские государственные программы, направленные на гармонизацию информационных полей, взяли под контроль взаимоотношения в открытом виртуальном общении. Троллинг был запрещён... Так у Мориса был отнят последний шанс почувствовать себя филологом.
   - А во-вторых, - Морис передёрнул плечами, сбросив плед, потому что ему стало слишком жарко, - во- вторых, искусство и в самом деле деградировало. Где новые литературные шедевры? Где гениальные сочинения современных композиторов - такие, что заслушаешься? Где картины, которые поражали бы воображение, вводили бы в трепет, как творения великих мастеров прошлого?
   - На мой взгляд, всё зависит от вашего воображения, и только. Это оно решает, что способно его поразить, а что нет.
   - Моё воображение, - вздохнул Морис, - уже ничто поразить неспособно.
   - Вы уверены? - улыбнулся доктор. - Вы не думали о том, что жизнь может быть совсем другой?..
   - "Достаточно изменить свой образ мыслей", - закончил Морис, цитируя рекламный проспект центра илипинга. - Спасибо. Можно, конечно, широко улыбаться, восемьдесят восемь раз в день повторять аффирмацию: "я счастлив"... Надеяться, что это поможет... Но я не такой оптимист. Я предпочитаю быть... умным человеком.
   - Разумеется. Чтобы показаться умным человеком в обществе, проще всего говорить то, с чем в этом обществе принято соглашаться. В эпоху, когда умами народа властвовала церковь, очень умно было быть ортодоксально верующим. В эпоху второй антавы, когда научные достижения разгромили церковную догму, - было умно быть атеистическим материалистом. Но пессимистом умно быть в любую эпоху: всегда и везде люди охотнее поддержат вашу мысль о несовершенстве мира, чтобы пожаловаться на собственные проблемы, чем разделят вашу радость. Тут вы не оригинальны.
   - Я не стремлюсь быть оригинальным. Я просто говорю то, что есть...
   - И что же есть, по-вашему?
   Морис устало отвернулся от огня, потрескивающего в камине. За окном всё валил снег.
   - Ничего хорошего. Невозможно быть счастливым, когда жизнь печальная.
   - От чего же она печальная?
   - А разве это не очевидно? Всё кругом переживает упадок. Вся человеческая культура. Человечество само привело свой путь к логическому завершению.
   - Эсхатологические фантазии свойственны человеку, сколько стоит мир, - вздохнул доктор.
   - Эта основана на реальности. Вы просто посмотрите кругом.
   - Ну... - Доктор оглянулся, словно восприняв фразу Мориса буквально, - ничего особенного не вижу. По сравнению с временами рабства, Инквизиции и мировой войны - вроде так даже неплохо.
   - Порой мне кажется, что даже войны были лучше, чем то, что творится сейчас. Тогда хоть люди были на людей похожи... Во что-то верили. К чему-то стремились. Мы же теперь на каждом шагу кричим, что сами творим свою реальность - и мы растоптали всё, что было свято для наших предков: религию, философию, искусство, науку... Мы превращаем наших матерей в юных девушек, а девушек - в юношей, мы занимаемся сексом отнюдь не с целью продления рода и пресекаем возможность беременности на уровне информационного слепка организма. И повсюду ТРИП. Мы живём в ТРИПе. Там, а не в реальной жизни, происходят все волнующие нас события. Всё виртуально, неестественно, суррогатно... На самом деле, мне бы хотелось посмотреть, как этой цивилизации придёт конец.
   - Хотите, чтобы наступил конец света? - Участливо спросил доктор, таким тоном, каким спрашивают: "хотите ещё печенья?"
   - Я не знаю, чего я хочу, - покачал головой Морис. - Я смертельно устал.
   - Это просто зима, - сказал доктор, поглядев в окно. - Время, когда вся жизнь замирает, а мы получаем возможность задуматься над тем, кто мы такие. Время зимы - это, сударь, время испытания. Время зверя.
   - Какого зверя? - Морис, увлечённый предыдущей темой, был сбит с толку странными словами.
   Вместо ответа доктор кивком головы указал на окно. Морис поглядел: снег перестал падать, и в разрыве облаков ярко сияли огромные звёзды ближней метасистемы. Созвездие Йат. Пятнадцать ослепительных точек, складывающихся в фигуру косматого чудовища.
   - Ах, вы про звёзды...
   - Про них тоже.
   - Вы, случайно, в Бога и Владычицу не верите?
   - Почему бы и нет?
   Морис вгляделся в спокойную улыбку доктора. Вспомнил приверженцев Канонической церкви. Ничего общего.
   - И как же вера в высшие силы сочетается с илипингом? - Морис не удержался от сарказма.
   - Не вижу причин, почему они могли бы конфликтовать, - пожал плечами доктор.
   - Религия считает божественный промысел единственной волей, которой дано творить реальность, - заметил Морис.
   - Но религия не отвечает на вопрос: что если божественный промысел был в том, чтобы наделить человека волей преображать реальность, выступая соавтором Бога, - сказал доктор.
   - Вы утверждаете, что знаете ответ на этот вопрос? - усмехнулся Морис.
   - В Меа хранятся несколько тысяч вариантов ответа на него.
   - Если начистоту: я не люблю разговоры о Меа.
   - Не любите? Или не хотите о нём знать?
   - А что я могу о нём знать? - Морис покачал головой. - Когда-то Истиной общепринято было считать Бога, а наука считалась ересью. Потом религия и наука поменялись местами: наука заявила, что Бог - выдумка церковников, и даже объяснила причины возникновения, социальные задачи и механизмы действия этой выдумки. Затем заговорили о том, что парадигма науки может объяснить далеко не всё, тогда подняли голову всевозможные эзотерические учения и околонаучные теории, которые наперебой доказывали несостоятельность и ущербность материализма. А потом открыли Меа. Поле. Это знание смело ко всем чертям и религию, и науку, и эзотерику, и психологию, скомкало, скатало вместе в один шарик и стало играть этим шариком в футбол. В Бога можно было хотя бы верить или не верить. Физические законы можно было понимать или не понимать. Но Меа - не то, о чём уместно говорить "верю" или "не верю". И его, в отличие от законов физики, нельзя изучить и понять... Все говорят о нём. Но где оно, это Меа? Кто видел эти поля информации в действии? Разумеется, мы имеем илипинг и информационную медицину! Случаи исцеления, чудесного обретения семейного счастья, богатства и прочих благ якобы убеждают нас в том, что методики информационного моделирования работают. Но где доказательства того, что в этих случаях работают методики, а не самоубеждение пациентов? Откуда нам знать, что успешность илипинга обеспечивают именно объективные закономерности, а не слепая вера людей, которые идут в илипинг- центр за панацеей от всех бед?
   - А разве есть разница? - искренне удивился доктор.
   - Получается, успешность чего бы то ни было - это вопрос веры? - жёстко сказал Морис. - Ну и ну. Казалось бы, человечество уже достаточно цивилизовано для такой позиции. Вера была дискредитирована ещё в эпоху становления научной мысли. В наше же время человек мыслящий понимает, что Бог реален только исходя из того, что он имеет представление о Боге, думает о Боге - и Бог существует лишь потому, что он его придумал... И то же самое - со всеми остальными явлениями. И что это? Очередная гипотеза, морочащая головы? Где гарантия, что всё это не является таким же заблуждением, как и все предыдущие парадигмы мышления?
   - Гарантии нет.
   - Но если нет гарантии - как можно строить что-то на таком фундаменте? Получается, что Бог, Владычица, вселенский Логос, мировая справедливость, сакримы, призраки, магия, духи, Ивет, влияние звёзд на моё настроение и прочая чушь, которой люди забивают себе голову - всё это есть только вымысел, построения, которые человек создаёт сам себе для того, чтобы жить в иллюзии упорядоченности, заслониться от факта того, что от него ничего не зависит. Человеку не хочется думать, что вся его жизнь, весь мир, всё, что он знает, - всего лишь череда случайностей, хаос вещей и событий, сам по себе не имеющий никакого смысла. Поэтому человек придумывает смысл этому всему, облекая его в красивые теории. Только и всего. Вы, конечно, должно быть, не согласны со мной.
   - Я не вижу вашу точку зрения конструктивной, только и всего, - сказал доктор, по-прежнему ровно, так, как если бы Морис посоветовал ему приобрести вещь, которая ему не подходит. - моя приносит мне, да и не только мне, гораздо больше пользы, чем принесла бы ваша.
   - Пользы?! - Морис изменился в лице. - Так вот какой у вас критерий истинности? Не важно, соответствует ли представление о мире тому, как есть на самом деле - главное, чтобы оно приносило пользу?!
   - Разумеется, - сказал доктор. - Я думаю, что представление о мире, которое приносит пользу - то есть, такое представление о мире, которое наполняет жизнь человека смыслом и побуждает его пытаться изменить себя и мир в лучшую сторону - намного предпочтительнее такого представления о мире, которое заставляет человека считать всё бессмысленным и, следовательно, бесцельно влачить своё лишённое назначения существование.
   - Выбирать концепцию мировоззрения исходя из критерия выгоды - это, всё же, оригинально.
   - А мне это кажется разумным, - сказал доктор. - И не лишённым остроумия, не так ли?
   - Значит, вам в действительности абсолютно всё равно, что истинно, а что ложно? - спросил Морис. - Вам всё едино - Бог ли, Владычица ли, или языческие боги, или элементарные законы физики! Вам безразлично, является ли мир творением Высшего Разума или просто хаосом взаимодействия вещей. Вы будете верить в то, во что вам попросту удобнее верить - и даже не собираетесь отрицать этого факта? Да вы, в таком случае, куда больший циник, чем я!
   Он тут же замялся, ему стало неудобно от сказанной фразы. Вдруг это оскорбит доктора? Доктор не оскорбился. Наоборот, его сказанное, кажется, развеселило.
   - Вот циником меня ещё никто никогда не называл, - улыбнулся он немного восторженно, так, будто Морис сказал ему комплимент. - Поверьте, это действительно интересно. Вы редкий собеседник, мистер Эрванд.
   - Получается, вы ни во что не верите.
   - Это лучше, чем никого не любить.
   - Я не могу никого любить, - вздохнул Морис.
   - Почему? - Просто спросил доктор.
   - Не вижу кого-либо, кто бы делал то, что достойно восхищения.
   - Вот как? - Хозяин искренне удивился. - А я всегда думал, что любить человека - не значит восхищаться тем, что он сделал. Любить - значит видеть его ценность, не требуя большего, но вдохновляя его на большее своей верой в то, что он на это способен. Любить - не значит хотеть чего-либо от него, любить - значит хотеть для него того, что сделает его счастливым. Не желаете ли выпить кое-что горячее, мистер Эрванд?
   Морис, уставший от дискуссии, кивнул. Доктор удалился куда-то в смежную комнату. Морис остался сидеть в кресле у камина, его взгляд скользил по картинной галерее. Он был настолько расслаблен, что во время недолгого отсутствия доктора почти уснул в кресле. Очнулся он внезапно от ощущения взгляда. Чьи-то цепкие, колючие глаза словно пронизывали его насквозь. Морис панически огляделся: в комнате он был один. Почему-то снова его взгляд упёрся в странный портрет, и показалось, что чернявый, бледный юноша смотрит ещё мрачнее. И его глаза будто бы потемнели, из голубых став тёмно-синими... Может, что-то изменилось в освещении? Морису стало не по себе, и он был очень рад, когда доктор вдруг появился в дверях.
   - Что с вами, мистер Эрванд? У вас бледный вид.
   Он поставил на стол поднос с необычным прибором: длинный, плавных очертаний сосуд, над которым поднимался тонкий ароматный пар, и два высоких бокала были не похожи на чайную посуду и выглядели экзотично. Материал, из которого был сделан прибор, тоже был необычным - вроде фарфора, только ещё тоньше и глаже, хотя при этом прочнее и тяжелее. И сосуд, и бокалы были украшены выпуклыми узорами в виде волн и при свете свечей переливались перламутром.
   - Меня... Меня напугала ваша картина, - совершенно неожиданно для себя признался Морис, чувствуя себя полным дураком. - Вот эта, с портретом вашего родственника. Надо отдать должное гениальности художника, писавшего этот портрет. Я почувствовал себя так, словно он на меня смотрит, представляете?
   И он вымученно рассмеялся, полагая, что шутка, в контексте предыдущего разговора, получилась довольно удачной.
   Доктор с нежностью посмотрел на портрет и улыбнулся.
   - Благодарю вас за комплимент, но, право, я не считаю этот портрет удачной работой. Сколько я ни старался, но не смог вполне выразить достоинства оригинала.
   - Так это ваша работа?! - Восхитился Морис. - Вы не только врач и музыкант, но ещё и художник!
   - Каждый врач - немного художник, - усмехнулся доктор.
   - Вы, всё-таки, говорите странные вещи для врача...
   - А вы говорите странные вещи для материалиста. Подумайте: вы почувствовали себя так, словно на вас кто-то смотрит... Берегитесь, мистер Эрванд: так вы ещё допустите и то, что у человека помимо материального тела есть ещё и душа, а там недалеко и до того, чтобы поверить в Меа...
   Морис, конечно, смутился бы такому заявлению и даже, может быть, обиделся, если бы не добрая, полушутливая интонация, с которой всё это было сказано, а зелёные глаза доктора не искрились при этом светлой весёлостью.
   - Вы правы, - подхватил Морис, тоже полусерьёзно. - Так и действительно в призраков поверишь. А вы? Верите в призраков, доктор?
   - Разумеется. Я с ними каждый день общаюсь.
   - Ценю ваше чувство юмора, - сказал Морис. - Послушайте. Да, я признаю, что высказался чересчур эмоционально, быть может, задел вас, за что прошу прощения. Но, надеюсь, это всё же не повод насмехаться надо мной... Скажите, - Морис кивнул на портрет, снова украдкой посмотрев в лицо страшному юноше. - А этот мальчик, он... жив?
   - Живее многих прочих, - улыбнулся доктор. Протянув руку к портрету, он сделал движение ладонью - словно погладив нарисованный образ по волосам. - Хотя... Что есть жизнь и что есть смерть? Всё относительно... Зависит от того, кем являетесь вы сами и откуда смотрите. Но пора уделить внимание напитку, не так ли?
   Когда Морис пригубил бокал, он моментально забыл обо всём на свете - такое наслаждение вызывал вкус и аромат напитка. Это оказался вовсе не чай, а составленный из множества душистых трав настой с множеством цветочных и пряных оттенков, среди которых доминировала одна, вязко-пронзительная, нота. По всему телу разливалось тепло, а ум необыкновенно прояснился - словно небо, долго затянутое тучами, внезапно расчистилось. Морис никогда не пробовал ничего подобного. Напиток сильно расслаблял.
   Он не заметил, когда, в какой момент, его восприятие действительности изменилось. Тело стало будто бы легче: он почти его не чувствовал. Ощущение было такое, словно ему сейчас ничего не стоит воспарить над полом комнаты и, выйдя в окно, отправиться гулять по воздуху... Он не ощущал не только недавней боли - он не чувствовал даже материальности своей кожи. Зато ощущения обострились неимоверно - он вдруг увидел в комнате множество деталей, которых сначала не заметил. Что-то произошло со слухом: он слышал обрывки чьих-то разговоров, хотя в комнате никого не было, кроме него и молчавшего в этот момент доктора. Что-то произошло со зрением: вещи вокруг светились. Нет, не так, как светится фонарик - просто на каждом предмете лежал словно бы блик света, какое-то сияние, которое не было его собственным, но в то же время было присуще ему, как бывает присущ одежде запах её владельца. Этот эффект на разных предметах был различным. Одни вещи в комнате "сияли" еле заметно, тогда как фортепиано, например, просто купалось в "сиянии". Но больше всего поразило Мориса лимонное дерево, что росло в кадке у окна: оно оказалось окутано целым облаком света, источаемого каждым его листочком. Этот живой свет струился и колыхался, тянулся к доктору, словно стремился коснутся его, погладить. А сам доктор... Он был окутан ореолом свечения. От него исходило такое мощное сияние, что Морис просто не мог взглянуть в его лицо. Удивительно, но Морис не испытывал сильных чувств. Он был спокоен и ощущал предельную ясность восприятия: все детали, частички быта и повседневной обстановки складывались в завораживающее полотно жизненного момента, прекрасного и неповторимого в своей простой красоте. Потрескивание камина и свечей было невыразимо красивым, сочетание картин на стенах, столь разных на первый взгляд, оказалось идеально гармоничным... Ночь за окном, полная снега, была исполнена торжества и очарования. Золотистый блик от свечи на узоре бокала был так прекрасен, что на глаза наворачивались слёзы. Морис внезапно понял, что захлёбывается от удивительного чувства. Это звенящее внутри, разрывающее чувство прекрасного словами он бы выразить не смог, разве что сказал бы - "так должно быть. Так просто должно быть. Жизнь должна быть такой". Как он мог не видеть, не воспринимать всего этого раньше? Он взглянул на своего собеседника и подумал - почему он до этого момента не видел некоторых деталей его одежды? И как он мог не видеть вот эту серебряную звезду, сверкающую у него на груди? Восьмиконечная звезда мягко серебрилась в свете свечей. Сам доктор улыбался, пристально глядя на Мориса. А за его спиной, между ним и портретом на стене, стояла тень... Юноша сошёл с портрета. Его бледное лицо, так хорошо изученное Морисом, было теперь объёмным, причудливая, чужеземная одежда оставляла открытыми точёные сильные руки, увитые замысловатыми татуировками. Тёмно- голубые глаза, прищурившись, пристально глядели на Мориса - и Морис чувствовал себя так, словно с него снимают плоть, глядя прямо в душу. Бледные ладони лежали на плечах доктора.
   Морис закричал и пролил напиток. Горячие капли обожгли его руку, и он вскрикнул. Ошарашено уставился на хозяина кабинета.
   Тот сидел на прежнем месте, как и минуту назад, расслабленно закинув ногу на ногу. Портрет голубоглазого юноши висел за его спиной. Никаких рук на его плечах не было. Никакой звезды на груди - тоже. Вещи вокруг были совершенно обычными. И лимонное дерево невинно стояло у окна.
   Морис сжал пальцами виски. Его охватила паника. Легко отрицать возможность сверхъестественного. Пока не столкнёшься с ним в реальности.
   - Легко отрицать возможность сверхъестественного, пока не столкнёшься с ним в реальности, - произнёс доктор. Эта фраза никак не относилась к их текущему разговору. Зато в точности повторяла мысль Мориса.
   - Ещё бокальчик, мистер Эрванд?
   Морис ошарашено поглядел на своего собеседника. Выглядел доктор совершенно обычно, смотрел всё так же непринуждённо, ничто в его лице не намекало на то, что происходит что-то странное.
   - Нет... Благодарю. - "Нет, это всё бред, - думал Морис. - Наваждение. Наверное, у меня жар..."
   Жара у него не было. Морис прислушался к своим ощущениям и тут вдруг понял: у него же ничего не болит. Совершенно. Горло, которое весь вечер слово резало бритвой, не давало о себе знать. Насморка не было. Он чувствовал себя совершенно здоровым.
   - Зря вы так, - сказал доктор. - В Эрендере многие дорого бы дали, чтобы попробовать настоящий ромари.
   - Ромари?! - Морис изумлённо воззрился на графин. - Так это был ромари?!
   Ромари, "Слеза просветления", ламбитский напиток, проясняющий сознание и раскрывающий барьеры восприятия человека, был легендой. О нём многие говорили, но никто в Эрендере его не пробовал: рецепт ромари был испокон веку тайной ламбитских ведунов, его знали только посвящённые. Конечно, в некоторых эрендерских кофейнях можно было заказать "настоящий ламбитский ромари", но сбор трав, подававшийся под этим названием, по мнению ламбитов, даже близко не напоминал оригинал...
   - Да, ромари. Почувствовали что-нибудь необычное? - Доктор прищурил зелёные глаза.
   - Признаться, да.
   - Материалисты-учёные прошлых антав, изучавшие его свойства, называли это словом "галлюциноген". Они объясняли эффект тем, что вещество, состоящее в основе напитка, действует на нервную систему, порождая галлюцинации, при которых человек воспринимает как действительность игру своего воображения. Современными учёными доказано, что вещества, содержащиеся в соцветиях ромы, всего лишь открывают двери восприятия реальности на других - надматериальных - уровнях. Мозг человека в обычном состоянии способен воспринимать реальность лишь частично, он снабжён защитным барьером, ограждающим его от воздействия определённой информации. Рома снимает этот барьер. Человек, находящийся под воздействием ромари, может воспринимать Сэйд - это нижний из уровней Меа, первый надматериальный уровень реальности, слой тонкой материи. Иногда его ещё называют Сумеречная Зона.
   Он поставил на стол пустой бокал, подошёл к окну и, отворив его, уселся на широкий подоконник. За окном в темноте опять валил снег. Доктор достал из портсигара толстую сигарету, прикурил от зажигалки, с наслаждением затянулся, выдохнул дым в окно.
   - Не предлагаю вам, мистер Эрванд, вы ведь не курите. Ну? Как, получили ответ на свой вопрос?
   - На какой вопрос?
   - Насчёт веры. Верить и знать - разные вещи, но не взаимоисключающие. Вы можете считать, что напиток вызывает галлюцинации. А можете считать, что он даёт возможность видеть объективно существующие, но не доступные обычному сознанию вещи. Объективно то, что вы видите или субъективно? Бог существует, потому что вы его придумали, или Он есть сам по себе? Скрывается ли в моей картине что-то помимо того, что способно увидеть в ней ваше собственное воображение? Вопрос в том, верите ли вы во что-нибудь кроме существования своего собственного разума. Если вдуматься, ответ не столь уж важен. Важно то, к чему вас приводит этот ответ.
   Морису вдруг стало стыдно. Почему-то он отчётливо припомнил, как шёл по набережной, проклиная весь мир. Он с изумлением посмотрел на своего собеседника, этого странного человека, не похожего ни на кого из тех, кого он встречал раньше, открытого - и одновременно таинственного; мягкого - но исполненного силы.
   - Я никогда не знал моего биологического отца, - внезапно сказал он. - Моя мать из поколения борьбы за СЛС20. Но отчим стал мне как настоящий отец. Я называл его только "папа"... Мы познакомились, когда мне было пять лет. Он был славным человеком - таких людей мало, на самом деле... Он не должен был так рано уйти. После того, как его не стало, всё пошло не так. И я до сих пор не могу понять - почему?! Если есть это вот Меа, и если нашими судьбами вообще управляют какие-то там законы - почему?! Все любили его, а он любил нас - маму, меня, своё дело... У нас была идеальная семья, и...
   Морис остановился, потому что потерял мысль. Он не мог вспомнить, к чему вдруг начал говорить всё это.
   - Где ваш брат?
   - Что, простите?
   - Где ваш брат, мистер Эрванд? Тэйсе?
   Морис вздрогнул. Он вспомнил о том, что кто-то звонил ему, пока он шёл по набережной.
   - Я не знаю, - сказал он раздражённо. - Откуда мне знать. Я не его телохранитель, чтобы отвечать за то, где он шляется.
   - Это правда. Для этого нужно сначала научиться отвечать за себя.
   - Вы правы, - смутился Морис, вспомнив свой безумный монолог под метелью. - Даже сам не знаю, что это на меня нашло. Тут лежат люди, у которых не хватает рук или ног, или опухоль лёгких. Вот стоит попасть в такое место, как эта больница - как сразу понимаешь: есть на свете настоящие страдания, а сам-то просто дурью маешься...
   Мистер О-Монован глубоко затянулся.
   - Ну почему же сразу - дурью? Если человек страдает - у него всегда есть на то причина. Всё на свете имеет причину, абсолютно всё.
   - И какая же у меня причина страдать, по-вашему?
   Доктор какое-то время молча курил, глядя в окно.
   - А вы-то сами как думаете?
   Морис помолчал.
   - Я не знаю. Если разобраться, у меня всё в порядке. Но всё это - бессмысленно... Я что-то делаю каждый день, а жизнь... Она проходит мимо. Я могу притворяться, что то, что я делаю, имеет хоть какой-то смысл, но знаю, что это будет лишь притворством... Я живу на одном сплошном "надо". Надо ходить на работу, надо зарабатывать деньги, надо быть в форме... Надо тянуть брата. Надо звонить матери. Мне всё осточертело. У меня нет личной жизни. И здоровья, судя по всему, скоро тоже уже не будет. Я старею. Я не нужен своей матери. Я не нужен даже моему брату, несмотря на то, что он от меня зависит. Я, по большому счёту, по-настоящему никому не нужен.
   - По-моему, это никак не менее серьёзно, чем опухоль лёгких, - тихо произнёс доктор.
   - И что же мне теперь делать посоветуете? Разобраться в себе, написать длинный список желаний и шагов, которые нужно предпринять для их осуществления? Или написать собственный реквием, как советуют психологи?
   - Эпитафию, - поправил доктор. - Впрочем, реквием тоже можно попробовать. Композиторский дар порой открывается неожиданно, - он улыбнулся. - Это я знаю по себе.
   Прищурив глаза, он выдохнул дым в открытое окно и вытянул туда руку. Когда он протянул ладонь в сторону Мориса, на ней блестели пушистые мерцающие снежинки.
   - Красота, правда? И каждая грань каждого из этих кристалликов исполнена смысла.
   - Я не вижу никакого смысла.
   - Смысл есть во всём.
   - В чём же вы видите смысл? Я не понимаю.
   - Вам не нужно понимать, в чём вижу смысл я. Вам нужно понять, в чём видите его вы.
   - Это вряд ли возможно, - сказал Морис. - Мне кажется, что жизнь в принципе бессмысленна.
   - Если вы так относитесь к жизни - почему хотите, чтобы она по-другому относилась к вам? - ответил доктор.
   - Вы так говорите о жизни, как будто она какое-то одушевлённое существо, - усмехнулся Морис, - обладающее, к тому же, логикой и чувством справедливости.
   - Думаете, это не так?
   - Думаю, что в этом слишком много надуманного. Я вот не верю ни в то, что жизнь логична, ни в то, что она справедлива.
   - Многие говорят, что жизнь несправедлива. Я же нахожу, что жизнь в высшей степени справедлива, и то, что она оказывается несправедливой для тех, кто не верит в её справедливость, - является лучшим доказательством её справедливости. Если вы не цените жизнь - она рано или поздно вытрет о вас ноги.
   - Но многие люди её ценят, и с ними всё равно случаются несправедливые вещи, - возразил Морис. В памяти встало добродушное, весёлое лицо Эрванда-Старшего. Аккуратные стеллажи книжного магазина, между которыми он любил бегать ребёнком. И другая картина - страшная, которую он обычно предпочитал не вспоминать.
   Доктор покачал головой.
   - Разве вы можете видеть все причинно-следственные связи явлений на всех уровнях информационной структуры, чтобы судить о том, справедливо или нет случившееся? Вы даже картину своей судьбы не можете видеть целиком - так как можете рассуждать о судьбе других людей?
   - Вы имеете в виду - человек всегда получает то, что заслуживает? Даже когда он не подозревает, что заслужил именно это и почему?
   - А вы не беспокоитесь за своего брата? Ведь сейчас время позднее, а он, говорите, "шляется" невесть где. Почему бы вам не поинтересоваться, что с ним?
   - Это совет?
   - Да, вы же попросили. Я не отказываю в просьбе, когда меня просят напрямую. Позвоните брату. Прямо сейчас.
   Морис заколебался. Вынул из кармана жилета меатрекер. На дисплее светился пропущенный вызов. Глянул. Тэйсе. Сердце кольнуло. Брат обычно звонил ему только затем, чтобы заявить, что не придёт ночевать - всегда безопеляционным, вызывающим тоном. Морис представил этот полупьяный голос на фоне хриплого говора его дружков и взрывов смеха, бросил меатрекер обратно в карман.
   - Не сейчас, пожалуй.
   Поднял голову, почувствовав на себе взгляд. Зелёные глаза собеседника смотрели на него очень пристально.
   - Извините.
   - Мне не в чем вас извинять. Вы вольны делать что вам угодно.
   Морис вздохнул. Когда они прощались, ему показалось, что в ясных, нефритовых глазах его странного собеседника скользнула тень сожаления. А быть может, это была просто игра света и тени.

18 Фиброновая энергетика - технология, используюящая энергию, получаемую за счёт расщепления мельчайших частиц материи на меачастицы. Основной способ получения энергии, используемый человечеством на момент повествования.
19 Шемы - духи огня.
20 СЛС - Свобода Личностного Самоопределения - мировоззренческий принцип, декларирует полную свободу личности в выборе жизненных ценностей, независимость от догм общепринятой морали и нравственности. Впервые был провозглашён в имперской альтернативной литературе десятых годов второго века Империи (середина третьей антавы). СЛС подразумевает свободу каждого на выбор мировоззрения, ценностей, стиля жизни, самоидентификации, гендерной и культурной (национальной) принадлежности, а также полное уважение такого выбора со стороны окружающих. В том чиле, приверженцы СЛС боролись за признание гомосексуальных, бисексуальных,..., бессемейных и бездетных отношений допустимыми и нормальными, наравне с "традиционными". В середине третьей антавы Империи сформировалось молодёжное неформальное движение борьбы за СЛС, последователи которого принципиально не заключали браки и отвергали традиционные сценарии лав-стори. В 142 году Империи (на 18 лет ранее описываемых событий) был подписан Имперский закон об утверждении СЛС в качестве основополагающего принципа мировоззрения Империи.
  

***

  
   Снежная ночь кралась по улицам Анвера, залегла глубокими тенями Госпитального сада. Старинное здание госпиталя было погружено в тишину и во тьму, и лишь в одиноком окне флигеля горел свет.
   Вечность - она другая, чем ты себе представлял, когда она казалась тебе невозможной.
   Для брата Шэйллхэ Вечность имела привкус корицы - сдобные булочки с этой пряностью приносила ему в госпиталь сестра Эрмина, когда он сутками пропадал в операционной, спасая одну человеческую жизнь за другой. Вечность шепталась сотнями голосов - она стенала и плакала о язвах, опухолях, отёках, она вздыхала об утраченной юности и днях без боли, давно ушедших в прошлое, она вопила о страдании и страхе - всём том, что мучило его пациентов. Пациентов, всегда уходивших здоровыми из его чутких рук. Ещё Вечность умела молчать. Молчание настигало его тогда, когда он выходил из операционной и покидал рабочий кабинет. Когда уходили посетители, когда уезжали выписавшиеся и спокойно засыпали идущие на поправку - оно глядело из картинных рам и из окон, за которыми раскинулся город. Новый, трудно узнаваемый, изменившийся за полторы сотни лет. Когда город засыпал, когда умолкали мысли людей и притихали эмоции клокочущих эгрегоров - Вечность разверзалась перед братом Шэйллхэ, обнажённая и неизбежная. В такие минуты он выходил на улицу и шёл куда глаза глядят, и долго бродил по набережным, мостам и островам Анвера - под дождём или снегом, в метель. Ибо в такие минуты всегда бывал дождь. Или метель.
   Бродит ли Мёрэйн по побережью в метель, пытаясь уйти от Вечности?..
   Он знает, что нет. У Мёрэйна свои способы. Возможно, он тоже делал бы так, если бы жил здесь, в Анвере, городе дождей...
   ...Если бы Мёрэйн жил в Анвере, им обоим не пришлось бы спасаться от Вечности. И именно это - причина того, что Мёрэйн несёт Служение в Астраане. Разумеется, не единственная причина. Когда ты - служитель Ордена, у тебя не бывает единственной причины принять решение о чём-либо.
   Он играл на фортепиано, прикрыв глаза, самозабвенно погрузившись в музыку. Свет канделябров лежал на его бледном лице и трепетал в опущенных ресницах, играл золотыми бликами на светлых локонах, обрамляющих лицо. Любой, кто увидел бы это лицо сейчас, в первую очередь подумал бы о священниках, монахах - или даже ангелах, прелести встречи с которыми так избегают и монахи, и священники. Но сейчас он играл не торжественную и сложную музыку служений. Лёгкая, нежная и невыразимо печальная мелодия лилась из-под тонких, чутких, уверенных пальцев, своим сложением выдающих аристократа. Бывшего аристократа.
   - Люблю слушать, как ты играешь.
   Улыбка озарила его лицо, но он не обернулся на эти слова, вспыхнувшие в его сознании после того, как угас последний аккорд. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы видеть Мёрэйна, плавно отделившегося от собственного изображения на портрете и стоявшего теперь у него за спиной.
   - Рад слышать, друг мой.
   Он говорил вслух, так как знал, что Мёрэйну нравится звучание его голоса.
   - Ты сам это сочинил?
   На сей раз он обернулся и покачал головой, глядя в глаза призраку.
   - Рэйн, это глупо.
   Точно - это было глупо. Пытаться общаться по-человечески, когда вы оба - уже давно не люди. Более того - когда обоим известна цель этого притворства.
   Мёрэйн обречённо шагнул вперёд, хозяин кабинета поднялся ему навстречу. Его руки скользнули по воздуху, не встретив плоти. Но на уровне Сэйда двое крепко, по-братски обнялись.
   Орденский целитель чутко прислушивался, стремясь переключиться от нахлынувших переживаний на мысли друга, но Мёрэйн умолк, затих, даже сполохи его мыслеимпульсов затаились, оставив только трепетное безмолвие. Если бы Мёрэйн был во плоти, можно было бы сказать - "он боялся дышать", плотно зажмурившись, застыв - но он был не во плоти... Стоило нырнуть глубже - и стали различимы едва уловимые тени переживаний - несущиеся так быстро и хаотично, что едва ли их смог бы осознать и сам Мёрэйн.
   Посверкивающая слюда на потолке грота. Белый волнистый песок. Цветы кораллов, облепившие каменные громады монолитов: подводные башни и дворцы Затерянных островов, давно утратившие облик творений цивилизации. Серо-стальные волны с ледяной взвесью. Снег, падающий в море крупными хлопьями. Двинэа с рыжей хасмой. Старый друг. Радость встречи. Давно не общались. Лёгкое раздражение, связанное, почему-то, с базой Эмокабэ. Гирлянда из падуба. Синяя молния...
   - Я уже не ждал тебя сегодня.
   - Были дела.
   Синяя молния... Ужас прошедшей рядом смерти. Чужой ужас.
   - Я в курсе.
   Но всё это - не причина того холодного смятения, которое привело Мёрэйна сюда сегодня. Которое он не хотел бы показывать, которое таится ещё глубже - как подводная воронка, как донное течение. И заглядывать в эту глубину не хочет, похоже, и сам Мёрэйн.
   - Рассказывай, что стряслось.
   Мёрэйн отвернулся. Его ярко-синие глаза - слишком ярко-синие для человеческих - блестели в полумраке.
   Пальцы на уровне Сэйда провели по его запястью. Волны света, сочась из их кончиков в Мёрэйна, пробежали по его сознанию, пронзительные и сладкие. На запястье, откликаясь на прикосновение, ослепительным серебряным пламенем вспыхнула "метка бессмертья" - так они называли между собой след, оставленный меарийским побратимством. Рана, нанесённая острым лучом Орденской Звезды при обряде инициации, никогда не заживает на тонких уровнях энергоструктуры: невидимая в физическом мире, она открытой язвой лучилась в Сэйде.
   - Не расскажешь по доброй воле - сам знаешь, что будет, - прищурились зелёные глаза.
   Есть вещи, которыми лучше не делиться... Мёрэйн попытался вырваться. Он начал жалеть, что явился сюда. Нет чтобы поработать над собой и привести мысли порядок, не соприкасаясь ни с кем, пока не восстановится. Нет, нет же! Просто необходимо было увидеть брата, взять за руку, поговорить, и вот - как полный идиот, он...
   - Опять сеанс самобичеваний?
   - Прости. Мне не стоило приходить.
   - Тебе не стоило рождаться на свет и губить на корню жизнь... Причём прежде всего - мою... Знаю, Рэйн, слышал. А теперь давай что-нибудь новенькое. Рассказывай, что случилось.
   - Ты невозможен, - сказал Мёрэйн. - Я же просто заглянул пообщаться!
   - Угу. Ну конечно. У тебя опять начались кошмары? - Холодная ладонь слегка сжала руку Мёрэйна, и его сущность скользнула глубже, совмещаясь, совпадая с Мёрэйном на уровне Сиайна. Теперь они не только могли читать мысли друг друга, но и на четверть были друг другом. Мёрэйн смирился с неизбежным, ощущая внутри это живое мерцание.
   - Да. Меа волнуется. Происходят странные вещи, Шэл. Что-то надвигается.
   - Тебя беспокоит не это.
   Мёрэйн припал бесплотной щекой к плечу целителя. Придётся рассказать. Никуда он не денется. И он хорошо знал об этом, когда шёл сюда...
   - Нет, Шэлле, не это. Гоода... Этот старик с Эмокабэ... Он едва не разбудил во мне... Сам знаешь кого.
   - Ты всё ещё боишься имени? Стах перед именем - скверная привычка.
   - Был момент, когда я усомнился, что он отдаст мне делитер добровольно. - Мёрэйн проигнорировал пассаж про имена. - И в тот момент я понял, что если он не протянет мне хиззов импульсник, то я его заставлю.
   - Ясно.
   - Я почувствовал, что ещё немного - и сорвусь.
   - Ты не сорвёшься.
   - Мне бы твою уверенность!
   - Она была бы, если бы ты мог видеть себя моими глазами.
   Рябь. Лёгкая, едва заметная. Как от дуновения холодного ветра в полный штиль. Что это?
   Ему не понять. Он никогда не мог прочитать эту рябь, и это, пожалуй, единственное, что по- настоящему печалит его, целителя Ордена, легко читающего сердца. Рябь появлялась всегда, когда речь заходила на такие темы... Как эта тема, только что поднятая. Мёрэйн не выносил похвалы от него. От кого угодно другого - да. Принимал, и с радостью. Но только не от него. Что это? Память о той истории про двух братьев - ментальных близнецов, из которых один стал святым, а другой - чудовищем? Или ужас Нижних Миров?
   - Всё это в прошлом, Рэйн. Ты дома.
   - Конечно.
   Нет, ничто на самом деле не в порядке. В такие моменты он понимает это лучше всего. Когда вот так: "Ты дома, Рэйн. - Конечно"...
   - Если бы я только мог знать, что произошло с тобой Там!!
   - Лучше не знать.
   - Почему? Я бы снял с тебя самое воспоминание об этом!
   - Порой лучше помнить о некоторых вещах.
   Синие глаза Мёрэйна были задумчивее, чем обычно им свойственно. И - неверный свет ли канделябров том виной? - казались темнее обыкновенного. На его груди, очень ярко в Сэйде, горела Орденская Звезда.
   - Тяжёлая?
   - Не то слово.
   Целитель сжал его бесплотную руку. Он знал, что для Мёрэйна тяжесть Звезды ощущается куда тяжелее, чем для любого из них - страшные раны ещё не зажили окончательно, а боль и раскаяние за содеянное в прошлом не покинет его, несмотря на пройденное искупление, ещё долго... Быть может, никогда.
   Рука целителя сплелась с рукой Мёрэйна, и "метка бессмертья" на запястье соприкоснулась с такой же на руке брата.
   Сознание прикоснулось к сознанию, поднимаясь с уровня Сэйда на уровень Ти. Их воля смешалась. Не только чувства и мысли - общими становились причины, подоплёки, неуловимые истоки идей. А потом всё исчезло: они просто перестали быть отдельными личностями, растворившись в том море, где стало единым всё, что было ими двумя.
   Если бы некто мог заглянуть в светящееся окно уединённого флигеля, он бы увидел лишь доктора, одиноко стоящего посреди кабинета, словно бы ведущего безмолвный разговор с самим собой.
  
   34 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров, Ламбитская марка
  
   Мёрэйн глубоко вздохнул, вернувшись сознанием в своё плотное тело. Отпустило. Камень с души свалился, можно работать дальше. Холодный морской ветер играл складками ассари. Белый песок казался мягким и тёплым по сравнению с каменным полом кельи. Мёрэйн открыл глаза, уставившись в слюдяной потолок грота. Рассвет. Поздний рассвет конца месяца Йат - в другой месяц сейчас над морем уже вовсю горел бы день. Мёрэйн вскочил. На рассвете был назначен допрос убийцы.
   В темнице молодого ламбита не оказалось. Там не оказалось вообще никого, кроме пары караульных, стоящих на посту у лестницы в подземелье.
   Они почтительно вытянулись перед Мёрэйном.
   - Где узник? - Прошелестел голос у них в голове. От волнения Мёрэйн забыл произнести фразу вслух.
   - Он на допросе у Мастера Стражи, вэддан, - ответил один из постовых бесстрастным голосом, но Мёрэйн чувствовал, как по коже у того пробежали мурашки.
   - Мастер Гоода у себя?
   - Нет, вэддан, у вас.
   Мёрэйн поднял бровь.
   - Он сказал, вэддан, что особенная ментальная субстанция, которая находится в вашей келье, поможет вызвать убийцу на откровенность.
   Мёрэйн только коротко кивнул.
   Поднявшись на галерею второго яруса и пробежав мимо ряда полукруглых арок, Мёрэйн поднялся по лестнице, вьющейся в круглом теле восточной башни. Знакомая келья - маленькая и круглая, с каменными стенами, покрытыми тонким слоем голубой арудары21, с единственным узким окном-бойницей, смотрящим на море, на восход. Стены покрывает угольный узор рисунков. Посередине кельи на полу сидит несостоявшийся убийца. Он связан т'аандой по рукам и ногам. Перед ним спиной к входу - мастер Гоода.
   - Так ты будешь говорить или нет? Может быть, выяснить это иначе? Что если просто опробовать эту невидаль на тебе? Только не целиком. По частям. Скажем, сперва ладонь, затем - плечо...
   Мёрэйн, цокая языком, вошёл в келью. Старик, заметивший его слишком поздно, отпрянул от преступника, как от змеи.
   - Особая ментальная субстанция, которая находится в моей келье, - сказал Мёрэйн, глядя в глаза Мастеру Стражи, - должно быть, неплохо помогала вам на допросе. - Вы не учли только одно: вы уже не сможете опробовать "невидаль" на ком-либо.
   Вот же гнида, думал Мёрэйн. Гоода никогда не нравился ему, но чтобы вырывать показания, угрожая невиданной расправой - да ещё и лгать при этом, делая вид, будто располагает оружием, которого у него нет... Мёрэйн мысленно присвистнул. Никогда до подобного не опускались братья Неприметной Стражи...
   Гоода отступил и чуть не столкнулся с вошедшим мастером Ёнсэ. Мёрэйн, поймав взгляд коменданта, кивнул ему - дескать, вы вовремя.
   - Вы допрашиваете заключённого, вэддан? - осведомился тот.
   - Да, мастер Гоода помогает мне.
   - Итак, - он повернулся к связанному парню, - ты стрелял в Мастера Стражи. Из... одной штуки, - Мёрэйн многозначительно глянул на мастера Гооду, - Которую я нечаянно потерял вчера ночью. Теперь ты расскажешь, как она у тебя оказалась. Я думаю, ты хорошо понимаешь, что влип.
   Парень понимал... За жизнь в Ламби платят жизнью - обычно повинных в убийстве отправляют на каменоломни, где они обречены трудиться до конца своих дней. А в особенных, самых тяжёлых случаях, бывает и другое. Преступника приводят на суд жрецов, к вэддану из высших посвящённых. И там его ждёт иная, куда более страшная кара. О том, что происходит с этими злодеями, мало кто знает точно, но доподлинно известно - те, кто возвращался с такого суда, становились другими. Пугающе другими...
   - Заслуженной участи не избежать, - продолжал Мёрэйн, прикрыв глаза. - Сегодня ты получишь то, чего достоин.
   Парень молчал, разглядывая узоры на стенах кельи.
   - Я не могу изменить твой приговор - ибо приговорил себя ты сам, совершив свой поступок, - холодно, безразлично и почти напевно продолжал звонкий голос Мёрэйна. - Но кое-что я изменить могу. Твои последние часы в этом мире будут полны нестерпимой боли или же пройдут безболезненно, даже приятно - если ты расскажешь мне, зачем пытался убить мастера и откуда взял это оружие. Выбор за тобой. Говори, расскажи словами всё, что знаешь - и ты получишь вино, вкусный ужин, девушку или юношу. Всё, что нужно для того, чтобы уйти из жизни, испытав напоследок удовольствие. Будешь молчать - и обретёшь муки.
   Парень молчал.
   Мёрэйн вздохнул. Он терпеть не мог дознания. Он опустился на пол напротив парня. Распустил узел т'аанды, которой тот был связан, и кинул её мастеру Гооде. Парень потёр запястья.
   - Ты знаешь, кто я такой?
   Парень продолжал молчать. Поглядел на Мёрэйна исподлобья. С опаской, быстро глянул в глаза. Сейчас они смотрели со всей юношеской непосредственностью, какую Мёрэйн был способен изобразить - пугать обвиняемого ни к чему. Когда у Мёрэйна уже начало кончаться терпение, парень наконец выдавил:
   - Говорят, ты ведун на форте Неприметной Стражи. Да только не верится мне в это. Ты же младше меня минимум на пару лет, ведуны не бывают такими молодыми. Ты... Ты не человек на самом деле... Ты - Чужой.
   - Я молодо выгляжу, приятель, - усмехнулся Мёрэйн. Он был рад, что всё-таки вызвал парня на диалог, и теперь надо было как угодно поддержать беседу. - Видишь ли, в увольнительных я крепко пью, а ничто так не способствует сохранению, как спирт. Самый лучший рецепт вечной молодости, всем рекомендую. А ты, верно, Чужих никогда не видел. Я что, похож на каладэ? Или на морона? Разуй глаза. Я - меари.
   Парень, будто вняв, широко раскрыл глаза и уставился на него. Безразличие и замкнутость с него слетели сразу, и на миг вместо мрачного, закрывшегося от всех преступника оказался обычный изумлённый пацан. Но всего лишь на миг. В следующее мгновение он снова насупился и недоверчиво посмотрел на Мёрэйна.
   - Не может быть.
   Мёрэйн вздохнул.
   - Ещё как может, - услышал задержанный внутри своей головы. Парень дёрнулся и уставился на Мёрэйна, теперь уже ошалело.
   Впечатлили его даже не слова, которые Мёрэйн произнёс не разжимая губ. Нет. Восьмиконечная серебряная звезда, каким-то образом оказавшаяся на груди необычного следователя. Всё это время заключённый, будучи не в силах выносить пронзительный взгляд его голубых глаз, смотрел ниже, как раз примерно на ключицы своего собеседника, в схваченный лентами разрез лазурного ассари - но мгновение назад никакой Звезды он там не видел. И когда и как она появилась - сказать бы не смог.
   - Её зовут Белая Лилия, - пояснил голос в его голове. - Хотя среди людей в последние шесть тысяч лет эта Меарийская Звезда больше известна под именем Жемчужина Слёз.
   Глаза, вперенные в артефакт на груди Мёрэйна, расширились так, что стали готовы вылезти из орбит.
   - Звезда Ллхаймэ... - Прошептал ламбит. - Так это правда...
   - Теперь ты понимаешь, что тебе лучше признаться во всём добровольно.
   Мёрэйн прикрыл глаза, прислушиваясь к стремительно несущимся мыслям преступника.
   - Как... Как вы можете служить Неприметным?! - выдавил юноша, наконец подняв глаза и с ненавистью взглянув в лицо Мёрэйна.
   - Я не служу никому, кроме Владычицы, - произнёс Мёрэйн. - Не Орден работает на Неприметную Стражу - это Стража работает на... - Он замялся, почувствовав напряжение мастера Гооды. - Над тем, в чём заинтересован Орден... Скажем так.
   Слёзы, внезапно сжавшие горло задержанного ламбита, оказались неожиданностью даже для Мёрэйна.
   - Я не верю! - Выкрикнул он. - Не верю, что если Орден действительно существует, он может одобрять это!
   - Одобрять что? - Холодно спросил Мёрэйн. Где-то рядом было нечто, что задевает несостоявшегося убийцу за живое. Главное - подвести к этому плавно, так, чтобы человек начал говорить и не смог остановиться.
   - Ты хочешь сказать, что служба Неприметной Стражи Ламби дурна? Что она порочна или несовершенна - служба, призванная охранять эти земли от скверны человеческой жадности, нерадивости, себялюбия и жестокости? Служба, состоящая из тщательно отобранных по личностным качествам людей, получивших не только великолепную боевую подготовку, но и глубокое духовное образование, что делает их прежде всего этичными, непредвзятыми и неподкупными, безупречными судьями, и только после этого - непобедимыми бойцами? - С этими словами Мёрэйн бросил пристальный взгляд на мастера Гооду. Заключённый проследил глазами этот взгляд, и его лицо исказилось ненавистью. Удар попал в цель.
   - Он просто подлый убийца, - прошипел парень. - Никакой он не безупречный судья, а убийца!
   - Что ты имеешь в виду? - Ровно спросил Мёрэйн. Обвиняемый не сводил глаз с Мастера Стражи, и его губы дрогнули... Но тут вмешался Гоода.
   - Да, расскажи вэддану о мастере Гооде, - презрительно бросил старик. - Вне всякого сомнения, мальчик из семьи преступников, из неблагонадёжной общины должен знать о нём куда больше, чем вэддан, просветлённый мудростью Сияющей в Серебре, Астэриэ Элларим. - Он иронично улыбнулся, видя, как парень сник и, сжав губы, уставился в пол. Мёрэйн невольно вздрогнул от отвращения, когда эти высокомерные губы произнесли высокое Имя Владычицы, но ещё сильнее его взбесило другое - взгляд парня снова стал безразлично-угрюмым, таким же, как был до начала их разговора. Мёрэйн разъярённо посмотрел на старика. Усмешка мастера Гооды истаяла, потому что синие глаза постепенно начали наливаться чернотой. Мастер Стражи понял, что перегнул палку, и почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения сжался комок холода. Ему хотелось раскрыть рот, сказать какую-нибудь общую фразу и покинуть келью вэддана, но он обнаружил, что не может ни двинуться с места, ни смотреть ещё куда-нибудь кроме как на Мёрэйна. Почему-то взгляд оказался прикован к рукам меари - и старик издал бы вопль ужаса, если бы мог: татуировки Мёрэйна ожили. По крепким, точёным рукам юноши извивались змеи. И хотя Мёрэйн не двинулся с места, мастер Гоода ощутил, как что-то скользкое проползло по его груди под ассари и поднялось к горлу. А внутри его разума раздалось шипение. Это было шипение змеи, но каким-то образом одновременно оно имело словесное значение, и непонятным для себя образом мастер Гоода понял его: "Вон!" Тут его отпустило. Он ошарашено посмотрел на духовника форта: Мёрэйн сидел на полу напротив заключённого, его взгляд светился сапфирной синевой, а татуировки были, как прежде, замысловатым, но совершенно обычным узором, покрывающим руки. Мастер Стражи, не говоря ни слова, вышел вон из кельи. Комендант Ёнсэ поглядел ему вослед изумлённо: он не понял, что заставило старика покинуть допрос.
   - Мастер Ёнсе, - сказал Мёрэйн, - мне бы хотелось допросить виновного наедине.
   - Конечно, вэддан, - комендант коротко кивнул и следом за Гоодой покинул келью. Никого другого он не оставил бы наедине с убийцей, но он хорошо знал, что ни один человек не может представлять угрозу для меари.
   - Мне иногда тоже хочется его прибить, - доверительно сообщил Мёрэйн. - А вместо этого приходится спасать жизнь старому засранцу. Так ты расскажешь мне, что он натворил?
   Но какую стилистику и тон ни выбирай, момент безнадёжно упущен: теперь парень не раскроется. Придётся его ломать. Мёрэйн ненавидел это делать. Он вздохнул и поймал взгляд человека, который тот отчаянно отводил.
   - Тогда мне придётся сделать то, что я должен сделать, - сказал он ему мысленно. - Но и это может произойти по-разному. Не заставляй меня применять силу. Если ты доверишься мне и впустишь - избавишь от боли и себя и меня.
   Мёрэйн стянул один из силовых браслетов, стягивающих его запястья. В ладонях забилась пульсация тока открывающихся энергетических каналов.
   - Дай мне руку, - обратился он к преступнику. Парень хмуро молчал.
   - Ты знаешь что-нибудь о меари? - Спросил Мёрэйн устало. Ответа не последовало, но Мёрэйн услышал - парень знал.
   - Тогда тебе должно быть известно, - продолжил Мёрэйн, - по твоей доброй воле или против неё, но я всё равно тебя прочитаю. Однако я хочу, чтобы ты не сопротивлялся и открылся мне добровольно. Дай мне свою руку.
   - Почему я должен тебе верить? - Буркнул парень, глядя затравленно.
   - Верить мне необязательно, - устало сказал Мёрэйн. Сколько таких допросов было... Каждый раз - одно и то же. Человеческое мышление очень стереотипно. Редко встречаются уникумы, которые могут мыслить не по стандартной схеме. - Но лучше для тебя. Потому что если доверишься - будет даже приятно. Слыхал о сладости меарийского прикосновения? Знаешь, откуда пошли эти присказки? От тех, кто смог пережить контакт. Потому что если будешь противиться - я войду и без твоего разрешения. Но это - адская боль. Впечатление будет таким, будто тебя рвут на части живьём. Чем сильнее будешь сопротивляться, тем... Ну, ты понял. Выживают и остаются в рассудке не все. Дай мне руку.
   - Почём мне знать, что ты не врёшь?
   - Я мог бы сказать: потому, что меари не могут врать... Но если ты мне не веришь - стало быть, и это воспримешь как враньё, не так ли?
   - С какой стати тебе обо мне заботиться? С какой стати думать, будет мне больно или нет?
   Мёрэйн глубоко вздохнул. Вот он, вечный вопрос: как рассказать о розе тому, кто не хочет слышать о розе?
   - Парень, в твоей дэгжане что, были проблемы с ведуном? Неужели твой духовный учитель не рассказывал тебе о Меа, Зеркале Двуликой?
   Парень поджал губы.
   - Я знаю эту легенду, ведун.
   - Конечно, знаешь. Но ясен ли смысл? Если спрашиваешь, почему кому-то должно быть дело до чужой боли - стало быть, смысл не ясен.
   Парень смотрел угрюмо.
   - Я не верю в богов, - сообщил он. - Всё это обман. Если Владычица есть - почему она допускает зло? Почему не карает негодяев?
   Мёрэйн снова вздохнул.
   - Я бы мог объяснить тебе, что такое Меа, вовсе не прибегая к категориям религии. Но тогда ты бы понял ещё меньше - и не больше поверил бы. Видишь ли, существуют явления и существуют понятия. Понятия изобретают люди, чтобы выразить через них знание о явлениях. Одно и то же явление может быть выражено разными понятиями. Обычно когда нужно объяснить человеку суть того или иного явления, для этого используют систему понятий, которая наиболее подходит уровню культуры, мировоззрению, картине мира этого, конкретного человека или общества. Религия как система понятий наилучшим образом подходит для объяснения явлений в случае с некоторыми людьми и некоторыми обществами... Именно поэтому ведуны в сёлах используют её. Именно поэтому я говорил с тобою её языком. Но ты, как оказалось, "умный". Религия для тебя не годится, да? Что ж, придётся тогда тебе послушать о глобальной мировой системе энергоинформационных полей, о законе сохранения энергии и перехода энергии из состояния информации в состояние материи, об уровнях организации информации, о принципах взаимодействия мемов, о гравитации информационных полей, о законе информационной энтропии... Что ты на меня так смотришь? Ты же, вроде, только что заявлял, что не дурак. А коли не дурак - так изволь, получи учёную беседу без ведунского "засирания мозгов" и сказок о богах. Отвечать за свои слова старшие тебя не учили, мальчик из горной деревни?
   Ламбит молчал по-прежнему, но явно был уже не рад тому, что сказал. Он сжал губы и старался смотреть в сторону.
   - Зеркало Двуликой - это понятие, мальчик, - с усмешкой продолжал Мёрэйн. - А Меа - это явление, оно было, есть и пребудет вечно - вне зависимости от того, молишься ли ты богам или считаешь, что твоя планета - лишь бездушный комок породы. Но веришь ты в богов или нет - в мире не существует такой силы, которая могла бы не допустить - или допустить, чтобы человек сделал или не сделал поступок, который он замыслил.
   - Я всегда знал, что богам на нас наплевать, - насупился парень. - Всем наплевать на всех. А ты вдруг уверяешь, что тебе не наплевать на другого. Это выглядит брехнёй.
   - Потому что ты не вникал, что такое Меа, - сказал Мёрэйн. - Если бы ты понимал - не сделал бы того, что сделал. Почему мне не наплевать на чужую боль? Да хотя бы потому, что когда кто-то испытывает боль - мне тоже плохо. Можешь считать, что именно поэтому я не хочу, чтобы ты испытывал боль. Дай мне руку уже, и покончим с этим.
   Так всегда. Обыватель поймёт тебя и поверит тебе, только если будет думать, что твои действия продиктованы стремлением извлечь собственную выгоду или страхом за свою шкуру. Мёрэйн чувствовал тошноту отвращения. Этого лишить жизни будет проще, чем других. Этот сумел показать всю уродливость человеческой натуры.
   Парень снова зыркнул на него.
   - Если ты и впрямь меари - почему просто не подчинишь мои мозги своей воле и не прикажешь мне, чтобы я дал тебе руку?
   Тут-то он и понял, что сморозил что-то не то: на Мёрэйна он смотреть больше не мог, таким стал взгляд синих глаз. Мёрэйн усилием овладел собой и попытался сделать голос ровным.
   - Ты даже не представляешь, что несёшь, человек.
   Парень поднял глаза, но теперь в них был страх и замешательство.
   - Прости, вэддан.
   И протянул руку.
  

***

  
   - Почему ты не рассказал мне сам, сразу?
   Мёрэйн отряхнул руки в окно. Парень-ламбит, свободный от пут, лежал на полу, свернувшись клубком и мелко всхлипывал. Он всё же закрылся в самый последний момент - нечаянно, инстинктивно. Когда кто-то извне лезет в сознание, человек испытывает необоримый ужас. И начинает сопротивляться... Но меари сопротивляться бесполезно. Мёрэйну было очень мерзко, как и всегда в такие минуты. Но он знал - парню было хуже.
   Вот брат Шэйллхэ всё сделал бы не так. Он только бы улыбнулся - и...
   При воспоминании об орденском целителе надрывная тоска сдавила горло Мёрэйна. За окном над морем крупными белыми хлопьями повалил снег.
   Мёрэйн прижал руку к груди. Грани серебряной звезды больно царапнули ладонь. Восемь лучей. Она очень тяжёлая, Орденская Звезда. Если бы кто знал - насколько.
   - Было бы лучше, если бы ты мне сам всё рассказал, - повторил Мёрэйн.
   - Ты бы мне не поверил... - Человек сел на полу, свесив голову.
   - Я - поверил бы.
   В дэгжане, в которой вырос этот парень, действительно было плохо с вэдданом - или ведуном, как говорят в простонародье. Точнее, его там не было уже с десяток лет. Старый умер, а новым община не обзавелась. Да и дэгжана-то была небольшая, в глухомани, в верховьях Чуи - у самых отрогов гор. Молодёжь поучал общинный староста. Поучал неважно, больше мудрости житейской, бытовой, но не учил тому, чему учат в ламбитских общинах ведуны испокон веку - Закону Владычицы. Так что всё больше подавались ребята кто в браконьеры, кто в торгаши, и не гнушались ничем, если можно было обойти закон. А человеческий закон обойти можно, если постараться, даже в солнечной Ламби. Особенно - в глухих приграничных районах, подальше от крупных городов, дорог и патрулей... Многие гнались за лёгким золотом, многие стали хотеть большего, чем прозябать в далёкой деревушке на границе Пустоши. Одни стремились в столицу, в Сильвеарену, другие - в легендарный Фёроэн, где сапфиров - как синих горных цветов, а алмазов - как росы на их лепестках. Младший брат этого парня тоже мечтал о Фёроэне. О том, как будет учиться у горных двинэа гранить камни, а потом станет ювелиром если не в столице, то, на худой конец, в Наиноэн-Но. Только для этого нужно было золото, чтобы заплатить за дилижанс и чтобы заплатить купцу, который бы поручился за мальчишку на двинэйской границе, и чтобы купить масла и шёлка, которые двинэа берут взамен своего гостеприимства - золота не признаёт народ, у которого золотым песком устланы дороги и штреки шахт. Весьма недёшево стоит путешествие в Долину Самоцветов. Но уж очень хотелось. Поэтому, когда "один человек" предложил мальчишке "подзаработать", тот недолго думал и ушёл в леса вверх по Чуе с ватагой ушлых ребят...
   Ту шайку взяли несколько лет назад. Таможеннику Тау-Но, города, что стоит в конце озера Чуут, там где Чуя снова становится рекой, показалось странным, что уж очень много плотов в ту весну гонят по реке торговцы, и у каждого - документ купли-продажи, заверенный печатью, означающей, что товар был добыт с одобрения и под надзором Промыслового ведомства Ламбитской марки. Это-то и было чудно: обычно нет-нет, кого-нибудь ловили без документов. Таких, кто пытался проскользнуть мимо постов незамеченными, в ночи, по большой воде, огней не зажигая... Но никогда не бывало столько легально сплавляемой древесины! Промысловое ведомство строго ограничивает вырубку деревьев, следя за тем, чтобы таковая производилась не в ущерб лесу...
   Бдительный служитель таможни счёл нужным донести свои соображения до властей Тау-Но, те дали запрос в Промысловое ведомство...
   В леса предгорий в верховьях Чуи отправился кое-кто из Неприметных - а именно, мастер Гоода. Он-то и разоблачил шайку, незаконно вырубавшую деревья и продававшую плоты в сопровождении документов с искусно подделанной печатью. Браконьерам в Ламбитской марке одна дорога.
   Это был громкий суд, и Мёрэйн его помнил: он, конечно же, ездил туда (как и всегда на подобные процессы) для подтверждения виновности обвиняемых - ведь, не дай Владычица, кто-нибудь угодил в их ряды случайно и на него навели напраслину... И, несмотря на то, что при иных обстоятельствах он никогда не упускал случая побывать на берегах Чуут, одного из самых красивых озёр мира, тот вояж оставил отвратительные воспоминания. Страшные проплешины вырубок, как раны, зияющие в теле древнего леса, и готовый "товар", который не успели сбыть... Не такие заготовки, какие делают егеря Промыслового ведомства на специально выбранных участках - тех, которым прореживание и обновление не повредит... Нет - целые поляны-просеки с уродливыми пнями, мертвые тела могучих, сильных красавцев, лучших детей леса, и объятые ужасом оставшиеся в живых - древние исполины, замершие на краю внезапно открывшейся проплешины, беззащитные, как старики, сыновья которых пали, и некому встать рядом... Мёрэйну пришлось долго их успокаивать, убеждать, что пережитый ужас больше не повторится. Еще Мёрэйн помнил людей - хмурых, с тёмными, затравленными взглядами. Словно это не они убивали, а сами оказались жертвой. Почему-то с преступниками всегда так.
   Мальчишку, который плакал и уверял, что его обманули, что ни сном ни духом не подозревал, на что идёт, а когда узнал, было поздно: угрозами заставили быть в деле - этого мальчишку Мёрэйн не помнил. У него было много таких. Очень много. И все они на одно лицо: такое страдальческое, испуганное лицо, отказывающееся верить: "не может быть, чтобы вот так всё закончилось! Чтобы меня действительно наказали! Чтобы вот это случилось со мной!!" И каждый раз один и тот же вопль в глазах этого лица.
   "Милосердия!"
   Только вот заслуживаете ли вы этого милосердия, граждане? Вы, которые рубите деревья и ловите мальков? Вы, которые жжёте, режете, рвёте - лишь бы набить карман? Вы, которые лжёте, предаёте, клевещите? Вы, которые плюёте на чужую боль, проходите мимо? Вы, которые уродуете, ломаете, насилуете, убиваете? Вы все - считающие, что жизнь животного или дерева ничего не стоит по сравнению с жизнью человека? А жизнь другого человека ничего не стоит по сравнению с вашей собственной? И вообще ничто в мире не стоит дороже вашего личного комфорта, безопасности, сытости и довольства?! Заслуживаете ли вы милосердия - что бы вы ответили тому, кто видит всё?!
   Такая речь не раз готова была сорваться с губ Мёрэйна, когда его умоляли о милосердии. Но он молчал. Признать за собой право судить - опасный выбор.
   Мастер Гоода, главный свидетель, не произносил громких речей. Рыдающей матери в ответ на её вопль: "Умоляю, скажи, что моего сына совратили обманом! Сжалься! Что тебе дороже - жизнь ребёнка или жизнь дерева?!" он ответил просто: "Хорошее дерево, разумеется, дороже плохого ребёнка. Не я виноват в том, что твой сын оказался дерьмом".
   Мать с горя упала, да так и не встала - полгода пролежала, прикованная к постели, а после умерла. Малолетка-браконьер отправился в шахты. Да только не в самоцветные, о которых мечтал, - в белокаменные каменоломни Чисавео, которые должны были стать его домом на весь остаток жизни. А его брат понял, что не сможет жить спокойно под небом, под которым благоденствует мастер Гоода. И решил парень...
   Он продал небогатое хозяйство, срыл до земли пэлу и перебрался жить в Сильвеарену, нанявшись на самую тяжёлую работу в порт.
   Как всякий человек, одержимый манией, он жил идеей убийства, бредил ею, лелеял её. План был прост: найти в городе кого-нибудь из Неприметных и, рассказав свою историю, попроситься в ученики. Это было бы обычным делом: многие родственники преступников шли в Стражу - "отслуживать" проступок близкого человека. Привилегий осуждённому это не давало никаких, но помогало смыть с дэгжаны пятно позора. Всё упиралось в оружие. Обычное холодное или тем паче огнестрельное на форт не пронесёшь... А голыми руками бойца Неприметных не уложишь никогда, даже если он очень стар... Особенно если он очень стар... Надо сказать, бойца Неприметных и с помощью оружия - холодного или там огнестрельного - обычный человек уложить не в состоянии, но парень об этом не думал... Он облазил все лавчонки торговцев, сбывающих такие вещицы... Не нашёл ничего путного. Ничего такого, что можно протащить на церемонию, на которой нужно присутствовать голышом. И вот тут, словно по волшебству, случай свёл его с одним человеком.
   Незнакомец подошёл на улице, в толпе, пробормотал на ухо: "у меня есть то, что тебе нужно", назначил встречу в какой-то подворотне... Парень не удивился бы, если бы там в подворотне его и прикончили бы - но всё равно пошёл: это был тот случай, когда жажда мести становится стимулом жить. Однако в подворотне по голове он не получил, а получил странную полупрозрачную трубку из непонятного материала. "Что это за оружие?" - насупился парень. "Хорошее оружие, - ответил ему торговец. - Получше любого другого. Погляди: прижимаешь эту палку к коже по всей длине - она и невидима. Очень полезно, правда? Этим ты одолеешь любого врага, уж поверь". "Но как её применять?" "А просто. Наводишь точно на человека и в голове представляешь, что палка стреляет". "Как это - представляю в голове? А жать на что?" "А жать-то, браток, ни на что не надо... Представить просто. Вообразить. Вот так". Он берёт полупрозрачную палку - та часть, где материал касается пальцев, не видна, сквозь остальную просвечивает снег и тени забытого богами внутреннего дворика - бросает на снег рукавицу и направляет на неё штуковину... Рукавица исчезает. "Откуда такое диво?!" - изумляется парень. "А много знать - оно вредно, браток"...
   Он заплатил за "палку" целое состояние для такого как он, грузчика из порта, - но ничтожно мало за "диво", не виданное в человеческих землях... Об оружии, которое он выменял и с тех пор прятал под ассари, у сердца, он не знал ничего кроме одного - оно даст ему шанс отплатить врагу.
  
   Теперь дело обстояло за немногим - выяснить, кем был человек, так удачно встреченный одержимым местью пареньком.
   Сразу же после допроса Мёрэйн в сопровождении мастера Гооды, мастера Оррэ Таита и коменданта отправился на, как он это называл, вычитку мозгов. Витая лестница в теле башни вела вглубь форта - в самые потаённые помещения базы Неприметной Стражи.
   Мёрэйн всегда недоумевал, зачем хранить меаграф в подземелье, но находил в этом толику символизма: узкий каменный каземат, в котором ему приходилось отдавать своё сознание этому безжалостному изобретению, невольно вызывал ассоциации с подвалами Святейшей Инквизиции - такой неприятной церковной организации тех времён, когда последователям Ордена было не так просто жить в обществе людей, как ныне.
   Меаграф представлял собою вполне безобидную с виду конструкцию из сенсорных панелей, металлических плат с множеством деталей и различных цилиндров, но один вид этого всего уже вызывал у Мерэйна боль. Возле агрегата, занимавшего площадь примерно с три кельи Мёрэйна, возились несколько Неприметных: один вводил меатрекер в состояние синхронизации с меаграфом, другой работал с настройками, водя пальцами по панели, третий следил за символами на огромном проекционном экране. Люди с опаской прикасались к устройству: эта забава стоит примерно столько же, сколько составляет десятилетний бюджет всей Марки. Новшество, завезённое в Ламби из Эрендера, таких на всём континенте только две штуки - здесь, на центральной базе и на базе Эмокабэ.
   Наконец, когда всё было готово, Мёрэйн взял из рук коменданта Ёнсэ меатрекер и крепко сжал его в ладони. Импульсы электронного интеллекта заскользили в мозгу - прибор входил в синхронизацию с сознанием. Мёрэйн закусил губу: в такие минуты он как никогда понимал, что чувствует человек, когда к нему в голову без приглашения вторгается меари. Только меари обычно стараются действовать бережно, а вот машине деликатность неведома. Мёрэйна выворачивало наизнанку. Подобное испытывал бы тот, кому в рот с силой забиралось бы нечто большое, скользкое, извивающееся - и действовало бы при этом крайне грубо, разрывая плоть.
   Неприметные во главе с комендантом склонились над сенсорными панелями - Мёрэйн ощущал себя так, словно в нём кто-то роется, что-то отчаянно ища, и в спешке разбрасывает его внутренности в разные стороны. Мастер Гоода не отрывал взгляд от проекционного экрана. Мастер Оррэ Таита нервно сжал пальцы лап на узле т'аанды. Его солнечно-золотистая хасма словно выцвела - так под ней побледнела его кожа.
   - Есть! - Это одновременно выкрикнули Мастер Стражи и комендант. Мёрэйн выпустил из рук сенсор и прислонился спиной к холодной, влажной стене подземелья. Неприметные во главе с мастером Гоодой взирали на экран. Там застыло изображение белобрысого, долговязого человека с татуировкой иероглифа Дэйн на щеке. Он протягивал свёрток зрителю. На самом деле, конечно, не зрителю - а обладателю памяти, из которой был извлечён этот момент. Юноше-ламбиту.
   - Вот он. Неприкасаемый22, - усмехнулся один из Неприметных. - Ого! Оскорбил герцога или даже самого Императора. Нечасто такой знак встретишь! Легко найдём.
   Визуально изображение было похоже на остановленный кадр из фильма. Но кинолента не фиксирует данные о биокоде, настроении и эмоциональном состоянии человека, о температуре его тела, о запахе его одежды. А человеческая память - фиксирует. Меаграф же фиксирует всё, что фиксирует человеческая память.
   - Сверить с архивом данных ТРИПа! - распорядился мастер Гоода. - Передать изображение и данные биокода всем базам. Выяснить, кто такой, немедленно.
   - Слушаюсь, Мастер Стражи. - На гладкой каменной кладке каземата появилась объёмная лазерная проекция: комендант Ёнсэ вывел на стену экран меатрекера. Изображение мигало бегущими линиями: шёл обмен данными.
   Мёрэйн, всё ещё переживая общение с меаграфом, отрешённо наблюдал за этими действиями. Рядом с ним оказался д'анаари, мягкая золотистая лапа сжала его руку - обнаженную руку, без силового браслета - и мастер Оррэ Таита сложился пополам от боли. Мёрэйн вырвал ладонь.
   - Лики Владычицы!!! Оррэ, что ты творишь! - Он поспешно надел браслеты на запястья и уже затягивал второй, когда заметил недоумение мастера Ёнсэ.
   - Данные об этом человеке отсутствуют в архиве, - обескуражено сказал комендант.
   Неприметные во главе с мастером Гоодой уставились на проекцию экрана, где лазерным начертанием на всеобщем имперском светились слова: "идентификация невозможна".
   - Этого не может быть, - отрезал Мастер Стражи после затянувшегося молчания.
   - Устройство дало сбой, мастер, - предположил мастер Ёнсэ.
   - Возможно. Попробуем ещё раз.
   Мёрэйн взвыл...

21 Арудара - особенным образом обработанная разноцветная глина, которую добывают в каньонах Ламби. После добавления специального состава обретает очень высокую пластичность и прочность. Ламбиты делают из арудары посуду, украшения, предметы обихода. Ей же покрывают стены для утепления помещения и для красоты. На арудару прекрасно ложится роспись.
22 В Ламби каждый поступок, называемый скверной (к скверне относится ложь, воровство, оскорбления, наветы, неуважительное обращение и т.п.) карается специальной татуировкой (для каждого вида скверны используется свой знак), которая наносится на определённые части тела в зависимости от величины проступка. После некоторого числа рецидивов или вследствие особо вопиющего проявления скверны человеком позорная татуировка наносится на лицо. Люди с татуировками на лице считаются неприкасаемыми: их изгоняют из общины и родня отказывается от контактов с ними. Они обречены на отшельничество или бродяжничество.
  
   34 Йат, Анвер
  
   Город Анвер, ныне раскинувшийся на обоих берегах и четырнадцати островах в нижнем течении реки Тайн, был основан около шести тысяч лет назад, на заре становления эрранской цивилизации в Эрендере. В те тёмные и дикие времена Анвер был крепостью, выстроенной на самом большом и срединном из островов Тайна. Место со всех сторон удачное, и вскоре вокруг города на реке стали сплачиваться земли эрров. Немало для этого потрудился тот, кто годы спустя был назван святым Сэйрасом, - прославленный мудрец убедил эрранских князей объединиться. В 4 антаве 89 раиля Анвер был провозглашён столицей единого эрранского государства - Эллаина. Первый король Эллаина заложил посреди острова собор, которому дал имя святого старца, покровителя и хранителя города.
   Теперь остров святого Сэйраса - самое тихое и спокойное место во всей столице - и самое загадочное. Именно отсюда, как росток из зерна, вырос когда-то город. Здесь Анвер царит сжато, концентрированно, сокровенно. Здесь лежит его сердце, пульсирующее сетью разбегающихся мостов и улиц-артерий. Изогнутые, виляющие вверх-вниз мощёные улочки сплошь застроены старинными каменными домами, и кажется, будто их островерхие крыши ютятся, норовя вытолкнуть друг друга. Крохотные садики за витыми чугунными решётками, опрятные старушки в полукруглых, задрапированных кружевными гардинами окнах, бронзовые фонари у дверей - всё миниатюрное, самобытное и уютное, и почти не меняется на протяжении столетий. Даже в людный день на улицах как-то по-культурному тихо - так, как бывает в музее или в театре. Надо всем царит собор. Массивный, мрачноватый, из тёмно-красного камня, он возносит свой тонкий шпиль над островом. С колокольни льётся благовест: где-то за ширью Тайна, за пеленой облаков должно восходить позднее зимнее солнце.
   Юноша с зачехлённой гитарой за спиной медленно шёл узкой улицей, выгнувшейся, будто потягивающаяся кошка. Древняя брусчатка раздалась на крутом подъёме, но держалась крепко, обещая прослужить ещё как минимум тысячу лет. Лёг туман. В его мягких волнах где-то дальше и выше реяла громада собора. С мокрых карнизов и чугунных завитушек оград тяжело падали крупные капли.
   Юноша миновал подъём и свернул в крохотный проулок, через два дома заканчивающийся тупиком. В тупике, прижавшийся к стене древнего монастыря, ютился маленький одноэтажный дом с мансардой, перед домом - крохотный садик. Юноша отворил мокрую калитку и прошёл по нетронутому осевшему снегу. Старинным медным молоточком ударил в дверь и стал ждать. Вскоре дверь отворилась. На пороге показался пожилой человек в свитере, простеньком сером костюме и мягкой фетровой шляпе, из-под которой выбивались седые волосы. Шляпа явно знавала лучшие времена.
   - Здравствуй, Раэлин. Я не ждал тебя сегодня.
   - Здравствуйте, мистер Остин. Я.. - Паренёк замялся. - Проходил мимо и решил зайти.
   То, что сморозил чушь, юноша понял, едва произнёс фразу: он при всём желании не смог бы придумать, куда нужно было бы направляться, чтобы очутиться на острове святого Сэйраса и проходить мимо дома репетитора. В собор разве только...
   - Правда? - Мистер Остин улыбнулся, и его лучистые серые глаза засмеялись, как часто бывало. - Ну, заходи, не стоять же на ветру.
   Гостиная, которая была одновременно музыкальной студией, кабинетом и столовой, занимала большую часть дома, и её окно - широкое, светлое - выходило в садик, отделяющий дом от улицы. На подоконнике благоухали цветущие в небольших кашпо розы. Дом репетитора был прост, проста была его обстановка, но именно здесь Раэлин чувствовал себя лучше, чем где бы то ни было. "Видать, не от хорошей жизни занимается частными уроками, - говаривала мать Раэлина. - В его возрасте музыканты высокого класса имеют каждый по вилле в Южном пределе". Как-то раз Раэлин, устроившийся на подработку и подкопивший личных денег, предложил мистеру Остину удвоить плату за уроки, но старый учитель музыки отказался.
   - Чаю хочешь?
   - Да, сэр. Спасибо.
   Раэлин привычно уселся в глубокое скрипучее кресло, пока хозяин дома возился с чайником. Чайник был старинный и кипятился на огне небольшого очага, устроенного на террасе. К чаю было печенье.
   - Шёл в храм? - Спросил мистер Остин, разлив чай по чашкам из старенького сервиза и усаживаясь. Раэлин опустил глаза. Ему было неудобно лгать.
   - Если честно, нет, мастер. Мне было... - Раэлин поднял взгляд. С мистером Остином он чувствовал себя так, словно можно сказать совершенно что угодно - такое, что люди обычно не говорят - без риска быть непонятым. - Мне было грустно, и хотелось поговорить.
   - Да? И о чём же?
   Раэлин пожал плечами, пригубив чай. Вчерашний разговор с Тэйсе не шёл из головы. Друг не звонил, и Раэлин никак не мог уговорить себя позвонить ему первым. Спросить, как дела.
   Он ничего не рассказал родным - ни отцу, ни маме, которая вся извелась, спрашивая сегодня утром, не заболел ли он. Да и как расскажешь? Кому объяснишь про Землю, про Тони Виспера, про "Москву" в разрушенной башне и рефлектор? С кем можно поговорить обо всём этом - так, чтобы только обошлось без причитаний, вскриков "не водись больше с этими ребятами" и "тебя там не было - и слава Богу"?..
   - Мистер Остин, правда, что это глупая затея - становиться музыкантом? - Брякнул он почему-то вместо того, чтобы рассказать, как уж, было, решился, о вчерашнем разговоре с Тэйсе. - Как вы считаете - я действительно занимаюсь музыкой просто потому, что хочу быть похожим на Энжи Ти Феррета и тем самым скрыть свои комплексы?
   Он понятия не имел, почему он это спросил. Только произнеся фразу, он осознал, что замечание друга ранило его куда глубже, чем ему казалось. Он думал, что и забыл об этих словах после трагического известия. Зачем он вспомнил о них сейчас? Разумеется, учитель скажет: "Кто тебе такое наговорил? Нет у тебя никаких комплексов... Я чувствую в тебе призвание"... А он растает, воскликнет: "Вы и вправду так считаете?"... Тьфу.
   Но мистер Остин не сказал ничего такого. Подлив ещё чаю, он произнёс:
   - Да, ты знаешь, Раэлин, в самом деле очень многие молодые люди так поступают. Ведь в юности мы так неуверенны в себе. Знаменитый, талантливый рок-музыкант кажется нам идеалом того, чего можно достичь, на этом фоне мы сами кажемся себе слабыми, никчёмными - особенно, если ещё и наши близкие люди нас иногда называют такими. Поэтому юноши часто стремятся копировать своих кумиров и подражать им. И ради этого они берутся не за своё дело, тратят время на занятия, к которым на самом деле не имеют ни таланта, ни природной склонности... Это очень распространённый случай. Не исключено, что это и про тебя. Ты хочешь отказаться от наших уроков?
   - Я этого не говорил... - Опешил Раэлин. Он представил себе, как жмёт, прощаясь, руку мистеру Остину - с тем, чтобы никогда больше не прийти в этот дом и не слушать его, подхватывая его импровизации; как продает гитару; как даёт объявление о поиске работы...
   - Чем в таком случае ты думаешь заниматься? - Спросил учитель, в тему его последней мысли.
   - Я... - Раэлин совсем растерялся. Он не ожидал такого поворота беседы. - Я не знаю.
   - Неужели нет никаких занятий, к которым бы тебя влекло, кроме музыки? - Мистер Остин пил чай, глядя в окно, наполовину утопающее в розах.
   Раэлин задумался. А и правда?
   Он принялся вспоминать, откуда взялось его желание заниматься музыкой - и не смог вспомнить. Ему всегда нравилась музыка. Всегда влекло к музыкальным инструментам... Ему нравилось напевать или проигрывать в голове мелодии и придумывать вариации на них - или представлять их в необычных аранжировках. Когда он стал старше, он выпросил у родителей в подарок гитару. Целые дни он проводил, подбирая мелодии любимых групп. И, в тайне от всех, сочинял свои собственные... Этими вещами он мог заниматься часами, днями.
   Но детство кончилось, и он узнал, что музыкант - это несерьёзное дело. Добиваются чего-то на этом поприще единицы. В большинстве случаев музыка превращается в хобби, в которое приходится лишь вкладывать деньги. Или в неблагодарную, низкооплачиваемую работу.
   "В лучшем случае станешь, как твой мистер Остин, - увещевала мама, пытаясь отговорить Раэлина от фантазии поступать в консерваторию. - Будешь давать уроки за гроши всяким творческим юнцам, которые, от нечего делать, сегодня - музыканты, завтра - художники, а послезавтра - кто-нибудь ещё".
   - Ну, я мог бы стать поваром.
   - В самом деле? - Мистер Остин удивлённо посмотрел на Раэлина. - Тебе нравится готовить?
   - Да не то что бы... - Парень вздохнул. - Просто мой отец - повар. Сейчас это чуть ли не самая востребованная профессия в Империи. Отец говорит, что в будущем станет ещё престижнее. Теперь дома уже почти никто не готовит, и поваров требуется всё больше. Без работы точно не останешься, и всегда можно найти, где лучше условия. К тому же, отец мог бы многому меня научить, а после - и на работу пристроить. Хоть какой-то старт...
   - Хорошо, - улыбнулся мистер Остин. - Тогда давай договоримся так. Мы с тобой отменим занятия. И ты займёшься обучением кулинарии.
   - Мистер Остин... Вы что, прогоняете меня?!
   - Вовсе нет, - репетитор улыбнулся. - Ты сможешь вернуться к урокам, если захочешь. Но, пожалуйста, пообещай мне, что ты до начала месяца Церро не придёшь ко мне и не прикоснёшься к гитаре.
  
  -- 34 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров, Ламбитская марка
  
   - Мастер Оррэ Таита, могу я войти в круг твоей гармонии?
   - Мёрэйн Ллхаймэ может сделать всё, что Мёрэйн Ллхаймэ может делать, - так же, как Мёрэйн, не разжимая губ, ответил д'анаари. Взгляд его флуоресцентных глаз, глядящих на темнеющее небо, не изменил выражения, но Мёрэйн знал, чего стоит каладскому юноше, потревоженному его лёгким прикосновением к сознанию, перестроить свои мысли для диалога с ним. Он сидел под раскидистым бессмертником, что рос посреди фортового внутреннего двора для тренировок. Изогнутые ветви дерева были покрыты инеем и сверкали в вечернем небе, расчистившемся после шторма. Мысли представителя расы каладэ, невыразимые в информационном поле человеческого мышления, витали рядом.
   - Ты упорно используешь имя, которое принадлежит не мне.
   - Оррэ Таита использует имя, которое принадлежит одному из отрезков Пути Мёрэйна.
   - Я не отвлекаю тебя от медитации, дружище? Мне нужно поговорить с тобой...
   - Мёрэйн Ллхаймэ не может отвлечь того, кого он называет "дружище" от способа действовать либо бездействовать, который Мёрэйн Ллхаймэ в данную минуту описывает, применяя понятие "медитация", далёкое от того, чтобы выразить смысл явления, о котором идёт речь, в том случае, если ассоциация Оррэ Таита со словом "медитация" входит в допустимый диапазон значений, принятый у расы людей для этого слова.
   Мёрэйн буквально чувствовал, как напрягается ментальное поле друга, пытаясь выразить мысли д'анаари в логической системе человеческого рацио. С человеческим у мастера Оррэ Таита проблемы. И именно это было официальной причиной, почему Мёрэйна пригласили служить на форт: помимо обязанностей жреца он выполнял ещё и работу переводчика.
   - Мёрэйн Ллхаймэ испытывает ощущение, - продолжал д'анаари, - близкое к тому, которое люди обозначают словом "страдание", если ассоциация Оррэ Таита...
   - Входит, входит, - улыбнулся Мёрэйн.
   - Ученику Мёрэйну надо говорить с вэдданом Мёрэйном, - продолжил его собеседник. - Оррэ Таита - не Мёрэйн Ллхаймэ, но Мёрэйн Ллхаймэ будет говорить, если хочет говорить.
   Мёрэйн опустился на снег рядом с д'анаари. Мелкая снежная пыль подтаивала на золотистой хасме мастера Оррэ Таита и серебрилась на бледных руках Мёрэйна, увитых змеиной татуировкой.
   - Я размышлял, друг мой, о Восьмом сакриме, Непогрешимом Тиэррэ.
   Мастер Оррэ Таита молча смотрел на платиновые разрывы уходящих туч над башнями форта.
   - Восьмой сакрим, - вздохнул Мёрэйн, - что может быть гармоничнее Восьмого сакрима? Справедливость. Воздаяние, в точности соответствующее поступку. Такое развитие событий, которое адекватнее всего отвечает на сигнал, посланный человеческим сознанием в Меа. Рыцарь с четырьмя руками, одна из которых держит меч для казни, другая - чашу, полную милостей, третья - весы для взвешивания людских дел. Одежды его исполнены отверстыми глазами, и по восемь зрачков в каждом из них, половина их смотрит на внешний мир, половина - вовнутрь. Взор его видит всё, от него не утаишь ни малого дела, ни мимолётной мысли, ни слабого побуждения... Таков он, великий Тиэррэ, один из богов моей древней земли, скрывшейся под морем. Народная мудрость многих миров выражает знание о нём пословицей "Что посеешь - то пожнёшь".
   - Люди обозначают простые законы с помощью сложных систем понятий и образов, - прокомментировал Оррэ Таита. - Д'анаари не могут видеть смысл в этом.
   - Да, дружище, вам точно не нужны боги для того, чтобы видеть Путь, - улыбнулся Мёрэйн. - А вот мы зачастую беседуем с ними, и никак не можем понять их голоса. Например, почему случается, что справедливое порождает зло? Справедливо сказанное слово может принести боль другому человеку, а его боль толкнёт его на зло, и это зло - на новое зло - и, вот, зло пошло гулять по Меа как круги по воде. Меа болеет, Меа страдает и затемняется через справедливость. Выходит, справедливость есть зло? Каладэ всегда отмалчиваются, когда я заговариваю с ними об этом. Сегодня я пришёл спросить тебя, как друга, что, всё-таки, говорит об этом учение д'анаарийской школы?
   Оррэ Таита оторвал взгляд от неба и мерцающе посмотрел на Мёрэйна.
   - Учение д'анаарийской школы не говорит о вещах, которые назвал Мёрэйн Ллхаймэ, что они есть зло.
   - Так что же это как не зло?
   - Мёрэйн Ллхаймэ знает. Это Путь.
   - Про Путь я, и впрямь, знаю. У вас, каладэ, всё - Путь... Если я кому-нибудь голову оторву - тоже будет Путь...
   - Именно так, как сказал Мёрэйн Ллхаймэ.
   - Что - так, мастер Оррэ Таита?
   - Если Мёрэйн Ллхаймэ оторвёт кому-нибудь голову, значит, таков Путь Мёрэйна Ллхаймэ.
   - Ну, а если не оторву?
   - Если Мёрэйн Ллхаймэ не оторвёт никому голову - значит, таков Путь Мёрэйна Ллхаймэ.
   - Если я оторву кому-нибудь голову - это будет зло.
   - Если Мёрэйн Ллхаймэ оторвёт кому-нибудь голову - это будет действие, которое даст определённое направление Пути.
   В интонации мысли мастера Оррэ Таита так и сквозило "только и всего".
   - Ага. Человек умрёт, его родные будут страдать и озлобятся, начнут убивать в ответ... В общем, в Меа выплеснется уйма негативной, тяжёлой информации.
   - Юный Оррэ Таита хотел сказать, что картина, о которой сказал вэддан Мёрэйн Ллхаймэ, будет являться частью Пути Мёрэйна Ллхаймэ, того человека и мира в целом.
   - Но это же значит, что Путь поведёт мир по худшему сценарию, чем могло бы быть.
   Д'анаари затворил мысли. Импульс, который уловил Мёрэйн, мог бы означать пожатие плечами, если переводить на язык телодвижений, свойственный расе людей.
   - Люди много думают о "добре" и "зле" и мало думают о Пути. Каладэ не стремятся делать то, что люди называют "добро". Каладэ не стремятся делать то, что люди называют "зло". Каладэ выбрали оптимальный для установления гармонии вариант Пути.
   "И вышли на Четвёртую Ступень, - добавил Мёрэйн только для себя. - Даже двинэа у вас живут по такой модели общества, о которой человеческие идеалисты только осмеливаются мечтать и которая в обществе людей до сих пор считается утопией. И это - "неприкасаемые", если переводить на человеческие понятия! Я уже молчу про модель общества д'анаари - "учеников" и самих каладэ - "совершенных"... Отношения между собой, а также к другим и к окружающему миру - образец такта и уважения. Общество, чуждое ментальной скверны. Философия, которая, отразившись во множестве миров, дала начало самым мудрейшим из человеческих учений... Как жаль, что для человеческого общества в целом такая модель мышления не свойственна".
   - Видишь ли, чтобы научить людей думать о Пути - необходимо учить их. Проповедовать. Создать религию. Иным словом - навязывать и насаждать. А что это как не зло?
   - Разве Орден служителей Двуликой Богини, к которому принадлежит Мёрэйн Ллхаймэ, не знает ответ на этот вопрос? - Мастер Оррэ Таита шевельнул ушами, что у представителей расы каладэ обычно выражало эмоцию, соответствующую человеческому удивлению.
   - Многие учения о развитии сознания утверждают, что поднявшись в своём понимании мировых закономерностей до определённого уровня, личность выходит за рамки понятий о Добре и Зле. Для существа, освободившегося как от социальных норм, так и от своих собственных ограничений, для того, кто вошёл в полную гармонию с собой и мирозданием, Добра и Зла не существует. - Мёрэйн провёл пальцами по рисунку на запястье, замыкающему сакримическую татуировку в браслет. Взгляд его был задумчивым, а цвет глаз в эту минуту - светлый, как серебро. - Но дело Ордена стоит за гранью желания личного совершенства. Если бы каждый из нас стремился только к тому, чтобы стать равным Богу, вырваться из тенет Добра и Зла, постичь свою Самость!
   - Что же в этом такого, что интонации мысли Мёрэйна выражают оценочное суждение, которое люди обозначают понятием "плохо"?
   - Это не плохо, мастер Оррэ Таита. Но таким нет места в нашем Ордене. Мы выросли из игры в богоравных. Выросли из радости вырваться за грани Добра и Зла. Выросли из Свободы. В этом - отличие человека от каладэ. Каладэ могут довольствоваться тем, что достигли совершенства в имеющейся модели мира. Но мы видели Высшие миры, исполненные Света... Мы не можем мириться с тем, что Мать наша в печали, что в своём Зеркале Она видит страдание Её детей - если знаем, что Она может взойти по Великой Лестнице и облечься в новые, роскошные одежды радости.
   - Каладэ говорят, что те из людей, которые достигли Совершенства, могут сделать то, что Мёрэйн называет словами "взойти по Великой Лестнице".
   - Верно. "Совершенные" люди, как ты говоришь, получают возможность перестать воплощаться в нашем мире и перейти в один из Высших. Знаешь, некоторые так и делают - они уходят, и имён их мы не знаем... Они постигли такую мудрость, пред которой все наши потуги были бы тьмой и невежеством. Но мудрость эту не может вместить Чаша Владычицы. Их Свету просто нет места в Меа этого мира.
   - Тех, кого люди называют "меари", каладэ называют "Вернувшимися", - вспомнил мастер Оррэ Таита.
   - Да. - Мёрэйн уставился на татуировку браслета на своём запястье. - Мы все - те, кто не смогли бросить свою Мать. Владычица звала нас, своих детей, мы не могли облечься в радость, оставив Её в печали.
   - Каладэ не понимают этого, - признался мастер Оррэ Таита.
   - Я знаю, Оррэ. Представь себе, люди этого не понимают тоже. Вы, каладэ, избавлены от понятий Добра и Зла, люди мечтают об этом. Мы же из века в век бродим по лику Матери, чужие для всех, служа только Ей... Мы страдаем Её болью - а Она болеет, когда кто-нибудь из Её детей испытывает боль. Мы плачем Её слезами - а Она рыдает, когда Её дети мучают друг друга. Мы гневаемся Её гневом - а Она гневается, когда слишком много гнева в сердцах Её детей. Но гнев порождает гнев, а боль множит боль. Как преодолеть это? Как разорвать порочный круг, Оррэ? Нет для нас Пути, на котором всё равно - больше будет боли в мире или меньше, мастер Оррэ Таита. Но спасибо тебе за беседу. Ты прав - Звезда так тяжела для меня потому, что я ещё слишком молод... В этом своём Истинном рождении.
   - А ещё потому, что Мёрэйн не хочет принять Ллхаймэ как часть своего Пути, - равнодушно вставил мастер Оррэ Таита.
   - Это верно, - Мёрэйн опустил глаза. - Когда крупно облажаешься в прежней жизни - проще забыть того себя, кем ты тогда был. Преступление Ллхаймэ тянет мою Звезду вниз. Любое уродство будит во мне гнев этого демона, которым я был когда-то - и чем мерзостней уродство - тем более жуткие бездны я открываю в себе. И тем сильнее я хочу улыбки моей Владычицы... Хочу, чтобы наш мир достиг совершенства, о котором я знаю.
   - Каладэ говорят - ни одно из Отражений Проявленного не может выразить в себе полноту Абсолюта.
   Мёрэйн вздохнул.
   - Знаю. Но... Эх, дружище! Это так хреново...
   Мастер Оррэ Таита снова уставился на закат немигающими глазами.
   - Это - Путь.
  
   Всё кончилось пару часов назад. Четверо Неприметных отвели убийцу23 на верхнюю площадку восточной башни. Он не сопротивлялся, не сыпал проклятиями, не плакал. Мёрэйн, облачённый не в лазурное ассари, а в чёрно-белое одеяние Ордена24, стоял перед ним, наблюдая его хмурое лицо - ещё юношеское, но обещающее в зрелости стать твёрдым и немного суховатым; его жёсткие волосы - не крашеные, как у многих ламбитов, но от природы красивого бронзового цвета; его манеру держаться - прямо, но несколько потеряно; его руки - большие, хорошие руки труженика; его татуировку - незамысловатую, изображающую листья падуба из родной долины, а на предплечье - изображение золотой ящерицы: знак богини Ашнэ, которую в момент инициации парень избрал своей покровительницей. Мёрэйн отчётливо видел, как набухли жилы на запястьях. Слышал его дыхание. Видел всю его жизнь - от корабликов из шкурок, которые тот делал для брата по весне, до последней бессонной ночи, полной воспоминаний.
   Перед тем, чтобы отвести его на башню, к нему в каземат зашёл комендант форта, мастер Ёнсе.
   "Ты знаешь, что такое вэдданский суд, мальчик?" - Спросил его воин. Он помотал головой. Любой в Ламби знает, что такое суд старейшин - когда проступок разбирают главы общины. Такой суд заканчивается позорной татуировкой или отвержением в неприкасаемые - смотря насколько велика скверна и насколько много накопилось её на человеке. Бывает ещё верховный суд - когда преступление настолько тяжко или история так запутана либо спорна, что разбирает её собрание старейшин кланов под руководством самого губернатора. Такое обычно заканчивалось каторгой или ссылкой за пределы Ламби. Вэдданский же суд применялся к тем, кто совершил нечто из ряда вон выходящее, что было за рамками обычного ламбитского правосудия. Вэдданский суд был из тех вещей, о которых люди говорят только шёпотом.
   "Те, кто ходит через Отражения Зеркала Владычицы, могут поместить в твой мозг любые картины. Могут внушить сны наяву... Могут подменить одну явь на другую. Они могут заставить тебя пережить то, что пережил другой человек, - спокойно рассказал комендант. - Ты получишь то, что хотел причинить другому. Вот что случится с тобой на суде вэддана. Будь готов к тому, что тебя ждёт. Подумай - и раскайся. Владычица милостива, и бесконечно Её Милосердие для тех, кто узрит Её светлый лик. Если ты искренне раскаешься в своём замысле и отвратишь от зла твоё сердце - Она обернётся к тебе своим светлым ликом. Тогда вэддан не причинит тебе никакого зла - потому что Владычица улыбнётся тебе. Тогда он отпустит тебя с миром. Но горе тебе, если твои помыслы и чувства будут такими, что Она взглянет на тебя мрачно".
   Мёрэйн ждал. Ждал того, что юноша поднимет взгляд и встретиться с его глазами. И во взгляде будет понимание и просьба. Не отчаянная мольба - но понимание того, что заслужил и просьба дать шанс. И он был готов взмахнуть рукой, подавая знак коменданту...
   Парень поднял взгляд и встретился с глазами Мёрэйна. Да, в его взгляде было понимание. В его взгляде было осознание своей вины и спокойное принятие заслуженной участи.
   В нём не было просьбы: Милосердия!
   Тогда Мёрэйн переместился в сумеречный Сэйд, затем - в сияющий Сиайн, потом - в ослепительный Ти... Через него в обратном порядке пронеслась вся жизнь стоящего перед ним юноши. Каждое из бесчисленных его отражений в каждое из мгновений времени стало Мёрэйном. Каждая мысль его стала мыслью Мёрэйна. Каждая пережитая эмоция - эмоцией Мёрэйна. Каждое воспоминание - воспоминанием Мёрэйна. Его боль была болью Мёрэйна, его страсть была страстью Мёрэйна, то, что было ему дорого, стало для Мёрэйна родным. Он был Мёрэйном. Мёрэйн был им.
   А потом Мёрэйн сказал слово. И слово это было - тебя нет.
   И его не стало.
   Не стало этих больших, трудолюбивых рук, этого лица, которое обещало стать суховатым к старости. Не стало больше этого узора листьев падуба - именно этого, неповторимого узора. Не стало. Никогда не было.
   Мёрэйн стоял один на башне, высоко над морем. Неистовый ветер рвал орденское одеяние, и чёрное мешалось с белым. И свинцовые тучи разверзлись. Шторм наотмашь бичевал отмели Затерянных Островов. Бушующие волны рыдали. Ледяной дождь вперемешку со снегом хлестал по лицу, обжигая щёки.
  
   34 Йат, Анвер
  
   Тэйсе возвращался из забытья долго и трудно. Так отвратительно он не чувствовал себя ещё ни разу в жизни. Когда он через силу огляделся, то обнаружил, что лежит на диване в незнакомой квартире. У него пересохло во рту, болит голова, а ещё... Кажется, он вчера убил человека. Нет. Не может быть... Наверное, это был дурной сон... Вон, как его мутит.
   - А, очухался, герой? - Дэн зашёл в комнату, дымя сигаретой. - На, курни. Помогает.
   Тэйсе не без труда приподнялся на диване.
   - Дэн, что было?
   Реконструктор усмехнулся.
   - Что было-то? Нарезался ты вчера до потери пульса, вот что было. Ничего. Нормально. Это пройдёт. Есть хочешь?
   Нет... Наверное, никакой разборки у Старого моста не было. Не было никакого парня с крашеными белобрысыми волосами. Иначе разве Дэн мог бы так спокойно, буднично спрашивать о какой-то еде...
   Дэн развалился в кресле, достал ещё одну сигарету. Судя по всему, Тэйсе был у него дома: на стенах было развешано старинное оружие, такое, которое раньше Тэйсе видел только на картинках в книгах по истории. По комнате разбросано снаряжение - армейский котелок, старинная военная униформа: Дэн собирался на большой слёт реконструкторского клуба в этот выходной, когда получил известие о гибели племянника. Любой из "московских" ребят отдал бы что угодно за то, чтобы оказаться здесь, да и сам Тэйсе тоже - совсем недавно... Но сейчас эта мысль показалась странной и какой-то неуместной.
   - Дэн, тот крашеный... Мы его вправду... Убили? - Даже фраза показалась какой-то чужой, нелогичной.
   - Ты убил, - поправил Дэн.
   Перед глазами Тэйсе поплыло красное и серое.
   - Мне надо... В туалет, - пробормотал он, отчаянно сглатывая.
  
   - Дэн, что теперь делать? Что?!
   - Снимать штаны и бегать. Давай без истерик, а?
   Тэйсе опустился на стул и опустил голову. Что на него вчера нашло? Он не понимал, что делает. Он знал только одно - так нужно сделать, потому что так всегда делают в подобных случаях, потому что от него этого ждут... Кто делает? Кто ждёт?.. Теперь, при свете дня, в обычной городской квартире, глядя Дэну в лицо, он понимал, что никто не планировал вот так убивать того белобрысого парня. Они были в ярости, они хотели отомстить... измордовать, отделать, порвать... Но не пристрелить, казнить, лишить жизни. Он не помнил, как в его руке оказалось оружие, не помнил, как получилось так, что дуло оказалось у затылка другого человека. Он понятия не имел, откуда взялись боевые патроны. Там должен был быть силикон... Лёха говорил, что там силикон... Или не говорил? Или там просто должен был быть силикон - потому что огнестрельное оружие запрещено законом?.. Лёха знал, какие там патроны? Лёха...
   Они вместе делали игру. Они вместе даже придумывали название! Совсем недавно.
  
   - Нужно название, которое будет отсылать к эгрегору Земли, но не прямо. Вспомни понятие какое- нибудь из тамошней, земной мифологии.
   - Ядерная война.
   - Сам ты ядерная война.
   - Ну, ты сказал - вспомни понятие, я и вспомнил... Что там было ещё... Коммунизм, социализм, марксизм...
   - Прикалываешься? Люди будут покупать эту игру, вообще-то! Нужен бренд. Что-нибудь яркое, запоминающееся, символичное... Словечко какое- нибудь красивое. Мифологичное и стильное.
   - Хм... Что у землян там с мифологией? Ангелы, демоны, вампиры, апокалипсис, ад...
   - Стоп. Ад - это что за хрень?
   - Это что-то вроде Шмаары, только если бы Шмаара была местом в реальном мире, под землёй и была бы для всех одна.
   - Прикольно. То, что надо, только слово некрасивое.
   - Есть синоним. Инферно. Виспер упоминал какую-то их знаменитую книжку с таким названием.
   - О! А ты знаешь, неплохо. Звучит. ""Инферно": войдя один раз, ты уже не вернёшься!" Как тебе слоган?
  
   Тэйсе сжал зубы - перед глазами так и стояло воодушевлённое лицо друга.
   ""Инферно": войдя один раз, ты уже не вернёшься!"
   Он не вернётся... Уже.
   И тот, кто его убил - тоже... Он получил по заслугам...
   Всё произошло как-то естественно. Как в книгах про Землю. Как в игрушке.
   Потом они сидели на кухне у Дэна и пили пиво. Пиво было монадерским - то есть крепким и горьким, пить его было тяжело, но Тэйсе не хотелось в этом признаваться, и он тянул глоток за глотком, пытаясь переварить случившееся. Только спустя время до него начало доходить, что он натворил. В мире Земли, в котором он жил всеми мыслями, убийство, конечно, считалось преступлением, но такие вещи случались, и довольно часто. В реальном мире - нет... Он убил человека. Убил. Лишил жизни. Не в сымитированной рефлектором жизни. В реальности. Думать об этом было трудно. Это трудно доходило. Тэйсе невольно переключился на другие мысли - что теперь будет. Приятели того парня, конечно, уже привели в "Москву" полицию, с тела сняли показания, и вот в это самое время полицейские инфо-декодеры расшифровывают энерго-биологические коды всех, кто прикасался к нему в последние минуты жизни, идентифицируют их, сопоставляя с данными Имперской базы энерго-биологических кодов граждан, составляют список... Может быть, уже обходят квартиры Антона, Андрея и Ильи, может быть, они уже стучали в его квартиру и сейчас звонят Морису, который рассказывает, что он, Тэйсе, не возвращался домой? Что же с ним будет, когда его найдут и детектор лжи - а то и более сложная техника чтения мыслей, которая, говорят, уже есть в распоряжении властей - подтвердит его виновность? В книгах про Землю убийц сажали в тюрьму - на Земле действовал этот устаревший институт наказания преступников, который раньше тоже существовал в государствах Эрендера и который отменили после Декларации. О том, что делают с преступниками в современной Империи, Тэйсе почти ничего не знал - о таких вещах было не принято говорить в обществе, и ему даже в голову не приходило спросить об этом старших.
   - Что мне будет за то, что я его... грохнул? - Слово "грохнул" далось намного легче, чем "убил".
   - Что, в самом деле, не знаешь? - прищурился Дэн. - Сошлют на Монадер.
   Тэйсе поперхнулся пивом. Всё, что он слышал о Монадере, - это то, что это остров где-то на севере, где живут неприкасаемые - неполноценные люди. С отклонениями. Они строят корабли, производят детали для механизмов и варят вот это горькое пиво... О Монадере почти нет информации в ТРИПе. Нет ни единого мемослайда. На Монадер никто никогда не ездит, и это название редко упоминают вслух - а при упоминании его краснеют.
   - Монадер, - Дэн в упор, тяжело смотрел на парня, - это специализированная илипинговая колония для социально опасных. Туда отправляют на коррекцию информационного поля убийц, насильников, воров, браконьеров. В общем, всех, кто недостаточно морален и инфантилен для того, чтобы жить в нашей прекрасной Империи.
   Тэйсе залпом допил кружку. Страшно вообразить, что подумает Морис, когда узнает, что его брат поедет на Монадер. Он больше никогда не будет разговаривать с ним... Он будет стыдиться упоминать его имя при знакомых. Он вообще будет делать вид, будто его, Тэйсе, никогда не было!
   - Я стану изгоем, - пробормотал парень.
   - Ну да, - продолжал Дэн, будто не замечая, какое впечатление произвели его слова. - Эту манеру клеймить людей наши власти переняли от ламбитов. Это у них испокон веку принято отрекаться от любого человека, который проявляет негатив к другим. Только у ламбитов нет илипинга. Они просто ставят неугодному клеймо на лицо, выгоняют его из общины и делают вид, будто его никогда не было. Стоило только Эрендеру и Ламби слиться в Империю - как мы всё стали оттуда, от ламбитов, перенимать. Это у них "свой" - пустое слово. Месть за своего для них - не оправдание. Если ты ударил или убил - никого не волнует, почему ты это сделал. От тебя отвернутся даже самые родные люди. Даже мать и отец, брат. И теперь эта философия - повсеместно. Имперские власти считают - это правильная позиция...
   - А разве нет? - Спросил Тэйсе. - Преступник же достоин такого отношения...
   Он умолк. Теперь он сам - преступник.
   - А разве это не естественно - что человек карает того, кто убил его брата? Или родителей? Или другого близкого человека? Вот ты - разве не естественно себя повёл, когда у тебя друга отняли? - Дэн хмуро посмотрел на Тэйсе. Тэйсе опустил глаза. Раньше он, как и большинство имперских детей, думал, что насилие неприемлемо ни в каком случае. Конечно, в исторических книгах и всякой фантастике про миры, где есть войны и царит закон силы, герои мстили за родных и убивали врагов... Но это были всего лишь книги о давно ушедших временах и вымышленных вселенных. Читая их, все знали, что в жизни так не бывает. Но такое произошло, и теперь Тэйсе не знал, как относиться к этому.
   - Я поступил так же, как этот человек, которого я... Ну, ты понимаешь. То есть, получается, и я сам заслуживаю смерти?
   - Ты не сравнивай. Ты мстил. Ты совершил правосудие, а он - убийство.
   - Но по закону я теперь преступник!
   - А законы - вообще крайне несправедливая штука, дружок.
   - Так что мне теперь делать? Идти в полицию...
   - Погоди. Ты так хочешь на Монадер?
   - А у меня есть выбор?
   Тэйсе посмотрел на Дэна. Дэн прищурился. Тэйсе вспомнил, что пистолет изначально принадлежал ему. Если Тэйсе сдастся - ниточка приведёт и к Дэну... Министерство сохранения мира живо заинтересуется, откуда у гражданина Империи оружие... И почему оно стреляет боевыми патронами. Надо спросить, кстати. Ведь там же должен был быть силикон... Всего лишь силикон...
   - А... - начал Тэйсе.
   - Есть кое-какая идея, - проронил Дэн, и незаданный вопрос повис у парня на языке. Однако реконструктор курил, не торопясь развить мысль.
   - Ты имеешь в виду - попытаться скрыться? - пробормотал Тэйсе. - Прятаться?.. Но где? Как? Я...
   Он хотел сказать, что не имеет вообще никакого представления о том, как скрываться от полиции. Точнее, всё его представление о таких вещах взято из книг Тони Виспера. Но Тони писал про Землю, а на Земле нет таких технологий идентификации, как в Империи, и вообще многое не так. Там преступники легко умудряются сбить полицию со следа, выдавая себя за других людей - но биодекодеры, которые в Империи, на каждом шагу, не обманешь фальшивыми документами. Там можно подставить другого - но в Империи полиция не просто допрашивает свидетелей. Приборы, считывающие мемослайды происшествия из памяти причастных к нему, покажут, кто что делал в момент убийства. Многие преступники в книжках подкупали продажных слуг закона - но это тоже не про Империю: в реальном мире коррупция была изжита ещё при Великом Императоре, а уж после Декларации...
   - Если будешь вести себя разумно - попробуем решить проблему, - уклончиво сказал Дэн, прерывая ход его мыслей. - Ты же, вроде, с братом живёшь, да?
   - Да... Но мне... Нельзя возвращаться домой. Он не станет меня прикрывать.
   - А родители есть? - Дэн словно не услышал последнюю фразу.
   Тэйсе помотал головой.
   - Папа умер. Давно.
   - А мать?
   Тэйсе отвернулся и уставился в стенку.
   - Нету.
   - Ясно. - Дэн, прищурившись, закурил. - Ну, а брат-то, небось, тебя искать будет?
   - Не будет. - У Тэйсе зародилась робкая надежда, что Дэн обо всём этом расспрашивает неспроста. Неужели он собирается найти ему жильё, спрятать от полиции?.. Он взял сигарету и тоже затянулся. - Ему на меня плевать. А когда обо всём узнает... Вообще не захочет знать меня.
   - Так. А деньги есть?
   Тэйсе кивнул.
   - Доверяешь мне? - спросил Дэн.
   Даже при своей неопытности в социальных вопросах Тэйсе понимал, что теперь не сможет сам воспользоваться своим счётом - если, конечно, не собирается прямо здесь и сейчас сдаться полиции. Доверяет ли он Дэну?..
   Тэйсе не мог сказать, что Дэн ему нравился. Было в Дэне что-то такое, из-за чего Тэйсе никогда не мог расслабиться, находясь рядом с ним. Он так смотрит, так говорит, что постоянно чувствуешь себя сопляком никчёмным... К тому же Тэйсе почти ничего не знал о нём. До того, что случилось вчера, они и разговаривали-то по-серьёзному только один раз... И тот разговор врезался в память Тэйсе.
  
   - Лёха говорил, ты вроде Войной интересуешься?
   Когда в современном мире говорят "Война", подразумевают только одну войну... Последнюю. Империаду.
   - Ты, наверное, столько всего про неё знаешь, - сказал Тэйсе с затаенным восхищением, надеясь, что Дэн расскажет что-нибудь или посоветует что-то из незнакомой литературы.
   - Ну да, знаю, - неопределённо усмехнулся Дэн. - И не только ту пафосную муру, которой издательства забивают ваши головы по заказу государства.
   Тэйсе глянул на старшего товарища со смесью любопытства и лёгкого ужаса. Он прочёл об Империаде чуть ли не всё, что только можно найти в ТРИПе. Серьёзные научные исследования и исторические романы - он глотал всё, где было про Войну. Лишь одного эгрегора никогда не касался. Он догадывался, что может означать высказывание Дэна.
   - Ты имеешь в виду книги нацвозов? - Осторожно спросил он, невольно понизив голос.
   Дэн, помолчав, сказал, внимательно глядя на мальчика:
   - Глупые люди повторяют, как бараны, то, что им в голову вдувают СМИ, а умные люди... хотят знать правду. Их презрительно называют "нацвозами", да. Но на самом деле книги сторонников "Национального Возрождения" стоит почитать. Увидеть всё с другого, так сказать, ракурса. - Тут Дэн взглянул на парня весьма многозначительно.
   Тэйсе уважительно кивал. Звучало весомо. Его начало разбирать любопытство: о движении "Национальное возрождение" ему раньше доводилось только слышать мельком.
   - А что за книги? - спросил он как бы небрежно.
   - Книги серьёзных людей, - процедил Дэн. - Взгляд с другой стороны. Разбор полётов.
   Тэйсе смущал напор, с которым говорил Дэн, но ему было ужасно интересно.
   - Они считают, что Сюрери был прав и восхищаются им, - прошептал Тэйсе. - И оправдывают его преступления, да?
   - Преступления? - Дэн скривил губу. И помолчал немного. - А ты в курсе, что историю пишут победители? На того, с кем расправились и кто уже ничего не возразит - просто свалить всё дерьмо и объявить мировым злом.
   - Но разве Сюрери не был мировым преступником? - с сомнением спросил Тэйсе. - Разве это было не ужасно - то, что он творил?
   Дэн прищурился.
   - А что "ужасного" он творил? О, да, официальная версия говорит, что его режим был ужасен. Возможно, для некоторых и так... Но он, между прочим, поднял Каганат из руин. Он добивался блага для своей страны и своей нации. Да, он был непримирим к врагам - но разве это не достоинство для вождя? Да, он не разменивался на "милосердие", "гуманизм" и тому подобные либеральные сопли. Зато он реально боролся с мразью, вычищал грязь, старался избавить нацию от того, что ведёт к деградации и отупению. И от тех, кому выгодно, чтобы нация деградировала и тупела. Ты погляди, во что превратился мир, чему нас теперь учат...
   Тэйсе сделал неопределённый жест. Он не замечал, чтобы его учили чему-то такому уж плохому. Скорее, наоборот: он гордился Империей. Сто шестьдесят лет назад человечество смогло победить в борьбе с самым страшным режимом - режимом Кагны, государства, стремившегося завоевать весь мир и установить диктатуру над всем человечеством, провозгласив превосходство своей нации, своей религии и своих ценностей над всеми прочими. Вождь Кагны, Сюрери, был повержен Великим Императором, или Первым Императором - человеком, который объединил разные народы в единую Империю. С тех пор человечество больше не разделялось на отдельные государства, и для жителей Империи не было ничего более непристойного, порочного и ужасного, чем любая идея о превосходстве чего- либо - религии или нации, или культуры.
   - Посмотри кругом, - продолжил Дэн, потому что Тэйсе молчал. - Посмотри на мир, который создали победители! Что ты видишь? Из нас выдавливают нормального человека. Мужики перестали быть мужиками: вместо мужиков теперь кругом трусливые, изнеженные интеллектуалы, которые выглядят так, что будешь долго сомневаться, есть ли у этого существа член. Бабы зато подались в учёные, в писатели, в политики. Вон, сколько лезут в мой клуб - все хотят помахать оружием. Я им говорю - лапоньки, ну не ваше это дело... А они всё равно лезут... Спрашивается - зачем им это надо? Бабе от природы должно быть надо только одно - рожать. А теперь рожать - не модно. Зато модно трахаться кто с кем горазд. Модно выглядеть, как не пойми что. Кругом сплошная разнузданность, извращения и педерастия. Это всё на самом деле идёт от Чужих. Им-то, Чужим, выгодно, чтобы людей было мало и чтобы они деградировали. Они спят и видят, как нас завоевать и поработить!
   Такое мнение чуть не развеселило Тэйсе - очень уж это было похоже на представление о нечеловеческих цивилизациях, которое Виспер описывал в книгах про Землю.
   - Погоди, этого не может быть, - сказал он. - Ведь все знают, что Соседям не интересна власть, что они вышли на другой уровень культуры - где воля к власти отмирает как атавизм.
   - Да? - желчно спросил старший собеседник. - И кто же это знает, интересно? Это они нам так говорят. Что там на самом деле творится в их нечеловеческих мозгах - никто не знает. Умный человек задумается - куда ведёт всё то, чего требует Декларация, на которую они нас раскрутили. Сохранение мира, сохранение природы, недопустимость перенаселения, недопустимость войн и конфликтов... Тебе не кажется, что это - попросту кастрация человека? И Империя безропотно пляшет под эту дудочку. Империя лижет задницу Чужим.
   - Ну... Зато больше нет войн, национальной розни, соперничества культур... Каждый может жить как хочет и где хочет.
   - Ну да, и своей нации, своих корней, своей веры и своего языка - тоже нет, - продолжил Дэн, ядовито и жёстко, выделяя слово "свой". - Совсем обалдели с этим соединением культур. Где шаржа? Где алоры? Где эрры? Нет их больше. Ни национальных традиций, ни национальных языков. Теперь мы все имперцы. Безликие и неопределённые. И кругом ламбиты. Ламбитские имена, ламбитская мода, ламбитские сказки... Праздники в календаре - и те ламбитские! Тьфу! Вот ты. Ты - знаешь, кем был твой дед? А бабка? А их деды? Какие они праздники справляли, в каких богов верили, за что сражались и умирали? Нет... Ты не знаешь. Сейчас никто уже и не знает своих корней. Не модно это, видите ли, неприлично...
   - Но ведь это стало неприличным неспроста, - сказал Тэйсе. - А потому что идея разделения наций привела к мировой катастрофе. Сколько людей погибло... А сторонники Империи были против жестокости, против подавления личности... Они сражались за Свет.
   - "Сражались за Свет", - передразнил Дэн, - Да что ты вообще знаешь об этом? Ты когда-нибудь бывал в бою?
   Тэйсе, растерявшись, не знал, куда девать глаза. Он и не дрался-то ни с кем ни разу в жизни, что уж говорить о каких-то там битвах, последняя из которых имела место задолго до его рождения. Ему даже по книгам было сложно представить, что такое война.
   - То-то, - сказал Дэн. - Когда ты в любой момент можешь умереть или остаться без руки или ноги, когда ты каждый день видишь, как погибают ребята, с которыми ты ел из одного котелка, - тебя не заботят никакие "высокие идеалы", о которых пишут в героических книжках. Всё, чем ты являешься - это просто кусок мяса, у которого есть инстинкты, который заботится лишь о том, что сожрать, как согреться и - самое главное - как остаться в живых. Выжить любой ценой. Всё остальное - пафос, который потом разводят романисты.
   Тэйсе было неприятно. Он с детства обожал военные романы, его кумиром был лорд Эст-Эббер, чья героическая гибель в самом конце решающей битвы за Империю всегда трогала Тэйсе до слёз. Сколько раз в мечтах он спасал таррэнца от последнего, смертельного удара и вытаскивал его, истекающего кровью, из грохота битвы! Сколько раз он фантазировал, придумывая книжке другой финал, в котором самоотверженный сподвижник Великого Императора остаётся жив... Правда, Тэйсе знал, что это было бы невозможно: ранения, полученные Эст-Эббером, были несовместимы с жизнью, и спасти его могло бы только настоящее чудо... Старший брат Морис всегда говорил Тэйсе, что чудес не бывает.
   Тэйсе не хотелось спорить с Дэном. С Дэном спорить не хотелось никому. Поэтому он счёл за лучшее промолчать.
   - Молчишь? Так и надо, когда не владеешь темой. Я думаю, те, кто воевал за Империю, были ничем не лучше тех, кто воевал за Кагну. Просто Империя победила, и режим Кагны стал называться мировым злом.
   - Но ведь Кагна была не права, - всё-таки не удержался Тэйсе.
   - В чём?
   Этот короткий, спокойный вопрос мог кого угодно смутить. Тэйсе уже был не рад, что не смолчал.
   - Ну... Кагна хотела поработить другие страны. Сюрери хотел стать диктатором всего человеческого мира... Подмять под себя других.
   - Этого же хотел и Император. Только ему это удалось.
   - Но Император никого не завоёвывал. Он просто объединил народы, которые боролись с Кагной... А потом все решили, что надо объединиться, чтобы больше никогда не было разных государств, чтобы устранить саму возможность войны.
   - Ну? - Вид у Дэна был такой, как у школьного учителя, втолковывающего урок непонятливому ученику. - И в чём разница, скажи? В одном случае - завоевание мирового господства, в другом случае - то же самое.
   - Но, - колеблясь, проговорил Тэйсе, - В Империю все объединились добровольно... Даже шаржа сказали в итоге, что Сюрери был не прав... И Император никого не принуждал присягнуть насильно. Он просто хотел, чтобы в Империи было место всем... Любой нации, любой культуре, любой религии. А Сюрери хотел, чтобы шаржа были высшей нацией, а все остальные были у них в подчинении...
   - Да, - жёстко сказал Дэн. - Потому что Сюрери был умным и прагматичным политиком. Шаржа испокон веков были самой перспективной нацией в Эрендере. Самой сильной, умной и талантливой. Миром должны владеть лучшие. Это правило естественного отбора. Может быть, если бы Сюрери одержал победу, сейчас было бы куда больше порядка. Вот кто умел поставить так, чтобы мужики были мужиками, бабы - бабами, а государство - властью...
   - Сюрери жёг людей заживо! - Тэйсе даже не заметил, как совершил то, на что ни один из пацанов их тусовки не осмелился бы: он не только перебил Дэна, он ещё и повысил голос.
   - Такова война, - Дэн не рассердился, а как-то по-отечески, очень снисходительно улыбнулся. - Цель оправдывает средства. Главная цель любого нормального человека какая? Выжить и размножиться. А выживает и размножается тот, кто сильнее, умнее и лучше умеет использовать то, что есть в его распоряжении. Сюрери использовал всё, что было в его распоряжении, чтобы победить.
   - Но он не победил...
   - Это случайность. Жизнь вообще - одна сплошная случайность.
   Тэйсе опять вспомнил Эст-Эббера. Тогда, когда удар молота наступающей Кагны обрушился на соединённую армию Северного Предела, сторонникам Империи было необходимо одно - задержать противника до того, как подойдёт основная армия Императора. В этой битве, долгой, страшной и с сильным перевесом на стороне противника, северяне не дрогнули и не отступили - даже когда их осталось ничтожно мало и стало ясно, что нет ни малейшего шанса выстоять, - только благодаря своему главнокомандующему. Будучи смертельно ранен, Эст-Эббер повёл себя так, что жалкие остатки разгромленного войска бросились в контрнаступление, на верную смерть... И удержали фронт, потому что лишь этой, такой небольшой, задержки, хватило, чтобы успел подойти Император. Так была выиграна решающая битва Империады. С тех пор знаменитое Эст-Эбберовское "Выжить - не главное, главное - победить!" вошло в легенды, а мелодия старинной таррэнской боевой песни, которой Эст-Эббер поднимал армию на последний бросок, стала государственным гимном Империи. Тэйсе не думал, что это случайность. Но он счёл, что благоразумнее не высказывать всё это Дэну - ещё на смех поднимет...
   - Да, Дэн... Возможно, ты прав.
  
   Доверяет ли он Дэну?
   Тэйсе достал из кармана синхронизационную карту мемобанка и тут понял, что если он сейчас доверится этому человеку - обратного пути уже не будет.
   - Монадер - это всё же не смертный приговор... Ну, пройду я курс илипинга. Мне откорректируют инфополе и отпустят. Да, конечно, Морис будет презирать меня... И, наверное, это всё будет тяжело. Но, в конце концов, я же это заслужил.
   Реконструктор внимательно посмотрел ему в глаза, затягиваясь сигаретой.
   - А ты хоть представляешь себе, что такое Монадер? А?
   Тэйсе подавленно молчал, вертя в пальцах карточку.
   - В Империи это называется красивым понятием "илипинговая терапия людей с социальными нарушениями". "Лечение" "больной души" трудом, природой и позитивной информацией.
   - А что плохого в илипинге? - Удивился Тэйсе. - Говорят, он помогает... Люди после коррекции поля избавляются от всех жизненных проблем, и от болезней, и...
   - И это модно и круто, - усмехнулся Дэн. - Ну-ну. Конечно, легко радоваться жизни, запрограммировав свои мозги на позитив и задушив в себе все естественные животные инстинкты. Помогает, да. И суррогатные люди радуются суррогатной жизни, потребляя навязанный им информационный материал.
   - Почему - "навязанный"? - удивился Тэйсе. - Никто им ничего не навязывает. Психологи и илипмейкеры просто подбирают такой материал, который больше всего подходит человеку... Который принесёт ему больше всего радости и лучше всего позволит реализовать себя. Да люди бешеные деньги за это платят!
   - Вот-вот. Те, кто платит деньги за промывку мозгов - по крайней мере, добровольно идут на это. Но не путай монадерскую колонию со столичным илипинговым центром. Общего столько же, сколько у санатория и острова для ссылки зачумлённых. Тебя объявят больным. Причём не просто больным, а заразным. Изолируют. Твои родные будут стыдиться самого факта твоего существования и никогда не будут ездить к тебе, боясь "заразиться". Всю твою подноготную будут изучать и разбирать психологи. Они объяснят тебе, чем обусловлены вспышки агрессии и какие детские травмы и комплексы виноваты в том, что ты такой. Потом они назначат тебе коррекционную программу. Всякие сказочки о добре, дружбе, самопожертвовании и прочей ерунде. Тебе подберут занятие по душе, девушку и друзей, поселят в наиболее подходящей под твой психотип обстановке. Ты будешь общаться с тем, с кем разрешат, и потреблять только ту информацию, которую рекомендуют. Никаких меатрекеров! Никаких выходов в открытый ТРИП! Никакого общения с внешним миром! Сладенькие мемофильмы, сладенькие мемослайды, подсунутые специалистами илипинга партнёры и виды труда... Всё! Ну как, нравятся перспективы?
   Тэйсе попытался представить. Вот, оказывается, что его ждёт... Теперь он понял, почему все так себя ведут при упоминании о людях с Монадера.
   Потому что, попадая на Монадер, человек перестаёт быть человеком в прямом смысле слова. Он утрачивает главное, что делает гражданина Империи уважаемой и полноценной личностью - свободу.
   Свобода. С самого малого возраста Тэйсе привык с гордостью произносить это слово. Гордиться тем, что он живёт в обществе, в котором принят принцип СЛС - принцип Свободы Личностного Самоопределения. В прежние времена, когда культура людей была отсталой, и в диких, нецивилизованных мирах - таких, как Земля, например, - человеку могли запретить опубликовать книгу по причине того, что написанное в ней не соответствует общепринятым ценностям. Или планомерно, на государственном уровне навязывать человеку религию, вкусы, стиль жизни. Но гражданин Империи, в отличие от людей прошлого и жителей отсталых миров, имеет право выбирать в своей жизни всё - от чтения на досуге до половой принадлежности - и с детства привыкает гордиться этим правом25... Нельзя только одно - причинять вред другому человеку или обществу. Те, кто нарушает это правило, лишаются привилегии цивилизованного человека - Свободы Личностного Самоопределения. Они становятся недолюдьми, живущими недожизнью. Они утрачивают право выбора.
   Тэйсе был в ужасе. Он больше не сможет быть собой... За него будут решать другие люди - что ему лучше смотреть, читать, как лучше одеваться и что делать...
   Он молча пил тёмное монадерское пиво. Во рту стояла непереносимая горечь. По кухне клубился никотин.
   Его уже ищут. Не далее, как сегодня вечером, к Морису придут. Тэйсе представил: вот старший брат сидит, по обыкновению, в кресле, попивает чай и, морщась, гладит пальцем сенсор меатрекера: листает последний выпуск "Вестника Империи"... Раздаётся звонок в дверь... И ему говорят: "Ваш брат вчера убил человека"... Что скажет Морис на это? Что подумает? Он и так всегда считал его полным придурком, а теперь...
   Размышления прервал голос Дэна:
   - Вот что, браток. Я познакомлю тебя с одними ребятами, они тебя пристроят. Только глупостей не натвори - договорились?
   Тэйсе вздохнул, глядя в кружку. Допил её залпом и пожал протянутую ему руку.
   - Договорились...
   И неловко подтолкнул Дэну через стол карточку мемобанка.

23 По закону Ламби, человек, замысливший убийство, считается убийцей и рассматривается судом как убийца, даже если осуществить свой замысел физически он не смог, - при условии, если доподлинно известно и доказано, что такой замысел он имел и осознанно намеревался осуществить его. В качестве неопровержимого доказательства в таком случае может выступать признание самого обвиняемого, показания меаграфа или тех из живых существ, которые могут считывать мысли (то есть, меари или каладэ), подтверждённые с помощью меаграфа. Ламбиты приравнивают замысел к совершённому преступлению потому, что любой замысел уже запечатлён в Зеркале Меа - даже если он не был осуществлён, он уже нанёс урон миру.
24 В качестве жреца Неприметной Стражи Мёрэйн носит такую одежду, которая соответствует степени д'анаарийского посвящения, каковой он достиг в своё время (лазурно-голубой, что соответствует примерно середине Пути д'анаари). Однако в ходе дела, выходящего за рамки юрисдикции Стражи (в данном случае это казнь ментального преступника, которая не входит в круг полномочий Стражи, но которую имеет право осуществлять Орден в условиях, если ради общего блага дело не должно получить огласку) он подчёркивает свою принадлежность Ордену. Если говорить строго, символика цвета одеяний служителей Ордена непосредственно связана с д'анаарийской символикой: чёрный цвет является самой глубокой ипостасью синего, а белый - наиболее светлой ипостасью голубого, что соответствует высшей степени посвящения. Однако, поскольку это разные традиции и школы, один и тот же человек может иметь разные степени в той и другой.

25 Закон об СЛС был принят в Империи за четыре года до рождения Тэйсе. Так что для людей его поколения этот принцип воспринимался как нечто неотъемлемое.
   Глава 3. Лик Великой Матери
  
   34 Йат, Анвер
  
   Вечером 34 Йат концертный зал Анверской Императорской филармонии был полон под завязку. Народ толпился в проходах, нависал над бортиками балконов и лож, стоял на концертных креслах, размахивая руками (некоторые подпрыгивали в воздух, благо кресла в Императорской филармонии были деревянными и сработаны на славу). Возле сцены творилось сумасшествие - дикая мешанина из машущих рук, развевающихся длинных волос, раскачивающихся силуэтов. Надо всем этим гремели жёсткие гитарные аккорды и ритм барабанов. Нет, это был вовсе не конец света, столь отчаянно предрекаемый Эрендерской Канонической Церковью вот уже 4000 лет. Это был всего лишь юбилейный концерт группы "Мастер Снов". Он уже ровно как два часа подходил к концу. Вот стих последний аккорд, но не вопли - они-то как раз усилились. Музыканты, взявшись за руки, поклонились и покинули сцену. Толпа скандировала:
   - Мастер Снов! Мастер Снов!!!
   Летели выкрики:
   - Ангел!! Ангел!!!Ангел!!!!
   - Огонёк, зажги!!!
   Время шло, крики не унимались. И вот зал взревел: на сцену вернулись музыканты. Последним появился парень с невероятно длинными огненно- рыжими волосами, развевающимися во все стороны, как облако пламени. Это было единственное цветовое пятно в его образе: одет музыкант был во всё чёрное, за исключением белых парных браслетов, широкими лентами перетягивающих запястья. Он выбежал из-за кулис, подпрыгнув, перекувырнулся в воздухе вместе с гитарой (зал взвыл) и извлёк из инструмента виртуозное соло.
   - Итак, выходя на эту сцену семнадцатый раз за сегодняшний вечер! - прокричал он. - Я ужасно не хочу, но придётся вам объявить! Концерт действительно окончен!..
   - Огонёк... - вздыхал зал. - Ещё одну!!
   - ...После ещё одной песни!!!
   - Ура!!!!!!!!!!
   - Эту песню, - поклонился парень, - я написал специально для тех из вас, кто читает книги о планете Земля и прозвал меня...
   - Ангелом! - Грохнул зал.
   Огни погасли. Музыкант замолчал, выдерживая паузу, перебирая струны и наконец под тихий гитарный перебор заговорил:
   - В одной далёкой-далёкой вселенной давным-давно люди сочинили сказку. Сказку о том, что Бог перед тем, как сотворить людей, сотворил ангелов. В отличие от людей, ангелы непорочны по самой своей природе, они не ведают зла и знают лишь любовь.
   Последнее слово почти потонуло в грянувших вступительных аккордах и раздавшихся им в ответ овациях. Лидер группы запел сильным, высоким голосом:
  
   - Мой милый ангел, что с тобой?
   Ты прячешь взгляд лучистый свой,
   И чёрным пламенем стал свет в твоих глазах...
   - Мне больно видеть каждый час
   Надменный взгляд жестоких глаз,
   Уродство гневом искаженного лица!
  
   Мой ангел головой поник -
   Так больно слышать страшный крик -
   Как гасит чей-то свет касанье грязных рук.
   Молчаньем тех, кто мог помочь,
   Оглушена, как воплем, ночь,
   Отравлен день, как серой, смрадом мук...
  
   Если б знали вы, как больно
   Ангелам смотреть на грешный мир!
   И одной слезы довольно,
   Чтоб слетелись демоны на пир.
   С губ сорвется крик - "не верь!"
   В сердце шевельнется Зверь...
  
   О, эта пытка - день за днем
   Сгорать неистовым огнем
   Людских желаний, страхов и страстей.
   Читать в сердцах и знать в лицо
   Тиранов, трусов и лжецов -
   Господних блудных, горестных детей!
  
   От неизбывных ран людских
   Я умираю каждый миг,
   Для новой битвы восставая вновь и вновь.
   Мой смех - на каждый их удар,
   И каждый грех их - мой кошмар -
   О, как жестока эта вечная любовь...
  
   Если б знали вы, как больно
   Ангелам смотреть на грешный мир!
   И одной слезы довольно,
   Чтоб слетелись демоны на пир.
   С губ сорвется крик - "не верь!"
   В сердце шевельнется Зверь...
  
   Так манит рассчитаться
   С безумным миром - справедливой мздой...
  
   ...И с небес сорваться
   Падшей смертоносною звездой...
  
   Обет мой, сохрани меня
   От гнева моего огня!
   Тяжелей бессмертия -
   Бремя милосердия!
  
   Если б знали вы, как сладко
   Ангелам прощать вас вновь и вновь...
   Веря без остатка
   В вечную, великую любовь!
  
   И боль, и ярость поборов,
   По капле проливая кровь,
   Чтоб вспыхнул Свет в узоре снов
   Тиранов, трусов и лжецов,
   И загремела радость слов -
   О, как прекрасна эта вечная Любовь!
  
   - О, как прекрасна эта вечная Любовь! - Подхватил зал, повторяя рефрен.
   Лидер группы "Мастер Снов" ударил головокружительным соло, крутанулся, отчего его, словно живое пламя, объял вихрь рыжих волос, и поклонился.
   Музыканты удалились, теперь уже окончательно, а зал продолжал и продолжал распевать последнюю строчку песни, ещё долго после того, как сцена опустела.
  

***

  
   - О, как прекрасна эта вечная Любовь!.. - Они шли обнявшись, втроём, и пели, наслаждаясь влажным ночным воздухом после жаркого зала филармонии. Лежал лёгкий туман. Как это нередко бывает в Анвере, погода резко изменилась за последние сутки: снег растаял, и теперь тёмные улицы казались лабиринтом чёрных коридоров. В жёлтом свете фонарей блестела мокрая брусчатка. Фанаты небольшими группами расходились от филармонии в разные стороны, распевая песни "Мастера Снов". Молодые люди пили пиво и глинтвейн, чокались друг с другом бутылками и стаканчиками, жали друг другу руки, приветливо улыбаясь. Но вот толпа рассосалась, двое ребят и девушка остались одни на пустынной улице.
   - Сегодня он как-то по-особенному сыграл, - задумчиво сказал Раэлин. - Звучало в финале что-то такое тревожное... Словно предупреждение о чём-то.
   - Да ну, брось, - сказал его приятель. - Ты просто весь вечер не в себе.
   Раэлин промолчал. Он очень жалел, что не было Тэйсе. Такое шоу пропустить! Раэлину было тревожно за друга. Он ждал звонка весь день, но от Тэйсе не было ни слуху, ни духу.
   - Это чистый драйв! - Продолжал приятель. - За что люблю "Мастер Снов" - после них всегда появляется больше сил, и хочется жить, что-то делать...
   - Это точно, - подхватила их подруга. - А смотрите, какая ночь! Может быть, погуляем ещё? Такое отметить бы...
   - Давайте лучше пойдём по домам, - сказал Раэлин. - В последнее время что-то странное происходит, можно нарваться на кого-нибудь... Не стоит рисковать.
   - Ой, да что может случиться в наше время, в центре Анвера! - махнула рукой девушка, но голос её прозвучал как-то неуверенно. - Жалко вот так в такую красивую ночь прямо сразу после концерта идти домой. Может, хотя бы на Триумфальный сходим, а?
   Вид с Триумфального моста действительно был чудесный. Жёлтые фонари плавали в волнах тумана, из-за которого казалось, что мост тянется бесконечно в обе стороны - дальние концы его, увенчанные грандиозными башнями, таяли в дымке. Над головой раскинулось небо - сквозь прозрачную пелену мягким светом сияли огромные звёзды Ледяного Дракона. Внизу глухо рокотали волны Тайна.
   Ребята заболтались, стоя у парапета, и слишком поздно заметили, как из тумана выступили с десяток фигур. Беседа молодых людей оборвалась на фальшивой ноте. Перед глазами Раэлина промелькнуло хмурое лицо Тэйсе.
   "- Нет в Империи никаких гопников...
   - Значит, есть..."
   У выступивших из тумана были повадки звериной стаи: растянувшись по ширине моста, они подходили всё ближе. Двое ребят и девушка замерли, переглядываясь.
   - Эй, сосунки, огоньку не найдётся? - Один отделился от шеренги и выступил вперёд.
   Трое друзей оглянулись по сторонам: кроме них на длинном мосту никого больше не было, свет фонарей чётко выхватывал парапет, за которым туманом плескалась пустота. Далеко внизу глухо шумел разбухший от дождя и талого снега Тайн.
   - Металлисты, значит, - развязно, с хрипотцой заговорил "вожак" "стаи".
   "Земляне, - понял Раэлин. - Только этого не хватало". Фанаты Тони Виспера давно "приклеили" любителям музыки в стиле ллэйд прозвище "металлисты": по аналогии с музыкальным течением из мира Виспера. Земляне всегда были самой агрессивной из субкультур, а в последнее время, после того, как появился рефлектор, - совсем слетели с катушек.
   - Любите металл, да? А чё вы скажете, если я скажу: металл - говно? Эй, я с кем разговариваю? - Не получив ответа, "вожак" подступил ближе, переводя взгляд с одного парня на другого. - Что, обкакались, что ли? Эй, пацаны, я вот подумал - девушка думает, это мужики, а они обделались. Надо ей показать, что такое настоящие парни.
   Раэлин в смятении обернулся к подруге:
   - Миа, беги!
   Но та застыла на месте, прижавшись к парапету, не в силах сделать ни шагу. Главарь шайки направился к ней, остальные полукругом пошли следом.
   - Отстань от неё! - Раэлин заступил хулигану дорогу. Тот нагло улыбнулся.
   - Ты смотри, заговорил. А ты хоть понимаешь, с кем ты заговорил? Ты понимаешь, что за такое бывает?
   По бокам от него встали двое.
   В этот момент ночь прорезал рёв мотора. Свет фар разорвал туман: по мосту мчалось удивительное средство передвижения. Если точнее, это был гибрид старинного мотоцикла и дикратата, передняя панель управления была выполнена в стиле конской головы, многочисленные металлические части поблёскивали...
   Банда сыпанула в стороны, чтобы дать диковине проехать, но ездок, резко затормозив, остановился. Это был парень, с ног до головы одетый в чёрную кожу: чёрные кожаные штаны, шнурованные крест-накрест высокие ботинки, блестящая от дождя клёпаная кожаная куртка с шнуровкой по рукавам сидела на нём как влитая. Глаза закрывали узкие чёрные очки, совершенно неуместные в это время суток. Густые рыжие волосы падали до бёдер, закрывая спину, словно плащ. В свете фонарей они отсвечивали огненными сполохами. За плечами виднелся чехол с гитарой.
   - Кто тут Огонька хотел? - Спокойно поинтересовался парень на дикрацикле.
   - А, рок-звезда, - протянул бандит. - Слушай, звезда, ты бы ехал себе дальше спокойно - глядишь, прикид цел останется. Ты не в своей тусовке здесь, ты не понял?
   Парень в очках улыбнулся.
   - Да ладно. А я думал, все люди - братья.
   Бандит внезапно рассвирепел, его тупая рожа налилась яростью.
   - Пацаны, он чё, над нами прикалывается что ли, я не понял? Порвём его!
   Тут вся шайка заорала и бросилась вперёд. В ту же минуту парень вскинул руки. Вокруг его пальцев бились искры. В следующий миг с его ладоней сорвались два огненных шара размером с футбольный мяч и понеслись навстречу шеренге бандитов. Те замерли, ошалело глядя на феномен. Обе шаровые молнии остановились перед шеренгой и взорвались в воздухе. На мосту наступила глубокая тишина. Хулиганы стояли, как вкопанные, с перекошенными лицами. От их курток тянул дымок, у некоторых обгорели волосы на лбу. Пахло горелой материей... И кое-чем ещё.
   Молчание нарушил музыкант.
   - Как интересно пахнет. Оказывается, вот как благоухают настоящие парни.
   Ответом было молчание. Никто не пошевелился. Лица хулиганов были безумны.
   - Что молчите-то? - продолжил рыжий парень. - Или я не с вами разговариваю?
   Раэлин следил за этой сценой, боясь пошевелиться: парень неторопливо снял очки и обвёл взглядом хулиганов, поочерёдно задерживая глаза на каждом лице. И вот что странно: такое впечатление создавалось, что те, на кого он смотрел, не могли отвести взгляда. А ещё Раэлину показалось, будто в глазах их неожиданного спасителя пляшет красное пламя... Может быть, это были отсветы фонаря? Но музыкант на дикрацикле уже отвёл глаза, и искатели приключений на дорогах с воплями бросилась врассыпную.
   Парень пластичным движением соскользнул с дикрацикла и, сложив руки на груди, произнёс им вслед:
   - Кому-нибудь ещё нужен автограф Аэнгрина Ти Феррета?
  

***

  
   Девушка с благоговением прижималась к влажной от тумана кожаной куртке. Рыжие волосы порой задевали её лицо. Летящие мимо ночные улицы, блеск огней... Рёв двигателя, ветер, брусчатка, скользящая внизу... Она пыталась прочувствовать и запомнить каждую мелочь, каждый оттенок вкуса этого момента, да вот беда: не могла поверить, что всё происходит наяву.
   Наконец дикрацикл остановился.
   - Слезай.
   Девушка неловко сползла с сидения.
   - С-спасибо, - пробормотала она, глядя в узкие чёрные очки - глаз не угадать за плотными стёклами, ночью... Сколько раз рисовала себе в мечтах что-то подобное - она будет уверенной, спокойной, не станет бросаться на шею как истеричные фанатки... И вот, пожалуйста: дрожит, как осиновый лист. Но, правда, кто же знал, что встреча с кумиром произойдет при таких обстоятельствах!
   - На здоровье. Не надо так трястись. Не испепелю.
   - Как... Как ты это делаешь?
   Лидер "Мастера Снов", гениальный вокалист и сочинитель, гоняющий на дикрабайке, красавец с волосами цвета огня, парень её мечты и по совместительству - спаситель, кидающийся в гопников файерболами, скрестил на груди руки в шнурованных рукавах.
   - Тебе действительно нужно это знать?
   Он смерил девушку взглядом - она не видела его глаз, но чувствовала, как он смотрит. Словно её сканируют, выводя данные обо всём, что есть у неё внутри, на какой-то экран. Ей было неловко и страшно. Она всегда мечтала поговорить с ним, увидеть его вблизи. Но сейчас она чувствовала себя глупо.
   - Значит, надо, - тихо произнёс он, хотя она ничего не отвечала. - Об Ордене когда-нибудь слышала?
   Она попятилась.
   - Не... Не может быть.
   - Ха! Сложно поверить, что мы существуем? Вот прямо так, в современном мире? А мы не любим оказываться в центре внимания, знаешь ли.
   - Я... Я никому не расскажу, клянусь.
   - Да можешь рассказывать, кому хочешь, - он небрежно облокотился о дикрацикл. - Мне всё равно. Хоть книжку напиши о том, как болтала с меари у подъезда.
   - В это же никто не поверит, - прошептала девушка.
   - Ага. В точку. Никто...
   Он потёр белые браслеты на запястьях. Так, словно руки под ними затекли от невыносимой тяжести.
   - Это правда, что к твоей руке нельзя прикасаться? - Вот досада: она могла спросить о чём угодно - о чём угодно во всём мире, и он ответил бы, потому что не может солгать - а вырвалась такая глупость.
   - Можно, пока я вот в этом, - он показал белые браслеты. - Ещё что-нибудь хочешь спросить?
   - Может... Зайдёшь? - Ей далось огромных усилий это выдавить. - У меня это... Где-то коньяк был... Ну, ты же меня спас, надо тебя отблагодарить хоть как-то, - она совсем стушевалась, и последняя часть фразы превратилась в невнятное бормотание. Правда, ещё не закончив говорить, она чётко поняла - бесполезно. Абсурдно было даже и предлагать...
   - Спасибо за предложение, но у меня куча работы.
   - И всё-таки ты нашёл время, чтобы меня проводить... - Девушка сама себе удивилась - и откуда смелость взялась? Наверное, от понимания того, что надеяться всё равно не на что.
   - Это было нужно.
   - Тебе?
   - Нет, тебе.
   - Мне нужно, чтобы ты зашёл.
   С речью случилось что-то странное. Вроде бы, она контролировала себя и всё соображала - но слова на языке оказывались не те, которые сказала бы в обычной ситуации. Она вовсе не собиралась говорить парню последнюю фразу - но произнесла, как если бы это было наиболее естественным вариантом поведения. Как если бы под обжигающим взглядом спрятанных за очками глаз невозможно было лгать или утаивать что- либо.
   - Нет, - просто ответил музыкант. Как будто он каждый день слышит, как люди запросто говорят вслух самое сокровенное, в том числе то, в чём даже себе бы не признались... Хотя, может, так оно и есть?
   - Почему?
   - Потому что если я не выпью с тобой коньяка и не проведу с тобой ночь - ты не умрёшь. А вот если бы я тебя не отвёз и не снял бы то, что приклеили к тебе на мосту - с тобой могло бы скоро случиться несчастье. С тем, кто хоть раз почувствует себя жертвой, может произойти зло... Если не принять мер.
   - И что ты сделал?
   - Это не важно. Теперь ты в безопасности.
   - Ты обо всех встречных так заботишься?
   - Да.
   - Тогда... Тогда пока, - неловко сказала она и заставила себя развернуться, чтобы войти в подъезд.
   - Погоди.
   Девушка замерла.
   - Моя очередь задавать вопросы.
   Она обернулась. И опять упёрлась взглядом в очки.
   - О чём ты думала, когда вы пошли на мост?
   - Ну кто же знал, что так будет? По-твоему, теперь по улицам не ходить, если где-то в предместье раз в сто лет произошла драка?
   Он вздохнул.
   - Послушай, когда я говорю слова, я имею в виду только то, что они значат. Итак: о чём ты думала, когда вы поднимались на мост?
   Её захлестнул стыд. Всеблагие! Она совершенно превратно истолковала фразу. Откуда такие мысли? Она не услышала, о чём её спрашивают. Она услышала то, что сказала бы мама, узнав, что они пошли гулять ночью после того, как в предместье кого-то убили, - да причём, мама-то не её собственная, а какая-нибудь мама с Земли, из мира той игры, в которую она играла... О! Вот оно. Точно!
   - Я всё утро играла в виртуальную игрушку. И когда мы гуляли, я думала о прохождении.
   - Что за игрушка?
   - Называется "Инферно". Про мир Тони Виспера. Про Землю. Её фанаты сделали и выложили в ТРИПе. Неофициально. Но уже половина народу из нашей компании на ней сидит.
   - Интересно. Продолжай.
   - Когда мы шли, я вспоминала некоторые моменты из неё. Даже подумала: вот, в мире Виспера трое металлистов так просто не погуляли бы по ночным улицам, обязательно нарвались бы на гопников... Даже представила себе, как бы мы проходили этот момент.
   - Я-я-ясно, - протянул музыкант.
   - Нет, ну не подумай, что я этого хотела! Это было как бы понарошку, как бы в игре.
   - Я понял.
   - Только в игре это казалось увлекательным - что нужно драться, спасаться, можно пострадать и даже умереть... А когда это случилось теперь... - Она поёжилась.
   - Больше не играй в такие игры, если хочешь жить.
  

***

  
   Подходя к дому, Раэлин ещё раз вызвал Тэйсе. Вот ведь незадача - не отвечает! Именно сейчас, когда ему, Раэлину, нужно такое рассказать! Всю дорогу до дома парень приходил в себя, перебирая в памяти подробности вечера. В это было трудно поверить, но он видел всё собственными глазами... Эх, вдвойне жалко, что Тэйсе не было с ними на концерте... Такое пропустил!
   Раэлин досадливо швырнул трекер в карман куртки, и тут раздались аккорды "Мастера Снов".
   "Наконец-то, - подумал парень. - Перезванивает, тормоз..."
   Но звонил не Тэйсе.
   - Алло, это Раэлин? - Спросил мужской голос.
   - Да... Здравствуйте.
   - Здравствуй. Это говорит Морис Эрванд, брат Тэйсе. Вы ведь были близкими друзьями?
   - Да, конечно! - Паренёк недоумевал, что могло понадобиться от него брату Тэйсе, и вдруг до него дошло. - С Тэйсе что-то случилось?!
   - Да. Он обвиняется в убийстве, Раэлин. И он пропал. Мне нужно с тобой поговорить.
  
   35 Йат, г. Сильвеарена, Ламбитская марка
  
   Сильвеарена, "Драгоценность, лежащая на берегу моря", - или просто Гавань, как её чаще всего называли ламбиты - раскинулась в дельте Чуи, которая срывалась с утёсов стены Лиит широким полукружием водопада, у подножия утёсов кипела озером и вновь ненадолго становилась рекой - чтобы тут же распасться на множество рукавов, несущих её воды к морю. На этом месте, там, где река в первый раз разделялась, положив начало ветвящейся дельте, природа воздвигла препятствие - гигантскую базальтовую глыбу, обломок, отпавший от стены Лиит доисторически давно. Ныне эта скала возносилась над улицами, каналами и бесчисленными мостами Сильвеарены, как остров над морем. По уступам карабкались сады, крыши и палисады, между ними вились серпантином или стремительно бросались вверх выточенные в камне лестницы-улицы. Самый верх скалы венчал, видный из всех закоулков города, храм Матери Мира.
   Город пробуждался для нового дня. Из домовых труб и внутренних двориков поднимались дымки, черепичные крыши и брусчатые мостовые сверкали инеем. Из окон26 доносились ароматные запахи свежих лепёшек и травяного чая, а кое-где - тонкие, более пронзительные ноты ромари и леуровых воскурений: город готовился к благовесту Восхода Солнца.
   Мастер Гоода прибавил шагу: старику не терпелось завершить дела как можно раньше. Мёрэйн шёл позади него, улыбаясь прохожим. Женщины и мужчины в меховых парках поверх разноцветных шёлковых ассари, с выкрашенными в разные цвета волосами, перевитыми яркими лентами, приветливо здоровались в ответ, желая приятного дня. Он отвечал им тем же. Пару раз отметил, что мастер Гоода забывает отвечать на приветствия встречных, делая занятой вид. Это никуда не годилось - как бы ты ни был занят, нужно поздороваться с человеком, посмотревшим на тебя, улыбкой и добрым словом помочь ему в наступающем дне запечатлеть себя красиво в Зеркале Великой Матери27 - гласит заповедь Веды. Впрочем, у Гооды были серьёзные основания хмуриться.
   На рассвете пришло гневное письмо из Сильвеарены. Главнокомандующего в срочном порядке требовал к себе губернатор.
   Мёрэйн слышал, как в панике мечутся мысли старика. Как чванливый мастер придумывает фразы, в которые облечёт необычный доклад.
   Небо окрасилось золотом и розовым перламутром: над морем, невидимым за мешаниной кварталов дельты, восходило солнце. Люди останавливались и глядели вверх, где над крышами домов возвышался храм. Его высокий резной шпиль, похожий на сахарный мираж в морозной голубизне, уже был освещён первыми лучами солнца, но город всё ещё лежал в тени. На улицах умолкли: ветерок доносил высокие, чистые звуки хорала. Город замер в ожидании. Прохожие на улицах остановились, подняв головы и молитвенно сложив на груди руки. Влюблённые на террасах домов притихли, обнявшись, устремив взгляды на восток. Разномастные головы, убранные золотистыми, огненно-алыми, лиловыми, голубыми, пурпурными, зелёными и сине-чёрными косами, высунулись из окон. Дети, выбравшиеся на крыши, махали руками. Торговцы раскладывали свой товар на каменных скамеечках вдоль улиц, но никто не начинал торговлю. Все смотрели вверх. Над городом восходило солнце. И вот золотой, горячий луч скользнул ниже по белоснежному шпилю - и золотом вспыхнули высокие витражные окна собора. И в тот же миг звонко ударили колокола, сообщая городу, что свершилось таинство Приветствия Солнца - начался новый день.
   Мастер Гоода нетерпеливо мотнул головой, оглядываясь на отставшего и замершего в молитве Мёрэйна. Мёрэйн, всё ещё чувствуя, как пульсирует на груди Звезда, откликаясь на ток энергии, поспешил за ним, погасив раздражение - не подобало осквернять радость Благовеста досадой на толстокожего спутника, считающего подобные вещи глупыми ритуалами.
   Они миновали извилистые улочки, паутинками сходившиеся к центру города, и спустились в район средней северной дельты. Здесь располагалась вилла губернатора, утопающая в зелени туй и миртов обширного сада. В воротах низкой мраморной ограды стояли двое гвардейцев в алых ассари, при т'аандах. Они приветственно отсалютовали мастеру Гооде, сложив воздетые над головой руки в мудру иероглифа Дэйн. Мастер Стражи прошествовал мимо, глядя прямо перед собой. Мёрэйн, бесшумно ступал следом, задумчиво поглядев на очертания Дэйна, за последние дни уже успевшего набить оскомину - Неприметные проверяли всех неприкасаемых в Марке, кто носил на лице такой же иероглиф, какой был на щеке у неопознанного контрабандиста.
   Гооду ожидали с нетерпением. Бледный и собранный, прошёл он в губернаторские покои. Мёрэйн остался ждать. На аудиенцию его не приглашали. Мастер Гоода велел сопровождать его в Сильвеарену под витиеватым предлогом - дескать, вдруг меари "почувствует в городе некий след, который мог бы привести к искомому контрабандисту". Но Мёрэйн знал, что старик на самом деле взял его с собой из-за страха, который поселился в душе после покушения и в котором Мастер Стражи никому не признался бы - даже самому себе.
   Резиденцию обнимали полукруглые мраморные галереи с зимними розами и плодовыми деревцами, убранные мягкими коврами лестницы поднимались в округлые залы, залитые светом из огромных, от пола до потолка, окон, выходящих на залив. По каменным колоннам и балюстрадам вилась резьба, изображающая сцены из иветонических сказаний, интерьеры были отделаны разными сортами мрамора - от кораллово-розового до редчайшего небесно-голубого. Полы и скамьи, стены и балконы покрывали ковры. Количество золота и самоцветов могло поразить любого эрендерца, как бы он ни был наслышан о чудесах Золотого Континента. Зеркала резиденции были легендой всего человеческого мира - они были сделаны с использованием настоящего серебра28. Однако главным богатством виллы герцога Сильвеарены были даже не они. В резиденции царила удивительная атмосфера, такая, какая бывает лишь в домах, где из поколения в поколение живут счастливые, здоровые, любящие и любимые люди. Все императоры любили бывать в гостях у губернаторов Ламби, а некоторые из них втайне мечтали бы провести остаток жизни именно здесь... Но сегодня что-то изменилось. Беззаботности и упоения жизни в воздухе резиденции больше не было. Даже зимние розы слегка поникли.
   Явился слуга, предлагая вино и яства. Мёрэйн с тоской посмотрел на бутылку одной из лучших виноделен Ламби. Может быть, забыть о том, что при исполнении обязанностей, и напиться? Всё равно работа стоит на месте. Он слышал разговор между губернатором и Мастером Стражи, как если бы они стояли рядом. Губернатор в гневе: мало того, что знаменитые Неприметные кругом облажались, начиная с того, что по Марке свободно разгуливают потенциальные убийцы и заканчивая тем, что у них под носом торгуют контрабандой оружия Чужих... Так ещё и губернатор Марки узнаёт обо всём этом последним!
   "Это он ещё не знает о мотивах парня, - думал Мёрэйн, давясь эманациями губернаторской ярости. - Если бы ему было известно об истории с матерью того молодчика, эмоций было бы куда больше"...
   Гоода отпирался, как мог. Апеллировал к тайне Неприметной Стражи и соображениям секретности ради пользы дела... Чем меньше утечки информации, тем больше шансов найти преступника...
   - Так вы нашли его? - Вопрошал губернатор. - Нашли контрабандиста?
   Мёрэйн вздохнул, вспоминая о предложенной бутылке. В отличие от губернатора и Мастера Стражи, он уже прекрасно знал, что найти человека с Дэйном на щеке невозможно. Потому что будь иначе - Орден уже нашёл бы его.
   - Нет, ваша светлость, - отвечал Мастер Стражи. - Исходя из данных, которыми мы располагаем, не представляется возможным...
   - Так найдите!!! Вы что, в самом деле хотите, чтобы сам Император занимался этим делом?!
   Мастер Гоода вышел от губернатора бледный и поникший.
   - Монсеньор, мы уже работаем над решением проблемы, - уверял он на выходе, - как я уже имел честь доложить вам, у прибора форта Гира Моона отказал механизм синхронизации, потому мы объявили полный сбор Неприметной Стражи, и когда все мои бойцы пройдут меаграфию...
   - Избавьте меня от подробностей! Будьте так любезны, позаботьтесь о том, чтобы не втянуть Империю в международный скандал.
   - А когда все бойцы пройдут меаграфию - что, если окажется, что идентификация по-прежнему невозможна? - спросил Мёрэйн, когда они вышли за ворота.
   Мастер Стражи сжал губы.
   - Значит, мы сделаем всё, чтобы она стала возможной, - рявкнул он. - Вэддану придётся допросить наших людей лично.
   Мёрэйн исподлобья посмотрел на главнокомандующего.
   - Это бессмысленно и жестоко.
   Гоода взорвался.
   - Мы полагали, что вэддан находится на службе в форте Гира Моона, - угрожающе проговорил он, остановившись среди безлюдной улицы.
   Мёрэйн в который раз за время пребывания на форте задумался - этот старик настолько глуп или настолько смел?
   - А я полагаю, что служу Владычице, - сказал он. - И больше никому.
   Он развернулся и, оставив Мастера Стражи стоять посреди улицы, зашагал прочь.
   У заветной бутылочки вина сегодня всё же есть шансы.
   Только пройдя пару кварталов Дельты, он вдруг ощутил какую-то мысль, нюанс, что-то, о чём напрочь забыл, что вылетело из памяти в переполохе последних дней, начисто вышиблось из головы всей этой историей с делитером, - но было, несомненно, связано с Сильвеареной. Конечно! Как он мог забыть...

26 В Сильвеарене и ещё в нескольких крупных городах Ламби строили не пэлы, а дома, на манер эрендерских.
27 Зеркало Великой Матери - Меа. Ламбиты унаследовали от фейнгов часть знания о Меа, что отразилось в их мифологии. Так, миф о Зеркале Матери Мира, в котором каждый человек в разные моменты своей жизни отражается по-разному, передаёт знание о Едином Информационном Поле, содержащем бесконечное множество вариантов реальности (и, в том числе, бесконечное множество версий личности одного и того же человека). Пожелание "запечатлеть себя красиво в Зеркале Владычицы" означает - реализовать в этот день лучшую версию себя, проще говоря, провести этот день в наибольшей гармонии с миром и самим собой. Поскольку хорошее настроение и способность к восприятию красоты во многом зависит от отношения окружающих, в ламбитской культуре очень большое значение придаётся вежливости и благожелательному поведению.
28 Серебро - священный металл Владычицы, очень редко встречается на Астэладе. Ценится намного выше золота или платины на Земле.
  

***

  
   Толкнув дверь под небольшой и скромной вывеской, изображавшей приоткрытую раковину моллюска, в которой белела жемчужина, Мёрэйн вошёл в таверну.
   С течением лет здесь совершенно ничего не изменилось: всё те же приземистые скамьи, застланный хрустящими циновками пол, длинные лежанки ламбитской печи29, на которых дрыхнут несколько постояльцев. Пара тавернских девиц, одетых вместо ассари в декольтированные платья, весело смеются с компанией молодых моряков. Кто сидит на скамьях за столами, кто - на неизменных циновках, разостланных на полу. В помещении полумрак: дневной свет едва проходит через маленькое оконце, выходящее в традиционный для ламбитских поселений круглый внутренний двор. От лап печи волнами расходится тепло: готовят жаркое. С высокого потолка свисают резные медные светильники с колбами из разноцветной арудары. Внутри полыхают язычки пламени, и вокруг ложатся пятна разноцветного света. Известковые стены сплошь покрыты надписями и рисунками (их значительно прибавилось с тех пор, как Мёрэйн заходил сюда в последний раз), некоторые выполнены весьма недурно. Центральный - большой рисунок над стойкой - изображает взлетевший на волну, легший на правый галс парусник. Мёрэйн поглядел на картинку с нежностью.
   - Вэддан Мёрэйн! Наконец-то вы пожаловали, хвала Маннану и всем богам! Капитан говорил, что вы придёте. Вот как пить дать говорил.
   Мёрэйн оторвал взгляд от картины и улыбнулся полноватому, чернявому человеку, спешащему к нему из- за стойки.
   - Здравствуй, мэтр Чионнэ. Доброго тебе дня и добрых постояльцев.
   Удивительно всё же, подумал Мёрэйн. Сколько сменилось поколений - но он узнавал эти большие чёрные глаза, чувственные губы и смуглую кожу... Всё-таки гены и впрямь серьёзная вещь.
   - Благослови вас Владычица! - Воскликнул тавернщик. - Что закажете? Я припоминаю, вы, кажется, предпочитаете настойку на Корне Жизни?
   - Хреновуху, ага, - улыбнулся Мёрэйн. - Только ты не можешь этого помнить, мэтр Чионнэ, ты был ребёнком, когда мы с Роу останавливались здесь в последний раз.
   - О, вэддан... - Тавернщик покраснел. И его смуглому, чувственному лицу это шло, так же как другому лицу, черты которого сквозили в его внешности. - Неужели вы полагаете, что рассказы о ваших вкусах не передаются в нашем роду со времён моей пра-пра- пра-прабабушки?
   Мёрэйн кивнул.
   - Достойнейшая женщина.
   - О, вэддан, если бы вы рассказали о ней, пока готовится обед...
   Мёрэйн усмехнулся. История о том, как капитан легендарного пиратского судна подарил таверну корабельной шлюхе, была одной из баек побережья - и всякий рассказывал свою версию, единого повествования не существовало - кроме того, что сохранилось в памяти Мёрэйна. Но это долгая история. Когда-нибудь он расскажет её... Но не сейчас.
   - Пока готовится обед, мэтр Чионнэ, я поговорю с капитаном Роуиэраору. Где он, кстати? - Среди постояльцев таверны явно не было двинэа.
   Тавернщик замялся.
   - Видите ли, вэддан, это сложный вопрос. На который трудно однозначно ответить.
   - Да? Что ж, ответь хоть как-нибудь.
   - Тело нашего капитана пребывает в мансарде...
   - Уже неплохо.
   - Но вот сознание его... Оно, как бы это сказать... Отсутствует...
   - Что случилось?
   - А вы сами посмотрите, вэддан.
   Мёрэйн прошёл наверх.
   Мансарда в "Морской Жемчужине" была небольшой, уютной комнатой со столом и парой скамей из арудары, пледами, жаркой печной трубой и выходом на террасу, а оттуда - вниз по лестнице на улицу. Предназначалась она для тех постояльцев, которые желают приватного времяпрепровождения и готовы щедро заплатить за возможность уединиться, которую весьма редко найдёшь, находясь среди ламбитов.
   Посередине комнатки лежало тело капитана Роуиэраору, просто Роу, если на людской манер. И телу было очень, очень плохо. Волнами по мансарде расходились эманации боли и слабости. Мёрэйн почувствовал, как заломило висок. Не медля ни секунды, он бросился к другу, стащил с руки перчатку, отыскал бесчувственную лапу двинэа и вложил её в свою руку, обвив пальцами его широкое запястье.
   Спустя мгновение Роу раскрыл огромные флуоресцентно светящиеся глаза и, сладко потянувшись, сел. А Мёрэйн, обхватив голову руками, повалился на пол.
   - Гнев и милость Двуликой!!! Ты убийца, Роу...
   - Сам виноват, - Роу прикрыл глаза и шельмовски, прямо-таки по-человечески ухмыльнулся. - Вот так вот лапы-то распускать, прежде чем камбузом варить...
   Изъяснялся он, по своему обыкновению, вслух. Ему стоило немало сил приспособить свой речевой аппарат для произнесения человеческих слов - но это было ещё одно из чудачеств двинэйского контрабандиста. И ещё одна его дань привычке жить среди людей.
   - Ах, вот что означает "найди моё бренное тело в таверне"! - Прошипел Мёрэйн. Он терпеть не мог общаться ментально, когда собеседник использует речь.
   Он на четвереньках выполз на террасу, где стояла бочка с дождевой водой, и окунул в неё голову. Так его и застал тавернщик.
   - Выпьете что-нибудь, вэддан?
   - Да. Хреновухи... - Мёрэйн прислушался к телу, сходящему с ума от ощущений фантомного похмелья. - Нет, лучше квасу.
   - Как скажете, - развёл руками тавернщик, недоумевая. - А господину капитану?
   - Ему тоже, - быстро сказал Мёрэйн прежде, чем Роу успел раскрыть рот. - Да, да, он так в нём нуждается!
   Тавернщик, не выказывая никакого удивления, отправился вниз. Мускулистая лапа двинэа сжалась в кулак.
   - Я тебе покажу, устрица ты недоеденная!
   - Да что ты говоришь. - Мёрэйн наконец вытащил голову из бочки. С мокрых волос, завивающихся кольцами, лились потоки воды. - Я чуть не загнулся. И ты мне должен после этого, шутник.
   - Ну ладно, успокойся уже.
   - С тебя секрет, - проворчал Мёрэйн, поднимаясь и садясь за стол. Голова раскалывалась. - Помнишь старую традицию: когда каладэ в чём-нибудь проштрафится перед смертным, он должен открыть ему любой секрет о жизни или о себе, какой тот ни пожелает...
   - Я не каладэ, я двинэа. А ты не смертный.
   - Всё равно с тебя секрет...
   Роу смешливо прищурился. Принесли квас. Мёрэйн сделал большой глоток и поморщился.
   - Даже напиться не могу толком. Что за жизнь.
   - Так ты при исполнении? Или нет? Сбежал со своего форта?
   - Устал от бреда.
   - О, это бремя избранности! О, тяжкий жребий - терпеть каждый день простых смертных!..
   - Роу, прекрати. Но Гоода действительно невыносим.
   - Вот видишь.
   - Мне необходимо отдохнуть. К тому же я всё равно не смогу продолжать рассле... Э, то есть работу... В общем... У меня появились небольшие трудности, дружище.
   - А, теперь моронское орудие уничтожения для нас - небольшая трудность, - ухмыльнулся двинэа. - Да ты растёшь.
   - А твои большие уши слышат больше, чем нужно, - улыбнулся Мёрэйн.
   - Правда? Что же такое им, по-твоему, не положено слышать?
   - Государственные тайны, к примеру.
   - Полно! Об этом говорит полгорода.
   - Какого? - Нахмурился Мёрэйн. - Какого именно города?
   Роу посмотрел на него зелёным мерцающим взглядом.
   - Не того, в чьих прекрасных стенах мы сейчас находимся.
   Мёрэйн вперил взгляд в глаза двинэа.
   - Я неприкасаемый, Рэйн, - просто сказал капитан. - Но я часть моего народа. Я слышу то, о чём говорят в Хоурэари-Но.
   - Час от часу не легче, - пробормотал Мёрэйн. Сам над собой мысленно усмехнулся: а чего он хотел? Чтобы Оррэ Таита, поставленный присматривать за людьми, молчал, ничего не сообщая каладэ?
   - Международные разборки - не твой конёк, дружище, - добродушно сказал капитан.
   - Твоё здоровье, - Мёрэйн поднял бокал. - А ты думаешь, будет разборка?
   Роу пожал плечами.
   - Моим коньком политика, знаешь ли, тоже никогда не была.
   - О чём ещё говорят в Хоурэари-Но? - Как бы невзначай спросил Мёрэйн.
   - Да почём я знаю. Я там не был тыщу лет... В отличие от тебя. Вот ты и спроси. - В мерцающих глазах Роу плясали смешинки. - Я слышал, ты теперь частенько бываешь в тех краях.
   - Иногда, - при воспоминании о Сокровенном Городе Мёрэйн невольно улыбнулся. - Я изучаю Ивет.
   - Или сны госпожи Имааро, хранительницы Библиотеки? - Усмехнулся Роу.
   - Не без этого. И её сны бывают очень увлекательны.
   - Эх, - вздохнул двинэа, мысли которого потекли в направлении, явно чуждом сновидческому дару госпожи Имааро. - Что за девчонка! Красавица! Ты знаешь, она осталась единственной, кого мне пока не удалось завалить.
   - И не мечтай, - усмехнулся Мёрэйн. - Думаешь, сможешь соперничать с братом Альнарой?
   - Угу, - нахмурился Роу. - Маньячка одержимая. Ещё говорите, что принципиально не зомбируете существ. Как же!
   - Да не зомбировал он её. Это любовь.
   - Я такую любовь в гробу видел. Она бредит им, как сумасшедшая. Считает его своей судьбой и в жизни, и в вечности... А ведь они, между прочим, разных рас...
   - Вот уж от кого не ожидал порицания ксенофилии!
   - Но-но-но! Я просто обладаю разносторонними вкусами.
   - Это точно...
   - Но ведь тебе тоже нравятся мороночки, а? - Подмигнул Роу.
   - Они красивее, чем человеческие женщины, - уклончиво сказал Мёрэйн. - Это логично, им же корректируют внешность в зародыше.
   - Ах, - вздохнул двинэа. - Ты же вроде можешь видеть сквозь одежду - рассказал бы хоть, а? Что там у хранительницы Библиотеки?
   - Её формы чудесны... Но меня больше интересует Текст, - сказал Мёрэйн, смеясь. - И подозреваю, именно поэтому я могу войти в Хоурэари-Но, а кое-кто - нет.
   - Я слыхал, Библиотека насчитывает такое число мемов, которое невозможно назвать на вашем языке, и каждую мельчайшую долю секунды растёт, - заметил Роу язвительно. - Серьёзное дельце. Как раз для тех, кому, за неимением возможности помереть, заняться нечем.
   - Ты прямо в точку, - всё ещё смеясь, ответил Мёрэйн. - Думаю, ещё пара тысяч лет плотного каждодневного чтения, и я смогу взять на себя дерзость сказать, что знаю историю этого мира на целый один процент.
   - Я готов предложить тебе занятие поувлекательней. Как-нибудь в следующий раз, когда ты не будешь занят постижением мира.
   - Ага-а-а, - протянул Мёрэйн с улыбкой, - и я даже готов согласиться.
   - А как же Текст?
   - Это тоже часть Текста.
   - Осторожно: ты говоришь почти как двинэа. Как бы твой магистр не наложил на тебя епитимью за такие речи.
   - О, епитимьи Альвэ бывают неожиданными, друг мой. Так ты отдашь мне сувенир, который обещал?
   - Ха! - Роу довольно правдоподобно изобразил разочарование на нечеловеческом лице. - Я-то думал, старый друг способен искать со мной встречи просто чтобы поболтать, а не потому, что я обещал ему безделушку.
   - И за этим тоже.
   - Поосторожнее с ним.
   Двинэа запустил лапу в складки ассари и извлёк небольшое устройство в виде тонкой сенсорной пластинки. Дисплей отливал радужными разводами. Пластинка, рассчитанная так, чтобы удобно помещаться в ладони человека, терялась на большой лапе представителя расы Соседей.
   - Меатрекер?
   - Он самый. Гордость человечества, наконец-то сумевшего выйти в Меа и стать вровень с Развитыми расами.
   Мёрэйн криво усмехнулся.
   - Вспоминаю слова мессира Ашшими. Про единую электронную сеть он сказал: "Прогресс! Они придумали робота для того, чтобы он мог почесать им ухо!" Я думаю, теперь он считает, что человек научился-таки чесать ухо самостоятельно. Но исключительно пальцами ступни, сделав для этого стойку на голове.
   - Я погляжу, старина экс-магистр пылает к человечеству ещё более горячей любовью, чем ты.
   Мерэйн расхохотался.
   - О, да. Это страсть!
   Он взял у Роу сенсор. Когда прибор коснулся его ладони, в сознании пробежались робкие волны импульсов синхронизации. Мёрэйн неприязненно поморщился. Как это грубо, как топорно... Всё же никакое устройство, искусственно синхронизирующее мозг с информационным полем, не заменит живого, прямого выхода в Меа.
   - Осторожней. Эта штуковина не рассчитана на меари. Тебя может не выдержать и прикажет долго жить.
   - Думаешь, я меатрекера не видел? Ламбитский консерватизм всё же не настолько лишён здравого смысла, и Стража давно обзавелась...
   - Интересно, почему кое-кто говорит про тебя: "сила есть - ума не надо"? - Роу подмигнул мерцающим глазом.
   - Ладно, ладно, - проворчал Мёрэйн, прислушиваясь к импульсам. - Я догадываюсь. В Эрендере снова придумали какую-нибудь забавную программку, и ты решил скрасить моё уединение новым развлечением. Спасибо, конечно, но у меня вовсе не так много времени, как может...
   - Кодовое слово - "Инферно", - бросил Роу.
   - Что?
   - Игра такая, - пояснил двинэа. - Новая примочка, называется "рефлектор". Это такая штука - входишь в синхронизацию, кодируешься - и попадаешь в придуманный мир... Ну, как бы попадаешь. Мозгами попадаешь. Восприятием. У тебя там есть как бы своя история и какой-то квест. Ты выполняешь его, а попутно делаешь там что хочешь, ешь, дерёшься, трахаешься... И воспринимаешь всё это как в обычной жизни. Ясно?
   - Ясно, - помрачнел Мёрэйн.
   - Тебе ясно? - Переспросил Роу. - А мне нет. Ума не приложу, зачем придумывать какую-то реальность и жопу драть, чтобы кто-то другой в неё поверил.
   - Я могу объяснить, зачем - но, пожалуй, не буду, - произнёс Мёрэйн. - Ты знаешь, тебе и твоей расе очень повезло, что вы, домчавшись до четвёртой ступени эволюции, не понимаете таких вещей. Менталитет у вас другой. Ваше счастье...
   - Значит, я попал в точку, - удовлетворённо хмыкнул двинэа. - Эта блажь всё-таки смогла тебя зацепить.

29Ламбитская печь - сложная конструкция из собственно самой печи, которая обычно располагается на нижнем, подпольном, этаже, и системы больших квадратных труб, которые тянутся вдоль стен пэлы или дома, и по которым разгоняется горячий воздух. На этих-то воздуховодах, застланных циновками или коврами, обычно и спят ламбиты. В традициях ламбитской культуры принято, что живущие или гостящие под одной крышей ложатся все вместе, укрываясь одним общим либо раздельными покрывалами. Это может не подразумевать ровным счётом никакого сексуального подтекста: ламбиты, с одной стороны, привыкшие к тесной близости в быту, а с другой, не признающие никаких сексуальных табу, слишком разборчивы в выборе партнёров, чтобы желать соития с человеком лишь потому, что он спит рядом на одной лежанке.
  

***

  
   Звёзды непривычно далёкие. Мизерными точками они еле виднеются в чужом вечернем небе. Повсюду свет - неприятный, искусственный, раздражающе яркий. Жёлтые лучи фонарей и режущее глаза, безвкусное разноцветие магазинных витрин, киосков, рекламных щитов, мигающие вывески, бегущая реклама... Из-за всего этого светового сумасшествия звёздный свет, и без того тусклый в этом мире, неразличим совсем. Здесь слишком много искусственных огней. И слишком много шума. Шум, который они называют музыкой, несётся отовсюду: из дверей палаток и ларьков, из окон автомашин. Надо всем этим безумием громкоговоритель вещает рекламу каких-то товаров. Люди тоже безумны. Вместо того, чтобы идти, они несутся, толкаются и хаотично, неловко двигаются. Вместо того, чтобы вести себя спокойно - галдят, орут, шумят. Но почти никто не разговаривает друг с другом, не приветствует друг друга. Не уступает дорогу.
   - Подайте кто сколько сможет, подайте кто сколько сможет... - Скороговоркой твердит безногий нищий, бесстыдно выставив розовые культи, пытаясь перегородить ими ход потоку людей, спешащих к метро. Бритоголовый бугай, смачно харкнув, плюёт в его сторону и поддаёт ногой жестяную банку для милостыни. Монеты раскатываются по асфальту, старик ползёт на четвереньках, подбирая их с заплёванной мостовой. Толпа брезгливо обтекает его, кто-то в спешке наступает ему на руку...
   Скамейка находится внутри небольшого загона из полупрозрачного, покорёженного кое-где, разрисованного неприличными словами пластика. Под ногами вместо брусчатой мостовой, которой полагается устилать улицы городов, - твёрдое, шероховатое, отвратительного серого цвета покрытие, называющееся твёрдым, шероховатым и серым словом "асфальт". На асфальте здесь и там валяются окурки, кусочки битого стекла и какой-то ещё разнообразный мусор.
   Он вышел из пластикового сооружения, и оказалось, что он на улице какого-то ужасного города. Улица забита неуклюжими, громоздкими передвижными средствами, двигатели которых при движении выбрасывают через специальные трубки смердящие облака, отчего воздух воняет невыносимо и едва пригоден для дыхания. Здания вдоль улицы - высокие, прямоугольные, с плоскими крышами и рядами одинаковых квадратных окон - гигантские бетонные коробки, симметрично таращатся множеством незрячих глазниц. Сама мысль о том, что такое уродливое сооружение можно называть "домом", кажется странной. Небо, закопчённое клубами дыма из двух труб, торчащих где-то на периферии за этими строениями, перечёркнуто протянутыми проводами. Вдоль улицы, по обеим сторонам, - деревья... Если, конечно, эти несчастные существа можно называть деревьями. Все их ветви обрублены, остались только уродливые чёрные остовы стволов, зияющие закрашенными краской спилами. Лишённые ветвей, но крепкие, с неповреждёнными корнями, они вынуждены мучиться. Они источают смрад боли и отчаянья, и их вид вызывает ни с чем не сравнимый ужас. Это как увидеть человека, ползущего с отрубленными ногами, с окровавленными обрубками. Сердце сжимается от отвращения и жалости.
   Нет, этот мир никогда его не отпустит. Может быть, ничего другого на самом деле и нет? Возможно, вот она - явь, а всё остальное ему лишь снится?
   Мёрэйн ещё раз взглянул на пластинку меатрекера. Устройство радужно блеснуло, поймав солнечный луч. Зачем Роу привёз ему из Эрендера этот странный сувенир? Почему вообще обратил внимание на то, что у людей появился ещё один вид развлечения? Народ каладэ не понимает этого чисто человеческого стремления чем угодно занять свой разум и тратить жизнь на занятия, не имеющие никакого смысла, кроме одного - создать иллюзию смысла. Даже двинэа, неприкасаемые народа каладэ, - не исключение. Хоть они и живут в суетном мире Мелека, но и они не разделяют склонности людей играть в игры. Каладэ никогда не играют, и это отличает их от людей... Это типично человеческая черта - играть в игры. Мёрэйн знал много игр, в которые играют люди, и много людей, которые играют в игры. Он много раз видел, как игры приводили к гибели - отдельные души и целые цивилизации. И так же много раз он видел, как игры спасали миры.
   Он прижал руку к груди. Острые грани Звезды Ордена впились в кожу, и по пальцу побежала холодная серебристая капля крови.
   Это - не обычная игра. Эта игра пахнет смертью.
  
   35 Йат, Анвер
  
   Широко раскинулся Тайн. Туда и сюда между островами и берегами снуют по нему лодки, развозя по причалам пассажиров. Причалы и набережные громоздятся фасадами разноцветных, разных по высоте и форме зданий, здесь и там пестрят оригинальные, стильные и порой остроумные вывески заведений, маня зайти внутрь. За восемнадцать лет, прошедшие со дня принятия запретившей супермаркеты и магазины Декларации, повсюду место уродливых, суетливых торговых центров заняли уютные рестораны, ресторанчики, кафе, питейные, столовые, бутербродные, закусочные... Всех возможных форматов и ценовых категорий, от аристократических клубов до грошовых столовых, разных кухонь, разных стилей - только выбирай. И, конечно, больше всего заведений всех мастей облепило набережные Тайна.
   На самом бойком месте, на набережной Лидии Мессингер, 14, зажатый меж старинных особняков, приютился ресторанчик. Не слишком большой, вовсе не вычурный, - но едва ли не самый известный в Анвере. Официально место называлось "Все секреты Джулии", но все в столице и далеко за её окрестностями всегда называли его исключительно "у Эви". Отчасти потому, что за всю историю существования ресторана никто так и не выяснил, кто же такая Джулия и какое отношение имеет она к вывеске, а отчасти - потому что образ хозяина всегда был частью образа заведения. Строгий, подтянутый, слегка прихрамывающий ресторатор часто сам встречал гостей, был немногословен и приветлив. А его кухня - исключительно на высоте. К каждому из праздников годового Восьмеричного круга он изобретал новое блюдо. Каждый посетитель стремился засвидетельствовать хозяину своё почтение и благодарность за прекрасно проведённое время. Мэтр Эви никому не отказывал в общении, выслушивал мнения, рассуждения и излияния, знакомился, вникал... Так уж получалось, что его знали все. И он знал всех.
   Это было одно из немногих мест универсальной публики - здесь любили посидеть и представители аристократии, и учёные находившейся неподалёку Академии, здесь регулярно собирались несколько столичных филологических и философских кружков, а помимо всего прочего сюда стекались, как на паломничество, гурманы всех званий, социальных классов и занятий. Пассажиры лодок и гондольеры побогаче брали на вынос знаменитую выпечку "от Эви", парочки забегали за мороженым... Словом - нигде больше не сыскать было бы столь разношёрстной публики.
   Тридцать пятый день месяца Йат выдался студёным и ветреным. Туман, лёгший ночью, схватился морозом, превратив мостовые в каток, зябкий ветер гонял сухую листву, струилась позёмка. Небо, с трудом просветлевшее к полудню, тут же начало темнеть. Уютный ресторанчик под вывеской с портретом улыбающейся немолодой дамы был заполнен до отказа. Любому прохожему в такой неприветливый день хотелось зайти в тепло и заказать чашку горячего шоколада - или чего покрепче.
   Очевидно, именно таким желанием руководствовался очередной посетитель - ничем не примечательной внешности человек в сером пальто. Свободных столиков не было, но мэтр Эви, хозяин заведения, тут же обратился к нему и проводил его в дальний конец зала. Там за маленьким столиком для двоих сидел представительный господин средних лет. Дорогой чёрный костюм-тройка, тёмные очки, совершенно скрывающие глаза, толстая сигара и элитный виски - парочка аристократов по соседству полагали, что джентльмен из академических кругов, а несколько учёных, собравшихся за соседним столиком, были уверены, что он из числа аристократов.
   Неприметный человек коротко поздоровался и сел за столик, заказав горячий шоколад.
   - Выкладывайте, - кивнув, произнёс человек в чёрных очках. Голос у него был необычный - мягкий, словно бархатный, со странными обертонами.
   - Проверено всё, сэр, - сказал пришедший. - Этого человека нет ни в одной из баз данных Империи.
   - Вы уверены? - Спросил его собеседник, затягиваясь.
   - Не был бы уверен - не пришёл бы. Все данные по неприкасаемым Ламби, отдельно - по тем из них, что носят на лице отметки.
   - Умерших проверяли?
   - Да, сэр.
   - И этот человек не покидал пределы Марки, верно? Но при этом в Марке его нет?
   - Всё куда сложнее. Согласно документам, такой человек вообще не рождался, не жил и не умирал на территории Империи за последние 100 лет.
   - А раньше? - Усмехнулся человек в очках.
   - А раньше нет данных, сэр.
   - Хорошо. - Господин в очках отсалютовал собеседнику стопкой виски и осушил её. - Вы пока свободны. Проверьте ваш счёт.
   Его собеседник молча кивнул и, оплатив напиток, вышел из ресторана. А господин в чёрных очках остался. Несколько минут он курил сигару и пил виски в одиночестве. А потом в кресло напротив, без всяких приглашений, уселся высокий парень в клёпаной кожаной куртке, с очень длинными огненно-рыжими волосами. Он снял с плеча гитарный чехол и аккуратно повесил его на спинку кресла.
   - Приветствую, мой друг, брат и наставник.
   - Здравствуй, дружище.
   Пожилой господин с улыбкой снял очки. Глаза под ними оказались глубокими, большими, тёмно-карими. Их пристальный, несколько жёсткий взгляд встретился со взглядом светло-карих глаз молодого человека.
   - Рад вас видеть.
   - Взаимно, Энжи. Однако это настораживает меня. Как ни прискорбно, обычно мы находим время поболтать только если что-то стряслось. Давай, порадуй меня, скажи, что я ошибаюсь.
   Подошёл официант и принёс заказанное молодым человеком вино. Двое за столиком сидели друг напротив друга, задумчиво глядя друг другу в глаза. Посетитель постарше курил сигару. Оба молчали.
   - Стряслось, я полагаю, как раз по вашей части. Что это за история с делитером в Ламби? Неприметная Стража с ног сбилась, пытаясь найти человека, протащившего в Марку контрабанду.
   - Только вряд ли это контрабанда.
   - Вы уверены?..
   - Пока нет. Брат Мёрэйн в данный момент как раз занимается этим.
   - И?.. - Рыжий музыкант подался вперёд.
   - Ты ещё начни шевелить губами и делать руками пассы, Энжи. - Тёмные глаза его собеседника прятались в глубоких тенях, упавших на лицо. - И давай-ка лучше о твоих новостях. Как прошёл концерт?
   - Лучше не бывает. - Парень без улыбки пригубил вино. - Делаю что могу: пою о Высших мирах перед толпой зевак, размениваю Серебро на медь. Словом, верен своему обету: жить, чтобы рассказать сказку. Рву струны, сражаюсь словом, мастерю сны...
   - И кидаешься в шпану файерболами.
   Музыкант наконец улыбнулся.
   - Они надолго запомнят этот урок.
   - Не так давно инквизиция тобой сразу бы заинтересовалась.
   - Инквизиции больше нет.
   - Мир изменился ещё не так сильно, Аэнгрин Ти Феррет. - Тёмные глаза напротив полыхнули, будто в них на миг отразились огоньки светильников. - Было довольно неразумно с твоей стороны демонстрировать на столичных улицах подобные феномены.
   Молодой человек опустил янтарный взгляд в бокал.
   - Вы, молодёжь, меня иногда поражаете, - господин в костюме вздохнул. - Что ты, что Мина. Близнецы... Эх. Близнецы никогда не дружили с головой. Ведёте себя ну как дети, честное слово. Ладно. Не думаю, что ты искал меня для того, чтобы я читал тебе нотации. Выкладывай, Энжи.
   Аэнгрин Ти Феррет поднял глаза.
   - А вам не кажется странным, что на улицах Анвера творятся подобные вещи? А?
   Взгляд глаз по ту сторону столика стал более пристальным.
   - Хотя бы одна здравая мысль среди всего этого безумия. Продолжай.
   - Со времён Войны мир изменился, возможно, не так сильно, чтобы мы могли окончательно открыться, но всё же достаточно сильно, чтобы уличная преступность стала нонсенсом. А после принятия Декларации, когда многие целенаправленно занялись илипингом - у нас были самые лучшие показатели, и динамика с каждым годом была всё позитивнее и позитивнее! По всем законам Меа, тому, что произошло на мосту этой злосчастной ночью - вообще неоткуда было взяться! Понимаете? И тут компания молодых людей начинает вести себя так, как ведут себя люди Нижних миров. Странно?
   Пожилой собеседник ответил еле заметным одобрительным кивком.
   - Что ты выяснил?
   - "Инферно".
   - Ты всегда любил красивые словечки. Не соизволишь объяснить, что значит это?
   - "Ад". Наречие не нашего мира. Более точного названия для виртуальной игры, которая открывает двери восприятия в один из Нижних миров, не придумаешь.
   - Вот, значит, как. Игра?
   - Виртуальная игра. В неё играли молодые люди, которых я встретил на мосту. И, судя по данным полицейских расследований за последнее время - это не первый случай, когда игроманы, проходящие "Инферно", ведут себя... Хм... Неадекватно.
   - Брат Аэнгрин, разве доступ к полицейским архивам находится в вашем ведении?
   Рыжеволосый парень снова опустил глаза.
   - Ты опять за своё, Энжи. Сколько раз я должен повторять, что ментальное хакерство может стоить дорого не только тебе, но и Ордену - если попадёшься кое-кому, кто тоже слушает Меа? Играешь с огнём, Энжи. Играешь с огнём... Впрочем, как всегда... Ты продолжай, продолжай.
   - Я исследовал игру. Она сделана по мотивам произведений Тони Виспера. Земля. Помните?
   - Это то Отражение, где люди пустили в ход атомную бомбу и уничтожили планету?
   - Нет, вы путаете, мессир. Другая вероятностная линейка. Там бомба в ход ещё не пущена, но тоже проблем хватает. И насилие на улицах - не самая худшая из них.
   - И ты полагаешь, что всплеск агрессии связан с игрой?
   - А вы полагаете иначе? Если называть вещи своими именами, игра представляет собой информационный портал между нашим миром и миром Земли. Виспер, как очевидец, как носитель кода информационного поля Земли, являл собой ключ. Люди, прикасающиеся своей мыслью к образам Нижнего мира, начинают жить по его законам. Наполняют Меа мемослайдами и сценариями оттуда. Наш мир отяжелевает и опускается Вниз.
   - Книга Виспера не делала из людей негодяев. Ты думаешь, с помощью игры можно создать более мощный эгрегор?
   - Хуже. Много хуже, мессир. Не эгрегор. Ветер Меа.
   - Что?! - Пожилой господин на миг утратил своё спокойствие, резко подавшись вперёд.
   - Между книгой и рефлектором есть большая разница. Когда человек читает книгу или смотрит кино, он не может достичь полного сопереживания. Всегда остаётся одно "но". "Но" заключается в том, что как бы человек ни увлёкся, он никогда не может забыть о том, что его зовут, скажем, Сэйрас, и он живёт в городе Анвере в 27 году 4 антавы 93 раиля. Даже если он идентифицирует себя с героем книги - эта идентификация не абсолютна. Даже мемокинематограф не решает эту проблему: человек может видеть картинку, слышать звуки, ощущать запахи и тактильные переживания, за счёт чего его вовлечённость больше, чем при чтении или просмотре обычного фильма, но он не способен полностью поставить себя на место героев. Многие века индустрия развлечений мечтала о том, как обойти или разрушить этот барьер. Рефлектор делает именно это. Игрок вводится в состояние транса при помощи ряда ультразвуковых вибраций, запускающихся автоматически после того, как он подумает или скажет кодовое слово - ключ вхождения. После этого его сознанию предлагается набор символов и паттернов, отсылающих к информационному контенту достаточно сильного и разработанного эгрегора. Программа синхронизации в рефлекторе усовершенствована по сравнению с программой обычного меатрекера. Она выводит восприятие человека не в ТРИП, как при обыкновенной синхронизации, а на уровень сэйдамического "Я". И создаёт героя, органичного для реальности игры - и одновременно адекватного личности данного человека. Наш Сэйрас перестаёт быть Сэйрасом из Анвера. Он становится тем, кем он был бы, если бы жил в заданной реальностной парадигме. Эта личность во всём созвучна его душе - у неё тот же психотип, тот же стиль мышления, те же реакции и вкусы. Реалистичность картины, которую воспринимает сознание человека в этом состоянии, ничем не отличается от реалистичности обычной действительности, заставляет переживать происходящее полностью, всей глубиной своих реакций, выбрасывая в информационное поле такой же мощный ментально-энергетический импульс, как от соприкосновения с действительностью. Со всеми выходящими. Люди начинают мыслить так, как если бы они были жителями Нижнего мира, а не гражданами Империи. Как если бы для окружающей реальности было характерно насилие, борьба, враждебность, ксенофобия, эгоизм.
   - Мы предполагали... Неужели до этого и впрямь дошло?!
   - Если бы я мог лгать.
   Молодой человек расстегнул один из белых браслетов, сковывающих запястья, и положил на стол руку ладонью кверху. Собеседник снял перчатку, его ладонь накрыла ладонь парня.
   - О, Великая Мать, - тихо проговорил он, когда их руки разъединились. - Что ты предпринял, Энжи?
   Парень уставился на старшего товарища честными янтарными глазами.
   - Ничего особенного, мессир. Сегодня утром мне стало известно, что какой-то неизвестный хакер заблокировал личный портал, на котором выложена игра, и теперь никто не может войти в неё. Ну, кроме обладателей копий, разумеется.
   - Это не вполне этично. Не говоря уже о законности.
   - Вы меня осуждаете?
   - Нет. Это, скорее всего, лучшее из того, что можно сделать, пока мы не разберёмся с ситуацией.
   - А мы разберёмся?
   Пожилой господин, который, было, собирался уйти, снова посмотрел на рыжеволосого музыканта.
   - А для чего, по-твоему, существует Орден?
   Он поднялся из-за стола и направился к терминалу оплаты счетов. По пути с ним невзначай едва не столкнулся торопящийся куда-то хозяин заведения.
   - Аккуратнее, Эви, мой дорогой. - Посетитель любезно поддержал его под руку. И добавил шёпотом: - Мне не понравилось, как на нас смотрел вон тот гражданин за столиком у окна. Разберитесь, что за птица.
   И вышел на темнеющую набережную, по которой мчались сухие листья. Морозный ветер резал щёки, как нож.
   - Ну и погодка, да, сударь? - Приветливо кивнул один из завсегдатаев, вышедших следом.
   - Не то слово, любезнейший, - произнёс пожилой господин вполголоса. - Кажется, и впрямь поднимается ветер.
  
   Библиотека
  
   Всюду книги. В Сэйде для Мёрэйна это выглядит как нагромождения кодексов, свитков, глиняных табличек, каменных скрижалей - словом, так, как привычно представлять библиотеку для человеческого сознания... Тома, фолианты, листки, крохотные блокноты... Многие принадлежат человеческой цивилизации. Иные и вовсе не похожи на что-то, могущее быть информационным носителем. Все эти предметы лежат, стоят и громоздятся на полках в нишах стен, усыпанные золотой пылью. На физическом плане большинства из них уже нет, а многих никогда не было. Но на уровне Сэйда Ивет выглядит именно так - здесь в хаотичном, немыслимом скопище живут сэйдамы всех документов, когда-либо созданных руками разумных существ или существовавших в замысле их творцов.
   Она живёт среди них. Она заботится о них, изучает их, систематизирует и - порой - переводит с одного языка на другой. С рацио одной расы на рацио другой. Из культуры одного мира в культуру другого мира. От существа к существу... Из Отражения в Отражение. Она лучше, чем кто бы то ни было, знает, что истории умирают, если их не рассказывать и не пересказывать, и что за Текстом необходимо ухаживать, постоянно наблюдая и измеряя его. Она - та, чья жизнь посвящена Тексту. Хранительница Библиотеки.
   Сейчас она крепко спит: над Хоурэари-Но ныне день, а существа расы астреари стараются не бодрствовать тогда, когда в небе светит солнце. Её ассари переливается голубизной в полумраке зала, вызолоченном узкими лучами. Полная грудь мерно вздымается под голубым шёлком. Большие миндалевидные глаза закрыты, и чёрные стрелки естественной обводки на веках оттеняют белое, с оттенком голубизны, лицо.
   - Госпожа Имааро, - тихонько позвал Мёрэйн на моронском рацио, протянув руку над её телом. - Госпожа Имааро, поговори со мной.
   Леди астреари открыла глаза на уровне Сэйда. Она так и не смогла привыкнуть к тому, что в Сэйде можно видеть, не открывая глаз. Её эмоции наполнились радостью и изумлением.
   - Мёрэйн? - Сэйдам женщины поднялся и сел на ложе, отделившись от плотного тела, которое продолжало недвижно лежать. - Я очень рада тебя видеть, мой прекрасный, прекрасный друг.
   Она встала, оставив спящую плоть в алькове, и обняла Мёрэйна, избегая прикасаться к его ладоням и запястьям: Мёрэйн считал дурным тоном заявляться сюда в блокирующих браслетах или перчатках, поэтому руки его были обнажены. Выше и стройнее любого, даже самого высокого и стройного человека, она подавляла бы своим ростом, если бы не утончённая лёгкость её тела, не плавные, текучие линии её шеи, плеч и длинных тонких рук - телосложение, свойственное её расе. На самом деле эти конечности, скрытые тёмно-синим покрывалом, наброшенным поверх ассари, руками вовсе не являлись. Это были птеры - перепончатые полукрылья-полуруки астреари. Огромные (непропорционально большие по человеческим меркам) миндальной формы глаза с чёрной обводкой век, маленькие чёрные губы и чёрные ямочки ноздрей сильно контрастировали с кожей нежно-голубого оттенка. Как и у всех астреари, волос у госпожи Имааро не было, но ровная, сильно вытянутая голова была очень красива. По коже висков, логически продолжая стрелки глаз, вились к затылку тонкие чёрные узоры - чуть заметное, но подчёркивающее безупречную форму черепа украшение. Черты лица, не по-человечески тонкие у всех представителей расы, у хранительницы Библиотеки были совершенно идеальны. Несколько имплантатов - пара антиэнтропийных, один - семантический и ещё тройка небольших, неопределённых функций - ясно выступали в Сэйде, глухими провалами зияя в живой плоти.
   - Мы давно не виделись с тобой, - госпожа Имааро улыбнулась. - Ты пришёл, чтобы снова расспросить меня о моих снах, жрец Двуликой богини?
   - Скорее, поведать о своих.
   - Вот как? - Хранительница красиво изогнула изящную бровь. - И что же с ними не так?
   - Меа волнуется.
   - Меа, бывает, тревожит наши сны. - Госпожа Имааро печально улыбнулась. - Мне это известно очень хорошо... слишком хорошо.
   - Порой наяву случаются ещё более удивительные вещи.
   - О чём это ты?
   Мёрэйн заглянул подруге в глаза. При их разнице в росте это удалось ему во многом в силу сэйдамической относительности объектов.
   - На форте один человек пытался убить Мастера Стражи.
   Мёрэйна захлестнуло её удивление. Похоже, неподдельное.
   - Что?! В Ламби? На форте Стражи? Немыслимо!
   - Есть кое-что ещё немыслимее. Знаешь, каким образом тот человек пытался убить мастера?
   - Нет. А это важно?
   - Есть немного... У него был делитер.
   Госпожа Имааро переменилась в лице.
   - Что-о-о?! Ты уверен?!
   - Ещё как. Ворот форта как не бывало.
   Госпожа Имааро сжала птеры.
   - Но... - Мёрэйн видел её огромные распахнутые глаза. - Но этого не может быть, Мёрэйн. Делитер никак не мог оказаться в руках человека. Это... Как вы, люди, там говорите? - Она задумалась, вспоминая забытое понятие. - Нонсенс.
   - Но тем не менее, это случилось, Ими. И, кстати, это государственная тайна.
   Хранительница, сцепив длинные, многофаланговые пальцы птер (их у неё было куда больше, чем у людей), прошлась взад и вперёд по залу. Её ассари переливалось голубизной там, где густо-золотые лучи перечерчивали полумрак.
   - Зачем ты тогда говоришь об этом со мной - Чужой?
   - Ты не Чужая, - усмехнулся Мёрэйн. - Ты диссидентка, к тому же моя подруга и возлюбленная моего брата.
   - Я больше не его возлюбленная! - Всплеснула птерами госпожа Имааро. - Не говори таких слов! Не произноси его имя!!
   - Опять поссорились, - махнул рукой Мёрэйн. - Мой братец - так уж и быть, не будем называть его пафосного имени - не подарок, я это знаю и без тебя. Думаю, в этом раиле30 вы ещё миллион раз помиритесь и поругаетесь снова. Я хотел сказать, - он взглядом остановил хранительницу, залившуюся голубой краской и готовую уже разразиться новой тирадой, - что ты завязана с Орденом по самые имплантаты. Ты не выдашь ничего государству, с которым тебя связывает только происхождение твоего биологического тела.
   - А ты как был грубияном, так и остался.
   - Мне говорили, что мне это идёт. Но не будем отвлекаться. Так что ты думаешь?
   - Каким образом делитер оказался в Ламби? - Спросила госпожа Имааро, помолчав.
   - Какое совпадение. А я шёл сюда с робкой надеждой, что получу ответ на этот вопрос от тебя.
   - Я не общаюсь с моим народом четыре раиля, как ты уже заметил, с тех пор, как из-за одной известной тебе истории моя жизнь в родном обществе стала невозможной.
   - Ну да, с тех пор, как ты стала одержима демоном по имени... Прости.
   - Рэйн! Зачем ты надо мной издеваешься?
   - Тебе же так хочется поговорить о нём - вот и пытаюсь быть добрым волшебником, исполняющим желания.
   - Лучше скажи сразу, чего ты хочешь. - В её мыслях досада. Эмоциональная усталость. Она очень рада видеть Мёрэйна. Разговаривать с ним. Для неё его приход - это маленький праздник. Это прикосновение к удивительному, недоступному для неё миру - миру Ордена. Она смакует каждую минуту их общения. Но при этом она хорошо знает - он никогда не придёт просто чтобы повидаться. Братья Ордена никогда не приходят просто так. Ни к кому. Даже к близким друзьям. Даже к тем, кого любят... Ему что-то нужно. То, что может дать только она.
   - С тобой легко. Не нужно ничего объяснять.
   Она слабо улыбается. Любить брата Альнару - значит хорошо понимать такие вещи. Быть возлюбленной одного из них - это значит всегда быть той, с кем легко. И кому никогда не нужно объяснений... Знали бы они, чего ей это порой стоит. И они знают... Знают.
   - Я прочитал парня, который совершил покушение. Он купил делитер у одного торговца в Сильвеарене. Неприкасаемого. Контрабандиста. Человека со знаком Дэйн на щеке.
   - Серьёзная метка.
   - Да. Вот именно. В Ламби такие наперечёт... Но этого парня нет ни в одной базе данных. Слепки его биокода, считанные с памяти убийцы мемослайды, поведенческий портрет - всё загружали в меаграф несколько десятков раз. Пишет: "идентификация невозможна".
   - Может быть, меаграф сломался?
   - Мастер Гоода тоже так думает.
   - А ты?
   - А я пытаюсь понять, что происходит на самом деле.
   - И за этим ты пришёл ко мне?
   - Ты знаешь, на что способен и на что не способен твой народ.
   Госпожа Имааро всплеснула птерами.
   - Мёрэйн! Я - астреари только телом. Я Меа знает сколько времени провела здесь! Каладэ, мои нынешние сородичи по духу, мне теперь куда ближе и понятнее, чем мои сородичи по крови, оставшиеся там, в Тени.
   - Разумеется. Но у тебя - ключи к Библиотеке. Мне нужны данные о том, имели ли место случаи контрабанды между Тенью и Империей.
   Госпожа Имааро снова сорвалась с места и начала мерить шагами зал. Золотая пыль закружилась в воздухе. Импульсы возражения вспыхивали и гасли в её сознании, не успевая проявиться в форме мысли. Мёрэйн терпеливо ждал.
   - Знаешь, Рэйн, порой я вас ненавижу. Вас всех.
   Моронка наконец остановилась прямо перед Мёрэйном, в луче золотого света, бьющего из узкой и длинной щели в толще песчаника. Мёрэйн подпрыгнув, забрался в эту щель - на то, что в мире людей можно было бы назвать подоконником. Нетерпеливо заглянул в прекрасные миндалевидные глаза моронки. Окно располагалось высоко, компенсируя разницу в росте между ними, и сейчас их лица были на одном уровне. Зрачки госпожи Имааро расширились и застыли - она входила в транс. Он теперь не мог слышать её мысли: она перешла в недоступную зону, бродя по лабиринтам Библиотеки, доступ к ключам которой был закрыт. Мёрэйн только мог чувствовать, как сконцентрировался в тонкий луч свет сознания хранительницы Библиотеки - она составляет комбинацию понятий, которая будет ключом к нужной информации. В солнечном потоке, падающем из окна, плыли живые картинки, быстро перетекая одна в другую - корабли во льдах, под морозным небом, расцвеченным занавесями полярных сияний, моряки с иероглифами на лицах, укутанных меховыми хвостами, высокие, тонкие, крылатые создания в зеркальных масках, ведущие с ними переговоры в портах, которые не похожи на порты - в ледяных городах среди ледяных равнин и ледяных гор, куда приезжают на санях, запряжённых лохматыми белыми зверями - многие дни пути по бескрайнему льду, под холодными звёздами, с риском по возвращении найти свой корабль затёртым среди ледяных полей. Это - Теневой Пояс, самое ужасное место для обитателей Освещённости - но самое прекрасное, что только могут увидеть глаза... тех, кто вернулся оттуда выжившими. Это - край света, который люди называют коротко - Тень. Здесь объясняются знаками, начертанными на снегу. Иероглифы фейнганики - языка, который входит в образовательный минимум астреари. Иероглифы на снегу. Лохматые звери с глазами, в которых отражаются сияния полярного неба...
   - Шкурки карабузиков, - наконец констатировала хранительница Библиотеки уже очевидный Мёрэйну факт. Шкуры животных Теневого Пояса всегда очень дорого ценились в Ламби: они обладают способностью обеспечивать тому, кто их носит, оптимальную температуру при любой погоде.
   - А также... Хм... Некоторые грибы из Долины Гейзеров. Ваши ламбиты делают из них... Как это сказать... Вещества, по-особому воздействующие на сознание.
   - Я в курсе, - Хмуро ответил Мёрэйн. - И ни одного случая экспорта технологий?
   - Ни одного.
   Мелькающий в световом луче видеоряд погас. Мёрэйн отвернулся и уставился в окно.
   - Ты хотел увидеть что-то другое?.. Пойми, Мёрэйн... - Госпожа Имааро положила на его плечо узкую ладонь. Её тело заворочалось во сне. - Некоторых вещей, которые бывают у людей, не бывает у астреари. Погоня за личной выгодой путём измены, обман, жульничество - всё это вытравлено из образа мыслей моей расы много поколений назад ментокоррекцией зародыша на уровне ДНК. Ни один астреари никогда не допустит, чтобы в руки людей попало что-нибудь засекреченное.
   - Я должен был убедиться. Спасибо, Им.
   Снаружи простиралась Пустошь. Над Пустошью сияло низкое солнце. Обнимая город гигантской излучиной, ослепительно сверкала золотом широкая Ена. Дальний, пологий, берег её, покрытый фиолетовой травой, блестел от золотого песка, и казалось, что на траве сверкает роса, состоящая из солнечного света - ослепительное золото на лиловом. Далеко за рекой тёмно-красной стеной вставал лес. А ещё дальше, на горизонте, у самого края видимости, словно гряда туч темнели горы - едва видная отсюда цепь Магуру. Там ало полыхали перистые облака.
   Госпожа Имааро с улыбкой на чёрных губах любовалась видом. Мёрэйн знал, что она может видеть красоту солнечного дня только вот так. Через Сэйд. Если бы ей вздумалось наяву приблизиться к этому окну в дневное время - свет Хоурэ сжёг бы её нежную кожу, ослепил бы глаза, заставил закипеть кровь...
   - Наш мир так красив.
   - Все миры красивы по-своему.
   - Даже Нижние? - Хранительница поглядела на Мёрэйна.
   - Даже, - буркнул он. - Ты знаешь, я не хочу об этом говорить.
   - Тебе бы не хотелось, чтобы их суровая красота тронула наш мир, верно?
   - Читать мысли - моя прерогатива, Ими.
   Моронка улыбнулась, положила длинную птеру ему на голову, и девять тонких, длинных, неимоверно гибких пятифаланговых пальцев погладили его волосы.
   - Я многому научилась у тебя. У... вас с Альнарой. Тебя беспокоит что-то, связанное с темой Нижних миров.
   - В Эрендере один пацан сделал виртуальную игру, - зачем-то выговорился Мёрэйн. - По миру Земли. Ты, правда, должно быть, не помнишь, что это за мир.
   - Нет, я помню. Он говорил, что Тони Виспер в будущем заставит вас хлебнуть горя.
   "Ну конечно, - вспомнил Мёрэйн. - Разве возможно, чтобы она не помнила чего-то, что говорил брат Альнара!"
   - Он говорил, что книга, в которой описывается Земля, поднимет ретроградный Ветер Меа.
   - О, брат Альнара обожает прогнозировать такие вещи!
   - Раскаиваешься, что не убил Виспера прежде, чем он написал свою книгу?
   - Лезть в душу ты училась явно у Нэррса, а не у меня, - процедил Мёрэйн. - Но если хочешь знать: я не убил бы Тони. Даже если бы знал наверняка, что расчёты Нэррса верны.
   Они надолго замолкли. Мёрэйн, откинув голову, глядел на лилово-красно-золотую долину Ены. Госпожа Имааро любовалась им, не скрывая этого: она хорошо знала, что невозможно скрыть такие вещи от меари. Знала она также и то, насколько ему привычно такое внимание. Гибкий черноволосый мальчик с глазами цвета морской лазури и чертами лица, будто созданными художником-идеалистом, он приковывает взгляды окружающих - и не замечает этого. Он отлично знает, что именно заставляет других любоваться им.
   Их красота - не красота тела. Такая красота не даётся от рождения - только приобретается после того, как они убивают в себе тех, кем родились, чтобы стать теми, кем они себя создали, сотворили сами себя, сделав из человеческого "Я" такое "Я", которое живёт за пределами человеческого, "Я" совершенное, обтёсанное, выверенное и выстроенное, как храм - который не может быть ничем кроме как воплощением идеала. Их красота - не от крови, а от Серебра, заменившего им кровь. Их красота заставляет других влюбляться, восхищаться, испытывать эротическое влечение или религиозный экстаз. Все эти чувства настолько же знакомы и понятны им, насколько чужды. Они за гранью, далеко от таких вещей... Да - они, как он сказал, не совсем люди... Вернее, совсем не люди. Их не дано понять никому - полноценно разговаривать они могут только друг с другом. И даже друг для друга остаются загадкой - настолько они разные.
   Мёрэйна касались летящие сквозь него обрывки эмоций подруги. Словно клочья рваных облаков, они проносились, затмевая ясность.
   - Скучаешь по нему?
   Госпожа Имааро вздрогнула и отвела взгляд.
   - Вот только не надо меня жалеть.
   - Я перед тобой в долгу. Ты здорово помогла мне. Моя очередь спрашивать - чего ты хочешь, хранительница Библиотеки?
   - Каково это - владеть Текстом? - Помолчав, спросила она. - Каково это - быть лишённым иллюзии иллюзорности? Этого спасительного самообмана, в который прячутся обыватели? Куда лучше жить в мире иллюзий. Куда проще прятаться в материю от бездны Меа, считать блажью всё, что приходит оттуда... Или вовсе не слушать... Не слышать... Этот шёпот... Мысли живых и мёртвых... Рассказы о том, что было и чего никогда не случалось, но могло бы случиться... Вопли... Крики... Эти ужасные голоса...
   Мёрэйн улыбнулся.
   - Я слышу Музыку.
   Моронка вскинула на него свои огромные, от природы подведённые чёрным, глаза.
   - Как мне научиться перестать бояться?
   - Погляди на Ивет. Всё, что ты прочтёшь там, - это правда. Но разве это значит, что эта правда должна иметь хоть какое-то отношение к тебе, твоему времени, твоему миру, твоим родным здесь и сейчас? Меа - это Текст. Можешь увидеть то, что было, есть или будет... Но совсем не обязательно, что это имеет какое-то значение. Надо уметь относиться к этому просто. Надо уметь играть. Играть Текстом. Того, кто не умеет играть с Меа, Меа сводит с ума.
   Он умолк, отвернувшись. Он хорошо знал этот страх, это одиночество, это отчаянное желание быть понятым... То душераздирающее чувство, которое знакомо всем, кому посчастливилось - или не посчастливилось - заглянуть в Меа. Чувство мучительного беспокойства, которому нет причин, которое не может корениться в обычной, знакомой всем реальности материальных вещей. Это можно сравнить лишь с ощущением, которое бы возникло у того, кто лёжа в своей постели, вдруг понял бы, что стены спальни отсутствуют, и оттуда, где они должны были бы быть, на него смотрит бездна... А в ней кишмя кишит жизнь, неведомая, непонятная, но в любой момент способная стереть в порошок. Именно так ощущает себя тот, кто соприкоснулся с Меа. В такие моменты просто необходимо, чтобы рядом был кто-то, кто поймёт, кто разделит это мучительное чувство, заслонит от зияющего Нечто своим соучастием. Но каждый, кто хоть раз испытал это, осознаёт - с этим он всегда один на один.
   - Я не как вы, - мысль госпожи Имааро вторглась в его мысли. - Я касаюсь Меа, но мне так и не открылась ваша мудрость.
   - Это не мудрость. По крайней мере, не у меня. Это знание, только и всего.
   - Но сны? Видения? Неужели они не пугают? Разве можно спокойно радоваться жизни, видя эти кошмары?
   Мёрэйн прикрыл глаза. Он терпеть не мог говорить об этом.
   - Зачем тебе это, Ими?
   - Я пытаюсь понять. - Она опустила голову. - Беседуя с тобой, я пытаюсь понять его. Так же, как беседуя со мной, ты пытаешься понять астреари.
   - Моронское рацио можно изучить. Но меари... Ты шутишь, Им. Мы - загадка даже друг для друга. Глядя на одного меари, сложно постичь другого. Особенно если у того свыше сотни личностей.
   - Мне проще больше никогда не встречаться с ним и не думать о нём. Даже не вспоминать о нём. Но... Но как же мне страшно одной! Если бы я могла верить в богов, я молила бы их о покое. Но я вижу Меа и знаю, что богов нет.
   - Они есть, только не в том смысле, как обычно принято думать. Видишь Пустошь? Это Лик Великой Матери смотрит на тебя и на меня.
   - Я не понимаю ваших аллегорий. Я не меари, чтобы видеть тот Свет, которому следуете вы. Но и не простая смертная, чтобы поклоняться призракам... Застряла посередине. Визионер. Одержимая. Потерянный странник. Мне холодно и одиноко.
   Мёрэйн заглянул ей в глаза.
   - Сейчас исправим.
   Он протянул ей обнажённую руку.
   Моронка вскинула на него глаза.
   - Ты на полном серьёзе предлагаешь мне это?
   - Ты же знаешь, как надо открываться - так, чтобы не было боли?
   Она несмело коснулась его ладони. Её длинные пальцы заканчивались чёрными от природы ногтями.
   - Я боюсь. До этого я делала это только с Альнарой.
   Мёрэйн усмехнулся.
   - О! Если ты пережила это с ним, то я тебе уж точно не причиню вреда, поверь мне.
   Он осторожно коснулся пальцами её руки - изумление, любопытство, лёгкий испуг... Ничего, что стало бы серьёзным препятствием. Тогда его пальцы уверенно оплели её птеру, и их запястья соприкоснулись. Она задохнулась от наслаждения. Ток энергии пульсировал под его пальцами, бился на его руках, смешивался с ней.
   - Лукавая, я и не подозревал, что всё время дружбы со мной ты хотела меня попробовать.
   Его голос щекотал внутри её сознания, вкрадываясь в голос её собственных мыслей.
   - Мне было любопытно, как изнутри ощущается самый массовый убийца в истории...
   - Ну и как?
   - Потрясающе, Мёрэйн...
   Вот их энергии слились, перемешались. Он окончательно вошёл в её сознание, и они стали одним целым.
   Госпожа Имааро видела небывалый по яркости и красоте сон.
   Это был мир, которого она, дитя Тени, никогда не знала - море, озарённое лучами солнца... Белоснежные паруса на горизонте... Ярко-голубое небо и морские волны - нежные, ласкающие, словно гладящие её изнутри. Вот огромная свежая волна поднялась, накрывая её, и очень хотелось броситься в неё с головой, утонуть в ней, раствориться и ни о чём не думать...
   - Ты не помнишь об этой встрече.
   Слово прозвучало в самой сердцевине души Имааро. Так глубоко в той сложной структуре индивидуальных информационных полей, которую человеческая наука называет словом "подсознание", что активное мышление женщины не зафиксировало эту мысль. А через несколько мгновений она попросту забыла о том, что подумала её.
   Мёрэйн отпустил её руку.
   - Спи, Ими, - тихо шепнул он.
   Тело моронки, лежащее на ложе алькова, сладко улыбнулось во сне.

30Раиль - основная единица измерения времени у каладэ и астреари, в ходу также у человечества = 1936 лет.
  
   35 Йат, Анвер
  
   Раэлин с Морисом встретились днём, в старом саду в одном из предместий Анвера. Это был едва ли третий-четвёртый раз, когда они видели друг друга: Морис никогда не поощрял, чтобы Тэйсе водил домой друзей.
   - Какой приговор ему угрожает? - Тихо спросил Раэлин, стараясь не смотреть на Мориса.
   - Ссылка на Монадер. Остальные получили назначение на экспертизу илипа, но ни у одного из них биокод не совпадал с биоэнергетическим следом на трупе. Этот след совпадал только с биокодом Тэйсе...
   Слабый голос Мориса похож на шёпот ветра, который шевелит бурую листву, засыпавшую дорожки сада и пустые мраморные скамьи. В это время года сад выглядит уныло и совершенно безлюден.
   Раэлин, засунув руки в рукава куртки, сидел и не знал, что ещё можно сказать. Голые ветви розовых кустов по обеим сторонам скамьи качались от ветра. Было очень холодно. Он замёрз, но не подавал виду. Морис поднялся и, заломив руки за спину, прошёлся туда-сюда по мощёной дорожке.
   - Как он мог такое сделать?! - Внезапно заговорил Морис, обращаясь не к Раэлину, а куда-то в воздух. - Так поступить? Семья у нас всегда была приличная. Интеллигентная семья! Не пьяницы, не дебоширы... Все пеклись только о нём! И отец, когда был жив, и мать, и я! Я на себе крест поставил - чтобы его только вырастить, вытянуть... Воспитание дали ему прекрасное! Как же он мог это сделать? Как?!
   Раэлин понуро ворошил ботинком палую листву. С тоской и неловкостью он смотрел на горе этого седеющего, сухонького человека, которого по рассказам Тэйсе привык считать равнодушным и недобрым типом, всячески мешающим жить своему брату.
   Сегодня этот человек, никогда не интересовавшийся увлечениями Тэйсе, хотел знать всё... И Раэлин рассказал.
  
   Они с Тэйсе сидели на узком пляже Заостровного, почти за городом. Спрессованный песок лизали серые волны Тайна.
   - Ты хочешь сказать, что, если заставить человека переживать мемослайды в состоянии транса, то можно создать реальностную модель? - недоверчиво посмотрел на друга Раэлин. - Это фантастика какая-то.
   - Когда-то и лампочка была фантастикой... - Воодушевлённое лицо Тэйсе, залитое румянцем... - У любого образа существует информационный код, который просто считывает твой мозг. Работает по тому же принципу, который действует, когда ты видишь сны: есть какой-то информационный слепок, к которому подключается твоё подсознание и воспроизводит его...
   - Да. Я читал о том, что сновидения - это как раз результат контакта сознания с информацией полей Сэйда.
   - Да! Но ведь сны можно контролировать! Их можно не просто смотреть, а управлять ими, направлять, изменять ход событий.
   - Как это?
   - Ты не читал про осознанные сновидения?
   Раэлин помотал головой.
   - Это фишка из всякой научной литературы прошлой антавы. Тогда ещё никто не умел синхронизироваться, поэтому людей очень интересовало всё, связанное со снами - это же для них был единственный путь выхода в Меа. Хотя тогда никто не знал о том, что сны - это часть информации полей Меа, потому что никто не знал, что такое Меа... И что оно вообще есть. Ну, так вот. Среди тех людей прошлого были исследователи, которые занимались осознанными сновидениями. Если во сне осознаёшь, что спишь - но при этом не просыпаешься - ты можешь продолжать находиться внутри сна, но изменять его по своей воле, потому что понимаешь, что это сон, ясно? И это получется как игра. Как виртуальная игра.
   - Не вижу связи...
   - Блин. Ра, это же просто! Почему сон изменяется? И как он изменяется, откуда берутся паттерны, мемы, образы, которые сооружают это изменение? А? Индивидуальное. Локальное. Информационное. Поле, - раздельно произнёс Тэйсе. - Оно вступает во взаимодействие с информацией глубокого Меа. Что если создать такую программу, которая, синхронизируясь с подсознанием, будет запускать вероятностную ленту внутренней реальности на основе твоего илипа?
   - Подожди, - для Раэлина, не увлекавшегося меафизикой, это всё было сложновато. - Но если реальность игры будет моделироваться на основе илипа, она будет такой же, как в обычной жизни...
   - В том-то и дело, что нет, - размахивал руками Тэйсе. - Понимаешь, в обычной жизни живёт одна версия тебя, а в условиях другой, чуть иначе смоделированной реальности, - другая. Твоя личность в условиях другого мира будет немного другой. Или сильно другой. Это будешь как бы ты, но другой ты... Ты с учётом всего того, что произошло с тобой ТАМ, но не произошло ЗДЕСЬ. А синхронизационная программа... А программа - да, синхронизирует здешнего, обычного тебя с тамошним тобой, с твоим отражением в той реальности...
   Тэйсе вскочил.
   - Ты чего?
   - Рефлектор. Отражатель! Это же идея... Ты синхронизируешься - но синхронизируешься с самим собой, с вероятностным собой, с тем собой, каким ты был бы, если бы твоя личность жила и формировалась в той реальностной парадигме! Ты синхронизируешься с этой вот твоей вероятностной личностью - и через её сознание входишь в реальность игры, как в управляемое сновидение. Ясно? Смотри!
   Плотный речной песок был влажным и вязким. То, что надо. Тэйсе схватил одну из обломанных веток, которыми был усыпан берег после осеннего паводка, и принялся быстро чертить. Очень скоро узкая полоска пляжа была сплошь покрыта формулами, схемами и рисунками...
  
   - Я думал, они обратились в полицию, - пробормотал Раэлин, закончив свой рассказ на звонке Дэна и поспешном уходе Тэйсе. - Кто мог подумать, что они пойдут драться с теми парнями?! Это же безумие... Так же не бывает в жизни... Мне показалось, что он не хотел идти - так выглядело, когда он говорил с Дэном. Но значит, Дэн его убедил. Тэйсе всегда боялся, что другие о нём подумают...
   "Боялся, что о нём подумают", - горько повторил про себя Морис. Тэйсе всегда боялся, что о нём подумают другие.
   Он поднялся по пологим мраморным ступеням к арке небольшой садовой беседки. В арке стояла мраморная статуя Леди - как называют обычно Мать Мира жители Эрендера. Лик Владычицы, как всегда, едва угадывался под складками покрывала, застывшего в камне - и сейчас он казался мрачным и печальным...
   Раэлину была видна спина Мориса в поношенном пальто, его сутулые плечи. Мужчина молча стоял перед мраморной Леди. Раэлин отвёл взгляд. Тэйсе говорил, что его брат не был верующим... На мокрых ступенях шелестела палая листва.
  
   35 Йат, граница пределов Эстэрлэнда и Листванны, континент Эрендер
  
   - На изготовку! Цельсь! Огонь!!!
   Грянул дружный залп, всё заволокло дымом. Тэйсе, тяжело опустив винтовку, утёр лоб рукавом. Он никогда раньше не думал, что оружие на самом деле такое тяжёлое. Он изрядно запыхался и обливался потом, несмотря на лёгкий морозец и на то, что у него промокли ноги: снег на заброшенном полигоне был сбит в мокрую кашу.
   Заливистый свисток возвестил об окончании тренировки. Наконец-то можно передохнуть и собраться с мыслями. У Тэйсе они были в полном хаосе. События последних суток слились в какой-то дикий видеоряд, напоминающий квест из его игры...
  
   После того, как он неловко подтолкнул Дэну через стол карточку мемобанка, Дэн взял меатрекер, синхронизировался с ТРИПом, вызвал контакт с одной из торговых баз и ввёл список товаров. Сразу после этого он запер Тэйсе в кладовке: служба доставки непредсказуема, порой курьеры приносят заказ чуть ли не через несколько минут после оформления. Но Тэйсе не повезло. Пацану пришлось сидеть в кладовой пару часов, и всё это время воображение рисовало ему ужасные картины. Вот сейчас раздастся звонок в дверь и слова "Откройте! Полиция!"
   Когда звонок в дверь действительно раздался, у него чуть не оборвалось сердце. Несколько секунд, пока Дэн открывал дверь, были ужасны, и он уже готов был выскочить и во всём сознаться, но... Это оказался курьер. Сидя в темноте, Тэйсе слушал, что происходит в прихожей. Вот Дэн бросает "спасибо" - очевидно, парень протягивает ему пакет с покупками. Вот голос курьера, с заученной интонацией произносящий "пожалуйста, вашу карту"... Тэйсе замер, вцепившись обеими руками в ручку двери кладовки. Это самый опасный момент. Конечно, курьеры обычно не сверяют биокод владельца карточки с биокодом покупателя - каждый раз проводить операцию биодекодирования очень утомительно, да и не обязательно: всё равно система паролей почти исключает случаи кражи карточек. Но вдруг... Вдруг этот курьер - новенький и начнёт всё делать по инструкции? Конечно, расхождение биокодов ещё ни о чём не говорит - владелец карты мог передать её своему родственнику или другу, что не запрещено законом, но в таком случае курьер обязан попросить данные о личности владельца и сделать запрос на подтверждение передачи... Вдруг данные Тэйсе уже загружены в базу розыска, которая закачивается в поля всех социальных систем Империи - в том числе торговых баз?! Тогда курьер немедленно сообщит в полицию...
   Все эти мысли промчались в голове у Тэйсе, пока курьер синхронизировал карточку с меатрекером базы, а Дэн вводил пароль, который сообщил ему Тэйсе. Мемоденьги переходили со счёта Тэйсе на счёт торговой базы, а молчание в прихожей рвало Тэйсе на части. И вот долгожданное - "Торговая база номер такой-то благодарит вас за ваш выбор и всегда к вашим услугам... Всего вам доброго!" Когда Тэйсе вылез из кладовки, он обливался потом.
   Дэн бросил ему объёмистый пакет, который принёс курьер.
   - Вот. Твоё снаряжение.
   Тэйсе с интересом раскрыл пакет. Из него последовательно показались: новые зимние шапка и перчатки, небольшой вещевой мешок, палатка, спальник, набор алюминиевой посуды, упаковка зажигалок, небольшой котелок, две упаковки консервов, бутылка спирта и электрический фонарик с несколькими наборами батареек31. И ещё тройка совершенно неожиданных вещей - складные лыжи, складные лыжные палки и необычной формы ботинки. Специальные, как догадался Тэйсе, - для лыж. Тэйсе сложил все вещи в мешок, когда снова раздался голос Дэна.
   - Теперь за мной в ванную.
   Тэйсе уже привык слушаться этого решительного, властного мужчину. Это происходило как-то само собой, это было как в рефлекторе - прописано в стереотипе поведения персонажа... Вдобавок теперь он практически во всём зависел от Дэна. Так что он послушно, не задавая лишних вопросов, последовал за ним. В руке того сверкнула бритва.
   - Зачем?! - Воспротивился было Тэйсе, когда лезвие коснулось лба.
   - Затем, - отрезал Дэн. - Хочешь упростить легавым задачу? Внешность полезно менять, браток... К тому же там, куда ты едешь, не очень любят темноволосых.
   Когда Дэн закончил бритьё, Тэйсе взглянул в зеркало и не узнал в бритоголовом, смурном парне себя прежнего. Может, оно и к лучшему...
   - Всё. - Дэн вышел в коридор. - С собой берёшь только то, что в мешке. Одевайся. Шапку, перчатки надеваешь новые. Пошли.
   Стараясь шевелиться как можно быстрее, Тэйсе обулся, надел куртку, взял вещевой мешок и привычно бросил в карман пластинку меатрекера.
   - Я сказал: "с собой берёшь только то, что в мешке", - рявкнул Дэн. - Не ясно выразился?
   Тэйсе растерянно повертел меатрекер в пальцах.
   - Но ведь...
   - Там, куда ты отправляешься, он тебе не понадобится, - уже мягче сказал Дэн, сворачивая и укладывая в сумку старую шапку и перчатки Тэйсе. - А вот полиции тебя с ним вычислить - проще простого. Этого хочешь? Я же предупреждал - глупостей не натвори...
   Тэйсе сокрушённо кивнул. Да... Какого же он чуть было не сыграл дурачка! Хорошо, что рядом Дэн, с ним точно не пропадёшь.
   - Что же с ним делать?
   - Мне давай.
   Меатрекера было жалко: в его поле записана подборка любимой музыки и книг, а ещё через него можно было играть в рефлектор... К тому же это была связь с внешним миром, возможность позвонить кому-нибудь из друзей или знакомых. Хотя вот именно сейчас от этой связи надо было избавляться - Тэйсе это понимал. Порадовавшись, что все программные коды "Инферно" помнит наизусть, он протянул прибор Дэну, и они вышли на улицу.
   Посередине Триумфального моста Дэн остановился, достал вещи Тэйсе - шапку, перчатки, карточку мемобанка и меатрекер - и, размахнувшись, бросил всё в Тайн. Тэйсе вдруг вспомнил, что этот трекер ему подарил Морис, и что-то внутри у него сжалось.
   - Идём, брат.
   Тэйсе вздрогнул. Это слово будто отозвалось на его мысль... Но произнёс его Дэн. А Морис никогда не называл его братом - только по имени...
   Дэн не взял дикрадилижанс. Потому что в дверях дилижансов нужно проводить карту мемобанка - это всё равно что широко расписаться: "Здесь был такой-то в такое-то время".
   Они долго шли пешком по анверским улицам, затем вышли в северный пригород и зашагали по шоссе мимо заборов и складов промышленной зоны. Тэйсе устал. Дэн всю дорогу молчал, и парню оставалось только следовать за ним, не задавая вопросов. По шоссе то и дело сновали в обоих направлениях дикрататы - завидев в снежной темноте приближающиеся огни, Тэйсе каждый раз вздрагивал, боясь окрика: "Стоять! Полиция Империи!" Вдруг один из дикрамобилей действительно затормозил рядом с ними... На пару ужасных мгновений Тэйсе решил, что всё кончено. Но это, как буркнул Дэн, были "свои".
   "Своим" оказался человек, который сперва показался Тэйсе его ровесником, и только приглядевшись, парень понял, что мужчина за рулём возрастом близок к Дэну, просто мал ростом, и увалень-увальнем, словно большой ребёнок: вот только румяные, пухлые щёки дополняла не слишком приятная ухмылка, не сходящая с лица.
   - Тролль, - представился он.
   - Гром, - представился Тэйсе.
   - Ух ты! Что, тот, который игруху забубенил? "Инферно", да?
   Дикратат сорвался с места, нагнетая антигравитационное поле...
   Они ехали несколько часов. Тэйсе возбуждённо глядел в окно. После того, как позади остались городские пригороды, шоссе повернуло на восток, через спящие под снегом поля Эстерлэнда. За окном мелькали огоньки ферм и деревень, а на одном из поворотов открылся вид на старинный замок, возвышающийся на холме. Остановились спустя часа четыре у обочины шоссе, на краю векового хвойного леса. Над лесом раскинулось ночное небо - такое, каким оно бывает вдали от городов - полнозвёздное, сияющее. В зените простирались крылья Ледяного Дракона - его звёзды, яркие как маленькие луны, освещали пустынную дорогу и лес своим мертвенным светом. Дальний небосклон полыхал пурпурными и лиловыми туманностями. На их фоне у самого горизонта чернели ломаные очертания далёкой горной гряды. Белая Смерть - так назывался этот горный хребет, раскроивший надвое, с севера на юг, карту Эрендера. Судя по количеству времени, которое заняла поездка, это были предгорья Белой Смерти где-то у границы Эстерлэнда и Листванны.
   Тролль пожал руку Дэну и попрощался с Тэйсе. Дикратат, словно призрак, исчез в облаке снежной пыли. Дэн достал складные лыжи. Тэйсе последовал его примеру, торопясь разобраться с полузнакомым механизмом. Несколько раз он ходил на лыжах - в детстве, когда папа был ещё жив. Папа любил спорт... Иногда они выбирались на природу, в лес, чтобы покататься. Редко - мама и Морис спорт не любили. Тэйсе мотнул головой, отгоняя воспоминания.
   Они долго шли по лыжне, петляющей в чаще леса. Сюда почти не проникал звёздный свет, и пришлось зажечь фонари. Тэйсе шёл вслед за Дэном, стараясь не отставать. В голове не было мыслей - только желание, чтобы путь поскорее окончился и боязнь показать, насколько он устал... Наконец деревья расступились. Это оказался полигон, заброшенный со времён Войны. Их встретили какие-то люди, жали руку Дэну, знакомились с Тэйсе, проводили в лагерь... Потом был костёр под высокой крышей полуразрушенного ангара, и был спирт, разбавленный чем-то кислым, и много монадерского пива...
   Так Тэйсе оказался на "полевых учениях" реконструкторского клуба "Империада".
   Ему вручили винтовку и показали, как стрелять, научили на бегу перекатываться через голову и дали попробовать себя в рукопашной... Конечно, ему было стыдно, насколько он "рохля" по сравнению со всеми этими ребятами. Ему было тяжело даже просто держать винтовку... Но держать её было очень приятно. Ощущая в руках эту суровую тяжесть, он словно переносился туда, во времена многолетней давности, он словно слышал гром сражения, словно был рядом с любимыми героями из книг, вместе с ними совершал подвиги, боролся, страдал, испытывал торжество победы! Вот если бы он жил во времена Империады... Тогда мужчина с оружием в руках мог доказать, что он чего-то стоит. И даже Морис заткнулся бы, когда бы он вернулся с фронта, с суровым лицом и прямым взглядом... А вдруг ему удалось бы сделать нечто особенное, выдающееся?.. Эх.
   На плечо ему легла тяжёлая ладонь.
   - Молодец! Это был толковый выстрел.
   Тэйсе растерянно обернулся: голос принадлежал не Дэну. Дэн стоял рядом, а за плечо его держал другой мужчина. Немолодой, бритоголовый, в странной серо-красной униформе без эмблем.
   - Знакомься, браток, - сказал Дэн. - Это каган Вераша.
   - Здравствуйте, - неуверенно произнёс Тэйсе. Его знание курса истории подсказывало, что что-то не так с идентификацией этого господина: каганами назывались правители Шаржанского Каганата, государства, которое прекратило своё существование после Войны. В современном мире этот титул был абсурдом. Его размышления прервал их виновник, который повёл себя необычно: он как-то весь вытянулся в струнку, и, по-особому скрестив перед собой руки, громко и резко прокричал:
   - Эваш Сюрери ли!
   Тэйсе растерялся, осознав: он видит перед собой настоящего последователя диктатора... При мысли об этом Тэйсе стало не по себе, и в то же время он испытал какую-то болезненную гордость: кому рассказать - никто не поверит, что у него теперь есть такие вот знакомые...
   - Сделай так же, - буркнул ему на ухо Дэн, подтолкнув его в спину. Тэйсе замешкался. Повторять приветствие Кагны?.. "Глупостей не натвори", - вспомнилось предостережение Дэна. Глупости... Отказаться выговорить несколько слов, которые нужны, чтобы не обидеть какого-то фанатика, с которым дружит человек, пытающийся тебе помочь, - это, наверное, и есть глупость. Это же только слова.
   Шипящие звуки шаржанского языка не хотели даваться. Но бритоголовый, казалось, был удовлетворён. Он одобрительно кивнул - точнее, отрывисто дёрнул головой и, развернувшись, направился к ангару...
   - Прогуляемся? - Дэн мотнул головой вослед ему. - Хочу познакомить тебя кое с кем.
   - Они же нацвозы! - прошептал Тэйсе.
   - Не нацвозы, - резко оборвал его Дэн. - А патриоты.
   Под полукруглой разрушенной крышей ангара вокруг отдельного костра, в стороне от реконструкторов, сидела довольно большая компания, состоявшая из мужчин разного возраста и нескольких девушек. Многие были в серо-красном. Один из пацанов, выглядевший ещё младше Тэйсе, длинной палкой мешал похлёбку, булькающую в котелке.
   - Эваш Сюрери ли! - Крикнул Дэн, подойдя, и Тэйсе, поколебавшись, повторил кагновское приветствие. От костра им навстречу поднялся рослый бритоголовый мужчина в такой же форме, какая была на кагане Вераше.
   - Эваш Сюрери ли! - Поприветствовал он их, похлопал по спине Дэна и остановился перед Тэйсе.
   - Халок Такша, это Гром, - представил Дэн парня так, как его называли обычно "земляне". И они пожали руки.
   Они подсели к костру, Дэн тут же встрял в какую-то беседу между несколькими мужчинами постарше, а на Тэйсе первое время никто не обращал особого внимания, поскольку паренёк-кашевар начал разливать по мискам похлёбку. Тэйсе же слушал и смотрел. Первое, что он сразу понял - халок Такша был здесь главным. К нему относились не то чтобы с благоговением, но было между ним и всеми остальными нечто такое, что заставляло думать - его слово для других означает приказ. Ну, а каган Вераша... Судя по всему, он был ещё важнее, чем халок. Он держался особняком и общался с халоком и Дэном. К Дэну здесь относились с уважением. Не было ни одного парня среди собравшихся вокруг костра, с которым он не перемолвился бы словом. А с главными он и вовсе разговаривал долго, по-свойски, в стороне от всех. Тэйсе подумал, что Дэн никогда не говорил о том, что у него есть шаржанские корни, он был эрром. Почему же он так дружит с нацво... С патриотами?
   Говорили вокруг, впрочем, не по-шаржански, а на всеобщем имперском, и даже без какого-либо характерного шипящего акцента. Правда, имена были сплошь шаржанские: Гагжа, Апажа, Обрыга, Какаба, Шакака... Тэйсе с содроганием представил, как в такой компании назовёт своё имя... Вспомнил всё, что он знал о Кагне, и занервничал. Родители умудрились назвать его типично ламбитским именем - когда он родился, была мода на всё ламбитское. А ведь как раз ламбитов последователи Кагны ненавидели больше всего!
   - Эй, привет! Ты ведь друг Дэна, да? Это не тебя, часом, отметил на стрельбах каган?
   Перед Тэйсе стоял пацан-кашевар и протягивал ему миску похлёбки.
   - Моё имя Такша, - сказал парень, открыто улыбнувшись. - Да, знаю, за этим обычно следует вопрос "какой". Вот когда я был ребёнком, у нас было четыре Такши в семье. А у соседей - семь, - он подмигнул. Тэйсе вспомнил, что имена у шаржа действительно не отличаются разнообразием. Часто в целях сохранения идентичности рода всех в семье зовут одинаково. А имя Такша стало нарицательным для шаржа - до того оно распространено в Шаржане.
   - Поэтому обычно все зовут меня Большой Жёлудь, - сказал паренёк. - На. Раздели с нами нашу пищу перед богами! - Закончил он патетически.
   Тэйсе хотелось спросить, как же патриоты получают белок, идентичный филе рыбы, в походных условиях, но, почуяв запах еды, тут же забыл о любопытстве, поняв, насколько проголодался после тренировки. Он тут же набросился на горячее варево.
   - Спасибо, - он пожал руку Большому Жёлудю. - А я Гром.
   - Гром... Звучит, - одобрительно кинул кашевар. - Подходящее имя для сподвижника революции. А ты откуда?
   - Из Анвера, - не стал врать Тэйсе, думая, стоит ли опровергать идентификацию себя как сподвижника революции.
   - Ух ты, - тем временем воскликнул Большой Жёлудь. - У нас тут многие из Анвера. Вон, Апажа, Какаба и Гагжа тоже оттуда. А я из Накавы.
   Об этом можно было догадаться: парень будто сошёл с иллюстрации каких-нибудь шаржанских былин. Пухловатый, румяный, сероглазый, Большой Жёлудь был одним из немногих в компании, чья голова не была выбрита, и волосы у него были светло-русые - внешность типичного шаржа.
   Тэйсе глянул на паренька с уважением: ну надо же, младше его, а уже успел повидать мир, вон, через пол-Эрендера скакнул.
   - Эк тебя занесло, - буркнул он.
   - У меня родители умерли, - пояснил мальчишка. - Я остался без дома, без средств...
   - То есть? - Не понял Тэйсе. - А Имперская социальная служба? Тебе что, не подыскали приёмных родителей?
   - Не-а, - мотнул головой шаржа. - Да, конечно, по закону они обязаны искать семью, которая согласится взять сироту, всё это устроить... Задействовать ТРИП, поднять на уши специальные форумы... На самом деле, в реальной жизни всё по-другому. Всем плевать.
   - Ты хочешь сказать - социальная служба отказалась тебе помогать? - Ужаснулся Тэйсе. Ему не верилось, чтобы в Империи ребёнок мог оказаться на улице. - И даже не назначили профессионального опекуна?
   - Ха! - Юный кашевар как-то очень не детски усмехнулся. - Ты всё ещё думаешь, что Империя заботится о людях? Да прямо! Власти только и делают, что о цветочках заботятся. Чтобы экология ни в коем случае не нарушалась - а не то от Соседей достанется. Империя охраняет природу, охраняет лес, охраняет животных. Охраняет благополучных граждан - тех, что крутятся, как винтики в системе. Если ты оказался за бортом системы - ты неблагополучен. А не благополучен - значит, не нужен... И даже мешаешь. Да. Меня просто выставили, если хочешь знать. Мне пришлось жить на улице, а потом в лесу - охотился, чтобы с голоду не помереть. Так вот и стал вне закона.
   Тэйсе был в ужасе. Он никогда не слышал ни о чём подобном и даже представить себе такое не мог. Такое могло произойти на Земле или на какой-нибудь ещё отсталой планете, такое было реально в "Инферно" - но никак не в Империи! Никак не в реальной жизни. Его воображение рисовало мальчишку, стреляющего птицу на шаржанских болотах... Прячущегося в дуплах деревьев от егерей...
   - Пропал бы, если бы халок меня к себе не взял, - продолжал парень. - Я счастлив, что служу ему! Теперь словно старые времена возвращаются! Когда благородные халоки ездили на битву с дружиной. А каган наш - и вовсе великий человек. Ты ведь читал его книгу?
   - Книгу? - Тэйсе замялся, но тут же вспомнил о какой-то книге, упоминал Дэн, когда рассказывал о какой-то секретной литературе про Войну. - Жаль, не читал... Дэн рассказывал мне о ней, очень хочу прочесть.
   - О, вот это дело, - закивал Жёлудь. - Если ты - умный человек, то ты просто обязан это прочесть! Каган говорит такие вещи, которые открыли глаза даже тем, кому Империя совсем запудрила мозги.
   Тут на Тэйсе наконец-то обратили внимание остальные, доев похлёбку и увидев, что их кашевар разговаривает с незнакомым пацаном.
   - Это Гром, - объявил Большой Жёлудь. - Он из Анвера, но тоже наш.
   И Тэйсе стали пожимать руку.
   А потом неожиданно подошёл каган Вераша.
   - Добро пожаловать в наши ряды, Гром, - сказал каган. - Ты разделил нашу трапезу перед богами. Теперь ты один из нас.
   Тэйсе замер, увидев, что все взгляды обратились на него. Он почувствовал, что ему становится жарко, а щёки горят. Что следует отвечать?..
   - Я... Благодарю за радушие, каган. - Кажется, как-то так изъяснялись персонажи исторических книг про Шаржан эпохи Раскола.
   - Из тебя хороший стрелок, - то ли ответил, то ли заметил вскользь каган.
   - Спасибо, - сказал Тэйсе. Он чувствовал себя неловко оттого, что на него смотрят и добавил, чтобы не привлекать к похвале кагана уж слишком много внимания: - Я в рефлекторе натренировался.
   Но каган уже отошёл в сторону, его обступили парни, до того сидевшие у костра.
   - В рефлекторе? - Спросил кто-то. - Слушай, Громом, кажется, зовут того парня, который сделал "Инферно". Это, часом, не ты?
   - Он это, - заявил Дэн прежде, чем Тэйсе успел сказать что-либо. - Собственной персоной.
   Тут на него уставились все.
   - Погоди, так ты - автор рефлектора о Земле? - Посыпалось отовсюду. - Крутая игрушка!
   - Наконец-то стоящая вещь - среди всей этой сладенькой масскультуры!
   - Суровая! Жёсткая!
   - И показывающая жизнь без прикрас. Без всего этого бреда про цивилизованность, культуру и экологичность, которые навязывает Империя.
   - Слушай, а Гром - твоё настоящее имя?
   - Да какая разница! - Спас ситуацию новый знакомый, кашевар, глаза которого горели фанатичным огоньком. - Главное, чтобы правильные идеи были у человека!
   Столько внимания Тэйсе никогда в жизни не получал. Ему жали руки, хлопали по плечу, налили что-то в кружку... Это что-то, вопреки ожиданиям Тэйсе, оказалось не спиртным, а настоем какой-то травы. Пахло, признаться, отвратительно.
   - Здесь не принято увлекаться алкоголем, - пояснил ему Дэн. Он подсел к пареньку, когда интерес к нему улёгся и компания снова рассыпалась. - Знаешь, почему?
   - Сохранение здорового генофонда, - вспомнил Тэйсе. - Кагна боролась за то, чтобы дети шаржа рождались как можно сильнее и здоровее. Так они вообще не пьют?
   - Каган запретил спиртное. Учти.
   Тэйсе пожал плечами. Ему и без алкоголя было хорошо. Холода он не чувствовал - то и дело кто-нибудь подкидывал в костёр полешек. Он с любопытством наблюдал, как двое, притащив откуда-то из-за ангара бревно, принялись заготавливать новую партию дров. Работали весело, с охотой - в этом было что-то очень естественное, близкое к земле, что-то такое, что волновало Тэйсе, выросшего в городе. Должно быть, это очень здорово - жить вот так в лесу, обогреваться у костра, делить повседневные тяготы с верными товарищами, есть за братской трапезой...
   - Что, нравятся тебе ребята?
   Тэйсе с энтузиазмом кивнул.
   - Это хорошо. Потому что ты остаёшься с ними.
   - Как?.. - Пробормотал Тэйсе. Всё умиротворение слетело с него разом. - А ты? А клуб?..
   - Что - "клуб"? Мы возвращаемся с манёвров в город завтра утром. У нас-то нет проблем с законом... Я рекомендовал тебя халоку Такше. И самому кагану. Есть возражения? Тогда пакуй мешок и отправляйся на трассу. Учти - сейчас ты ещё можешь передумать и вернуться. Но это будет твоё окончательное решение.
   Тэйсе представил, как он возвращается в город... Как плетётся обратно в квартиру в Заостровном квартале... Как открывает дверь... Как Морис сидит в кресле и читает... Как поднимает взгляд и смотрит ему в глаза... Смотрит...
   - Я останусь.
   - Вот и хорошо.

31Электричество в Империи к описываемому времени осталось в основном как раз в таком формате: для карманных фонарей и освещения таких объектов, где фиброновые установки были бы сложны или неоправдано дороги.
   Глава 4. Закон есть закон
  
   36 Йат, граница Эстэрлэнда и Листванны
  
   Первое утро в рядах патриотической Кагны было полно сюрпризов для Тэйсе.
   Накануне он перетащил в лагерь новых знакомых свою палатку - и сразу столкнулся с порядками, принятыми в Кагне.
   - В этой палатке будет спать Обрыга с Вакшей, - объявил халок (каган исчез, когда слёт реконструкторов разъезжался). - Ты будешь спать с Гагжей и Большим Жёлудем.
   - Обрыга недавно взял себе Вакшу, - объяснил ему Гагжа. - Но у него нет отдельной палатки. А те, у кого есть женщины, должны иметь отдельную палатку. Не годится срамными делами заниматься на виду у всех, как это делают ламбиты.
   - Да, но... - Тэйсе такой поворот событий привёл в замешательство. - Но это же моя палатка...
   - Но ты же теперь в Кагне, - пожал плечами Гагжа. - А для Кагны важно, чтобы рождались дети. Так халок говорит.
   Тэйсе вспомнил, что теперь он под началом халока. Очевидно, здесь не принято оспаривать его решения...
   - То есть, мы теперь будем ночевать вместе в одной палатке? - Растерянно произнёс он. Он никогда раньше не спал с кем-то рядом, и теперь такая перспектива его очень смутила. К его окончательному ужасу, Гагжа ещё и оскорбился: нахмурился и замахал руками.
   -- Даже не думай! - воскликнул он, - здесь у нас и в помине не бывает этой заморской дряни! Мы не ламбиты-выродки, чтобы заниматься подобным! Да как ты подумать мог!..
   Тут до Тэйсе дошло, как Гагжа понял его колебания, и он покраснел как рак.
   - Да нет, что ты, я не подумал ни о чём таком, - запинаясь, проговорил он. - Просто как-то непривычно...
   - А по-моему, это весело, - воодушевлённо заявил Большой Жёлудь. - Можно болтать перед сном, играть в кости... Конечно, так, чтобы никто не слышал... И теплей к тому ж, чем спать в одиночку. Это так здорово, что халок решил поселить нас вместе!
   В палатке, которую до того занимали двое ребят, втроём они уместились еле-еле, и на утро у Тэйсе из-за лежания в одной позе болели все кости. Зато, как и обещал Большой Жёлудь, было куда теплее, а перед сном они долго болтали шёпотом. Тэйсе нравились новые приятели, к тому же, они были близки ему по возрасту.
   Было темно и, по ощущениям, очень рано, когда раздался свисток халока. Тэйсе получил пинка под рёбра.
   - Подъём, - прошептал Большой Жёлудь. - Скорее вставай, нельзя опаздывать!
   Тэйсе, продирая глаза, вылез из палатки - благо, спал одетым.
   Над пустым заснеженным полигоном и далёкой стеной леса опускалась к западу звезда Иллантаро. Выше пылало ночное небо - высвеченное туманностями, усеянное сверкающей россыпью звёзд. Ярче всех горели тяжёлыми пульсирующими шарами звёзды Ледяного Дракона. Тэйсе невольно вспомнил любимую книжку: "Я помню мир, погружённый во мрак, - писал Тони Виспер. - На Земле звёзды светят тускло. Их светом не согреться, при их свете не найти пути..."
   "Я прямо как герои его книг", - подумал Тэйсе. Он был один среди, если так разобраться, совсем незнакомых ему людей, он был вне закона, у него не было дома и он совершенно не представлял, что делать дальше. Ему было вовсе не до красот природы.
   Правда, по крайней мере один из пунктов очень скоро выбыл из списка его проблем: с той минуты, когда халок на перекличке назвал имя Гром, вопрос "что делать дальше" перестал быть его заботой.
   - Апажа, Гагжа, Гром - на заготовку топлива, - распорядился халок. Парни отсалютовали и покинули строй без вопросов, едва услышав свои имена. Тэйсе пошёл с ними. Он стал было гадать, как же отряд достаёт гори-камень здесь, в лесах, да ещё зимой? Его скудные познания в этом вопросе подсказывали, что в этих краях нет ни одного месторождения: почти весь гори-камень в Эрендере добывался в Южном Пределе - разумеется, до тех пор, пока не было открыто Меа и не создали фиброновые установки, вырабатывающие тепло и свет за счёт энергии солнца и звёзд.
   Конечно, давно уже разработаны синтетические аналоги гори-камня, и их иногда используют - например, в каминах, но патриотам, живущим в лесах, недоступны современные технологии, с помощью которых можно вырабатывать подобное...
   Все его вопросы развеялись, когда Гагжа достал из сумки здоровую двуручную пилу и два топора. Заточенные до блеска зубья и лезвия выглядели страшно. Гагжа сунул ему в руки один из колунов.
   - Идём, - бросил парень. - У нас много работы.
   - Мы... Мы будем рубить мёртвые деревья? - Спросил Тэйсе. Он вспомнил о вчерашнем костре и о бревне, которое кололи на полешки двое патриотов. Вчера он подумал, что бревно было из валежника - порой так разводят костры в лесу, где нет в распоряжении других видов топлива. Но теперь он был не уверен в том, что то дерево изначально было сухим.
   Тэйсе в смятении сжимал рукоятку топора. Внутренний голос кричал ему, что нужно бежать от этих людей немедленно. Во что он ввязался?!.. Они преступники... Убийцы. Они ни во что не ставят ни закон, ни мораль, ни добро...
   Пока эти мысли неслись в голове, ноги спешили вслед за старшими парнями по размокшему снегу полигона, к лесу. Колун был тяжёлый, и Тэйсе уже запыхался - ещё работать не начав.
   - Вот это, - бросил Апажа, деловито оглядывая высокую древнюю сосну. - А ну, не зеваем! Взялись!
   Гагжа схватился за вторую ручку пилы. Зубья пилы вгрызлись в ствол, и высокие ветви затрепетали.
   Тэйсе замер, в ужасе глядя, как железо входит в тело дерева. Ствол стонал - жутко, тревожно. У Тэйсе перехватило дыхание. Ему казалось, он слышит безмолвный крик боли.
   - Ты ещё заплачь, - послышался язвительный голос Апажи. - Я-то думал: зачем нам его халок в помощь отрядил, теперь понятно: у нас плакальщика не хватало.
   Тэйсе спохватился, пытаясь принять безучастный вид, не зная, куда деться. Ему хотелось кричать: "Остановитесь! Что же вы делаете?!", но он стоял и смотрел, не издавая ни звука, и страдая оттого, что теперь эти парни считают его придурком.
   - Только не говори, что тебе на самом деле очень жалко это дерево, ладно? - Продолжал Апажа. - А то, может быть, из уважения к деревьям ты предпочитаешь замёрзнуть насмерть? И, может быть, ты любишь есть сырую рыбу?
   Тэйсе потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать смысл сказанного. Он выронил топор, и тот грохнулся в снег.
   - Чт-т-то? - Вырвалось у него. - Ты хочешь сказать...
   И тут Апажа, бросив пилу, расхохотался. Его склонное к красноте лицо разрумянилось, он бил себя по коленям и прыгал в снегу.
   - Ой, я не могу! А ты думал, у халока в кустах тут нанолаборатория, что ли? Сегодня выращиваем первоклассный рыбный суррогат! А завтра - белок со вкусом оленины! А вчера мы ели превосходный образец синтезированной дикой утки!
   Гагжа присоединился к старшему другу, прыснув со смеху и утирая пот рукавом.
   Тэйсе было не до них: он давился тошнотой, вспоминая вчерашнюю похлёбку. Он всю жизнь прожил в городе и настолько привык к тому, что еду заказывают, синхронизировавшись с полем меморесторана, и её приносит курьер... Ресторанная служба обрабатывает заказ, забрав необходимые блюда на пищепроизводственной базе, где готовят еду. А продукты на базу поставляются из нанолабораторий, где выращиваются тушки - бездушные аналоги плоти живых существ. Из истории Тэйсе знал, что когда-то люди ели мясо убитых животных, но никогда не задумывался - как это, когда твоё насыщение стоит кому-то жизни.
   Он с ужасом понял, что его сейчас вырвет.
   - На самом деле, это не смешно, - раздался голос у него за спиной, и Гагжа с Апажей умолкли как по команде.
   Тэйсе обернулся: позади стоял халок.
   - Это не смешно, - повторил вождь патриотов. - Это печально и страшно - что человек настолько извратил свою природу, что ныне испытывает ужас и отвращение к вещам, которые естественны. Гром, - обратился он к Тэйсе, и тот почувствовал себя странно: ему было неудобно и в то же время приятно, что такой большой, строгий человек относится к нему с вниманием. - Гром, ты не должен тревожиться из-за своей слабости. Не ты виноват в том, что тебя приучили есть суррогаты и жить суррогатной жизнью. У нас в отряде ты узнаешь, что такое настоящая жизнь! Что такое жизнь без придуманных ограничений, без ханжеской морали, без извращённых, рафинированных замен всему тому, что естественно. Подумай, - мужчина наклонился к Тэйсе и заглянул ему в глаза, - разве волк совершает преступление, задирая оленя? Разве медведь предпочтёт умереть с голоду, думая о том, что испытывает рыба, когда её вытягивают из реки? Человек - такое же животное, как и они. Мы ничем не отличаемся от зверей. Разве только силой своей воли, которая много выше звериной, а потому даёт нам право распоряжаться теми, кто уступает нам по воле и силе интеллекта, и использовать их себе на благо. Это естественно, и что может быть естественнее? Медведь сжирает рыбу, потому что он сильнее. Волк - хищник - превосходит оленя - трусливое создание. Человек же превосходит их всех - и все они должны служить человеку. Таков закон природы. Те, кто говорил тебе иное, пытаются извратить этот закон. Скоро ты прозреешь и поймёшь, насколько это кощунственно. На. Возьми.
   Халок наклонился, поднял из снега топор и вложил рукоять в руку Тэйсе. Подвёл его к спилу.
   - Не бойся. У тебя есть полное право делать это.
   И отошёл. Тэйсе смотрел на спил, глубоко въевшийся в ствол дерева. Затылком он ощущал взгляды Гагжи, Апажи и халока.
   Вспомнился вчерашний разговор с Большим Жёлудем. Так ли уж преступно убивать, чтобы прокормить себя, если нет другого выхода? Вот, у Жёлудя, например, другого выхода не было. Да и у халока с его отрядом - есть ли? А у него? Разве он теперь не оказался тоже изгоем? Случай поставил его в такие условия... Разве теперь есть выбор?..
   Он закрыл глаза и со всего размаху ударил по стволу. Топор вошёл в спил и вгрызся в сердцевину. Ствол вековой сосны подался, дёрнулся - и дерево стало заваливаться...
   После отъезда реконструкторов руины старинного ангара выглядели особенно огромными и зловещими. Сквозь полуразрушенную крышу виднелось низкое небо, в проём отсутствующей стены - опустевший полигон, за ним - тёмная стена леса. Белое и зелёное. И серое. Серое - это небо...
   Сидя на своём вещмешке и обводя взглядом этот унылый пейзаж, Тэйсе осознал, что романтика походной жизни в рядах борцов за "Национальное Возрождение" уже не вдохновляет так, как вчера. Было холодно: костёр не горел, одежда отсырела. Было голодно: обед ещё и не начинали готовить. Тело разламывалось от усталости, ладони были сбиты в кровь. Кожа под одеждой чесалась, он чувствовал себя грязным настолько, как если бы не принимал душ несколько месяцев. Единственным решением этого вопроса была прорубь на реке неподалёку, но при мысли о ледяной воде бросало в дрожь.
   - Гром! Вот ты где! - Окликнул его Большой Жёлудь. - Я тебя всюду ищу. Гляди, что принёс.
   Тэйсе, в животе которого урчало, понадеялся, было, на что-нибудь съестное, но в руках у мальчишки оказалась папка с листами бумаги. Они были исписаны мелким, ровным почерком.
   - Вот книга кагана, - сказал Большой Жёлудь. - Я с самого оригинала переписывал!
   Тэйсе осторожно взял папку, прикинув её стоимость и мысленно присвистнув. Около сотни листов настоящей бумаги! Сделанной из древесины!.. Ничего себе. Это - целое состояние.
   - Ну и ну, - сказал он наконец. - Рукопись! На бумаге!
   - Конечно, - в голосе кашевара слышалась гордость. - Настоящая книга! Не то, что эта ерунда - мемокниги, которые публикуют в ТРИПе издательские порталы. Ничего, халок говорит, что скоро мы вернём былые времена, и все будут читать настоящие книги. Так и говорит: "глядите, сколько деревьев пропадает зря! Сколько бумаги можно было бы сделать!" Мы будем свои книги печатать, и нам не нужны будут никакие порталы имперцев.
   - А что, нормального издания книги нет? - Спросил Тэйсе.
   - Нету, - вздохнул кашевар. - Врагов у нас много, брат. Враги, они не дают нам пробиться.
   - В смысле? Запретили, что ли, книгу издавать?! - Тэйсе изумился: вообще-то в Империи не могли запретить издание какой-либо литературы: запрет на выражение своего мнения был бы прямым нарушением принципа СЛС. А соблюдение принципа СЛС было главенствующим пунктом Декларации...
   - Да нет, - досадливо махнул рукой Большой Жёлудь. - Запрещать-то они не запрещают... А вот издатели, эти подпевалы ламбитов, Чужих и прочих наших врагов, не хотят публиковать. Говорят - никто это не будет читать, на это нет спроса, поэтому мы не возьмёмся. Понимаешь? Смекаешь, как всё схвачено? Им выгодно пудрить людям мозги. Они не пропустят неугодную им литературу. Под предлогом того, что это не интересно людям в современном мире.
   - Но в ТРИПе же можно выложить книгу на личном ресурсе, - пожал плечами Тэйсе.
   - Конечно, можно, - уныло согласился Большой Жёлудь. - Но только кто посещает личные ресурсы? Кто о них вообще знает? Единицы! У нас, правда, есть друзья в Шаржане. Есть даже те, кто готов всерьёз поддержать кагана.
   "Нацвозы!" - привычно подумал Тэйсе и тут же оборвал сам себя: "То есть, патриоты".
   - Конечно, они работают над пропагандой, - продолжал кашевар. - Но их не очень-то слушают. Народ у нас зомбированный властью и правительством. Ладно. Ты читай. А то скоро ребята с охоты вернутся - начнётся тренировка.
   - Тренировка?! - Тэйсе чувствовал себя так, что не был уверен в своей способности подняться сейчас на ноги.
   - Конечно, - жизнерадостно кивнул Большой Жёлудь. - Потом обед, а после обеда ещё много работы: мы сворачиваем лагерь.
   Несмотря ни на что, тренировка вызвала у Тэйсе бурю восторга. Заниматься под началом старших ребят было приятно: они не насмешничали, не принижали, наоборот, стремились ободрить и поддержать новичка. После тренировки Тэйсе принялся помогать кашевару с обедом.
   - Большой Жёлудь, а почему ты - Большой Жёлудь? - Спросил он, мешая похлёбку.
   - Да так... Сначала хотели назвать Маленьким Жёлудем, потому что я младше всех. Но Обрыга сказал, что это не звучит... Вот и прозвали Большим.
   - А почему Жёлудь-то?
   - А потому что я умею варить отличную похлёбку из желудей. Кстати, попробуй - солона ли.
   - Так ведь зима же, - брякнул Тэйсе, поднося черпак ко рту.
   Большой Жёлудь расхохотался.
   - Не. Эта - из рыбы и овощных консервов. Ничего историчного, но всё же еда. Попробуешь похлёбку-то?
   Тэйсе зажмурился, вдыхая запах варёной рыбы. Аппетит, нагулянный целым днём физических нагрузок на свежем воздухе, дал о себе знать: у него потекли слюнки. Он сунул ложку в рот, и зубы вонзились в разваренную мякоть. На один миг ярко, отчётливо в воображении предстал образ - вот он так же вонзает зубы в человеческое тело, а на него смотрит человечье лицо - знакомое, внимательное... Он почувствовал, было, позыв к рвоте, но голод оказался сильнее. В следующий миг всё прошло.
   Рыба была свежая, утром из проруби, и было вкусно.
  
   36 Йат, Анвер
  
   Морис сидел в благоухающей тонкими ароматами лесного утра приёмной, рассеянно скользя взглядом по голографическим мемочувствительным обоям. На обоях раскинулась лесная прогалинка, заросшая высокой травой и дикими цветами. Этот вид был смутно знаком Морису: какое-то место из очень раннего детства, когда мать как-то летом отдыхала с ним за городом, снимала домик в глубинке Эстерлэнда. Он тогда ещё едва ходил...
   Программа обоев была создана по самому последнему слову меатехнологий. Она улавливала наиболее позитивные, коренные воспоминания пациента и выводила эти образы в трёхмерное визуальное изображение. Стоили такие обои кучу денег, и в частной жизни, как знал Морис, их могли позволить себе только самые состоятельные люди Империи. Как сообщали передовые научные издания, за такими технологиями будущее илипинга. Достаточно вытаскивать побольше позитивных образов и переживаний из своего собственного подсознания и "включать" их каждый раз, как станет плохо - и жизнь наполнится вкусом любимого мороженого и пением птиц...
   - Мистер Эрванд, вас просят пройти на приём, - раздался в динамике мелодичный голос.
   Морис поднялся и вошёл в кабинет.
   - Добрый день, мистер Эрванд, - илипмейкер был примерно ровесником Мориса, но при этом выглядел так, словно сошёл с рекламного ролика: элегантный костюм, изящные круглые очки, аккуратно подстриженная бородка, ровное лицо, омоложенное достаточно для того, чтобы выглядеть слишком свежим и гладким для своего биологического возраста, но не настолько, чтобы вызывать диссонанс образа.
   - Здравствуйте, - поздоровался Морис.
   - Садитесь, пожалуйста, - специалист располагающе улыбнулся Морису, указав на мягкий кожаный диван, в который Морис тут же провалился, как в перину. - Чай? Кофе? Может быть, вина?
   - Спасибо, чай, пожалуйста.
   Ассистент, молодая девушка в платье, подчёркивающем достоинства безупречной фигуры, поставила на круглый прозрачный столик два чайных прибора. Илипмейкер уселся в кресло напротив Мориса и пригубил чай.
   - Мистер Эрванд, каков род ваших занятий? - Приветливо спросил он.
   - Специалист по древним языкам, - сухо сказал Морис. Деятельность в офисе торговой базы он не считал профессией, достойной упоминания.
   - Ясно, - снова улыбнулся илипмейкер. Морис не мог отделаться от мысли, что за этим "ясно" на самом деле скрывалось: "ясно: консервативный, отставший от жизни придурок, который всё ещё живёт в прошлом веке".
   - Скажите, мистер Эрванд, вы знакомы с сутью методики илипинга?
   - Да, - Меньше всего Морису хотелось сейчас длинных лекций в виде смеси рекламных слоганов и малопонятного теоретического материала. - Образ мыслей человека формирует его индивидуальное информационное поле. Индивидуальное информационное поле человека формирует реальность, которая этого человека окружает. Чтобы получить желаемое и позитивное в материальной реальности - нужно смоделировать правильное информационное поле.
   - Верно, - кивнул специалист, но счёл своим долгом пояснить: - Модель реальности, проработанная в информационном поле, проявляется в вашей жизни. Так как информационное поле, как известно, содержит бесчисленное множество вариантов реальности, на уровне материи проявляется самый жизнеспособный из них. А наиболее жизнеспособной оказывается та информация, которая больше всего разрабатывается измеряющим сознанием. Иными словами - та информация, на которую сознание человека больше обращает внимание, с которой оно больше работает. Проще говоря - о чём вы думаете особенно активно, что сильнее всего задевает, и - главное - что больше всего занимает ваши мысли - то и составляет основной контент вашего индивидуального локального информационного поля - илипа, как мы его сокращённо называем. Материалисты прошлого утверждали, что реальность никак не зависит от человека, и это заявление было справедливым, если не знать об информационных уровнях существования явлений: изменить уже сложившуюся и вполне оформленную ситуацию так же трудно, подчас невозможно, как уже готовую скульптуру. А вот корректировать произведение на этапе создания эскиза - запросто. Чем мы и занимаемся. Наша задача - исправить эскиз ситуации, которая складывается в вашем индивидуальном локальном информационном поле. Сделать это возможно, заменив негативный контент вашего илипа позитивным. Для этого нам необходимо составить карту вашего илипа - то есть, выявить ваши паттерны, устойчивые мыслеобразы, психологические установки, подсознательные программы. После этого мы определим карту илипа, который был бы наиболее оптимальным для вас - с учётом специфики вашей личности, ваших ценностей и целей. А потом мы постепенно видоизменяем первоначальную карту, корректируем её, так чтобы она в итоге совпала со второй картой, путём удаления не подходящей вам, ненужной, лишней, бесполезной или, тем более, вредной информации, которую мы заменим оптимальными для вас мемами. Вы раньше прибегали к услугам илипингового центра, мистер Эрванд?
   - Да.
   - Вот как? - Заинтересовался специалист. - Пожалуйста, расскажите об этом опыте.
   Морис посмотрел в глаза илипмейкеру.
   - Вы же будете делать мне меаграфию, чтобы составить карту илипа. Вот и увидите всё как было.
   Улыбка илипмейкера отчего-то угасла, он молча кивнул и занялся подготовкой к процедуре меаграфии.
   Морис угрюмо следил за его манипуляциями.
   Рассказать?.. Если бы он мог рассказать об этом! За чашкой чая, с официальной улыбкой на губах!
   Вспомнить, как они пришли сюда втроём - он, мама и папа. Папа не хотел идти, но мама его уговорила. "Они тебе помогут, это же технология будущего!"... "Что ещё остаётся смертельно больному? - По-своему интерпретировал это папа. - Только надеяться на чудо..."
   Тогда в центре их случай долго разбирали специалисты, с ними беседовали психологи, их, всех по очереди, синхронизировали с ТРИПом, а потом учёные центра составляли сложную и малопонятную непосвящённым карту илипа. Морис внимательно разглядывал схемы и диаграммы, на которых были начертаны пересекающиеся круги, значки, векторы, какие-то заштрихованные фигуры...
   Проанализировав сочетание этих значков и фигур, специалист объяснил: патология у Эрванда Старшего возникла как реакция на потерю бизнеса. Когда Империя ввела запрет на печатную продукцию и виртуализировала торговлю, книжные магазины по всей стране прекратили своё существование. И вместе с ними прекратилась, потеряла смысл жизнь потомственного книготорговца. Несколько поколений Эрвандов владели известнейшей в Империи сетью книжных магазинов. Даже сложилось присловье - "Эрванд рождается с бумажной пылью в крови". И вот - книг больше нет. Нет бумажных страниц, нет пыли, нет того, с чем неразрывно была связана кровь представителей фамилии... И кровь взбунтовалась против своего хозяина. Кровь восстала, сошла с ума. Услышав диагноз "лейкемия", мистер Эрванд- Старший окончательно решил, что он не жилец. Но илипмейкер нашёл способ восстановить кровь бывшего книготорговца. Ребёнок. Не приёмный, как Морис, а биологический сын, наследник рода должен был заставить угасающего мужчину поверить, что его кровь не выродилась, не потеряла своё место под солнцем - и есть смысл жить, перебороть болезнь...
   Специалист по илипингу прописал папе и маме ребёнка. Помимо этого - ещё кучу всего. Обычный набор настроев, визуализаций, аффирмаций и прочих илипинговых приёмов, чтение определённой литературы, ментальную диету - отказ от некоторых жанров кино, музыки и книг... Ну, и, разумеется, сеансы гипноза и нейролингвистического программирования.
   Тогда их семья переехала из центра города в Заостровный квартал - тихое предместье, утопающее в зелени садов и парков. Появился Тэйсе. Папа выздоровел. Проведённое через год обследование не показало никаких следов лейкемии. Тэйсе подрастал. Папа, совершенно преобразившийся, возился с малышом целыми днями. Он больше не звонил прежним партнёрам по книжному бизнесу, не пересматривал старые фотографии - с открытий магазинов, с выставок и корпоративных вечеринок, не сидел в одиночестве, молчаливый и мрачный... Он не упоминал больше об "этом восхитительном запахе типографской краски" и "обложке что надо"...
   Но через девять лет загорелся сарай в саду. Эрванд-Старший бросился в объятую огнём постройку: там, в тайне от властей, хранились книги. Печатные книги!.. Некоторые, чудом уцелевшие экземпляры, выжившие после ликвидации сети магазинов. Пытаясь вырвать их из пламени, он получил обширные ожоги и скончался прежде, чем приехали врачи.
  
   - Почему вы всё же обратились к илипингу снова?
   Илипмейкер утратил свою профессиональную улыбку. Морис, измученный после крайне болезненной процедуры меаграфии, полулежал в кресле.
   - Потому что я хочу понять.
   - Понять, что такое илипинг? Чтобы поверить в него?
   - Нет. Понять, почему загорелся сарай. Понять, почему ребёнок вырос непутёвым. Почему я стал неудачником, почему... Почему всё происходит вот так...
   Илипмейкер долго молчал, потом долго перебирал в ТРИПе какие-то документы. Затем вручил Морису непонятное устройство, своей конфигурацией представляющее браслет с сенсорным дисплеем. На дисплее горела инструкция, объясняющая, как пользоваться сложной синхронизационной программой.
   - Она называется "Мастер Снов".
   Морис вздрогнул. Почему-то название напомнило о Тэйсе, и не сразу он вспомнил, почему - так называлась любимая музыкальная группа брата.
   - Это новая методика. Изначально программа была изобретена для развлечения - вы в любой момент можете войти в синхронизацию и просмотреть заново любой из приснившихся вам снов, информация доступна через каталог программы так же, как файлы в мемобиблиотеке. Но её также можно использовать в целях илипинга и, в частности, илип-анализа. Программа систематизирует контент ваших сновидений, "вытащит" на поверхность корневые переживания, которые были отправной точкой информационной цепи и о которых сейчас вы, возможно, не помните - или не осознаёте их важность. Также "Мастер Снов" можно применять для илип-программирования. В будущем эта технология будет развиваться. Например, недавно изобретённая технология "рефлектор" основывается на синхронизации илипа с эгрегором, что позволяет...
   Голос специалиста по илипингу внезапно утратил своё значение для Мориса. "Недавно изобретённая технология "рефлектор""... Это Тэйсе её изобрёл. Тэйсе!.. Маленький мальчик, его младший брат, этот пропавший без вести засранец, доказал существование Полей Сэйда, о котором спорило целое поколение физиков... Морис с трудом заставил себя слушать дальше.
   - ...науке пока не известно. Однако открытие ещё раз подтвердило гипотезу, что человеческое сознание своим строением повторяет структуру Меа.
   - Вы говорите о подсознании? - Спросил Морис.
   - Это устаревший термин. Но в целом да:- то, что прежние учёные называли подсознанием - это конгломерат глубоких уровней человеческой энергоструктуры. Интересно то, что каждый из этих уровней связан с соответствующим информационным слоем Меа. Иными словами, если человек каким-либо образом открывает возможность восприятия реальности через канал более глубинного слоя - он начинает воспринимать информацию того уровня Меа, на который выходит этот слой его сознания. На этом принципе построена современная синхронизация через меатрекер. Это же использовали ещё с глубокой древности шаманы: в состоянии, называемом "транс", они могли входить в синхронизацию со своим сэйдамическим "я", что давало им возможность выходить в своём восприятии реальности на план Сэйда. На этом принципе же строится то, что раньше называли ясновидением, спиритизмом и экстрасенсорикой. В обычном состоянии обычный человек не способен воспринимать реальность на уровне Сэйда... Но он способен делать это в состоянии сна, когда активное Я отождествляет себя с сэйдамической личностью. Синхронизируйте ваше сознание с устройством всякий раз перед тем, как отойти ко сну. Программа будет считывать и фиксировать ваши сновидения. И работать с ними.
   - Боюсь, из этого ничего не выйдет, - вздохнул Морис. - Я сплю без сновидений. Я не вижу снов. Никогда.
  
   37 Йат, форт Гира Моона, мыс Ветров
   Это был заснеженный рассвет. Здесь, в Империи, климат куда холоднее, чем в Ламби, и всё это время, которое они с Ниаэ провели здесь после приезда и поступления в Академию, они не могли налюбоваться на красоту зимнего города. Особенно им нравилось гулять по Триумфальному мосту. Огромный мост, перекинутый через необъятный Тайн (в путеводителе он читал, что это самое широкое место реки), был построен Первым Императором в память о Триумфе Империи в Последней войне. Соединивший два берега Тайна и четыре речных острова, мост ознаменовал то, что Вольный Город Анвер стал центром объединённого Эрендера. С тех пор прошло 160 лет, и столица Империи раскинулась по обоим берегам, а острова обросли новыми усадьбами, дворцами, садами и парками, которые с высоты лежали как на ладони...
   Каменные парапеты моста были здесь и там увенчаны бронзовыми скульптурами, изображавшими гербы правящих домов Эрендера - всех тех, кто участвовал в Объединении. Витые лестницы, ведущие на мостовые башни, были украшены узорными чугунными решётками с изображениями диковинных зверей и птиц. А уж сами башни были и вовсе произведением искусства... Больше всего им нравилась та, что выходила на Заостровную сторону - она смотрела прямо на восток, и с неё было так хорошо любоваться восходом, стоя высоко над городом! Ниаэ очень любила эти прогулки. Облокотившись о парапет, она могла часами любоваться на то, как меняется цвет зимнего предрассветного неба, как постепенно светлеют волны могучей реки, и где-то далеко за городскими предместьями розовеет край небосклона... Вот наконец поднимается Хоурэ - из-за снежной взвеси и почти постоянного тумана над Тайном его диск кажется огромным. Багровый, распухший от туманов и снега шар мягко, устало сияет сквозь марево, низко бредя над городом, полным повседневных забот. Здесь, в отличие от Ламби, никто не встречает его торжественными песнями, никто не кланяется, не складывает руки в молитве, подняв глаза к небу, чтобы почтить его путь, чтобы хоть немного поддержать его, ведь у него уже совсем почти не остаётся сил подняться на небо. В Ламби каждый считает своим долгом сказать хоть одно благодарственное слово, чтобы теплом своего сердца поддержать умирающее солнце. Но здесь все заняты делом. Здесь всем некогда.
   Двое ламбитов подолгу стояли на башне моста - порой до тех пор, когда усталый Хоурэ, пробредя у края неба по короткой дуге, едва не касаясь городских крыш, снова погружался в Тайн.
   Но сегодня шёл лёгкий снежок, и когда стало ясно, что восхода видно не будет, они спустились с моста и, решив пройтись, побрели куда глаза глядят по извилистым анверским улочкам. Скоро они оказались в предместье. Так далеко от Академии и общежития они ещё никогда не забирались. Насколько он помнил из путеводителя по Анверу, этот квартал назывался Заостровным - потому что напротив него посередине реки тянулся громадный Кленовый остров - самый большой из анверских островов. На острове был заброшенный, дикий парк - они всё мечтали как-нибудь туда попасть. Это было проблематично, потому что на Кленовый вело только два моста, один соединял одичавший остров с целой группой других островов и лежал на пути, слишком путаном для приезжих, а другой вёл на остров как раз из предместья, но он был разрушен во времена Последней Войны, и теперь от него осталась только сиротливо торчащая на берегу полуразрушенная башня.
   - А пойдём посмотрим на башню от Старого моста, - сказала Ниаэ. - может быть, там и часть моста сохранилась? Это эрендерцы, с их представлениями о ловкости, думают, что разрушенный мост непреодолим, но для парочки ламбитов... - Она игриво рассмеялась.
   К разрушенному мосту из предместья вела узкая тропка, петлявшая по берегу реки. Дома и сады вдоль неё скоро закончились, и только старая башня, как одинокий зуб, высилась впереди, перед береговой излучиной... Вблизи она оказалась ещё более ветхой и унылой, чем казалась издали. И в ней было что-то зловещее. Рухнувшая кровля дышала сыростью, обломки моста, выглядевшие так, будто они еле-еле держатся на трёх уцелевших опорах, обрывались широким провалом прямо над фарватером. Под ними катила серые, холодные волны река.
   - Пойдём отсюда, - сказал он.
   - Погоди. Давай залезем внутрь! Смотри, тут дверь даже не закрыта...
   Внутри башня была ещё более неприятной. Холодные стены сочились влагой, наверх вела полузаваленная каменная лестница. Но больше всего ему не понравилось то, что всюду было намусорено: пол был усеян окурками, на ступеньках валялись какие-то ошмётки...
   - Ниаэ, давай лучше уйдём, - начал он, и умолк: свет, падавший из двери за их спиной, вдруг затмился.
   - Ребята, кажется, у нас тут гости, - прорычал хриплый голос. - Эй, вы, а ну стоять. Вы куда сунуться вздумали? Вам никто не объяснял, чьё это место?
   Обладатель голоса вошёл внутрь, засветив диодный фонарь, отчего глаза тут же резанул свет. Следом в дверь лез ещё кто-то.
   - Гляньте, да это же ламбиты!
   - И притом бабы!
   - Не, баба из них одна. У них просто мужиков от баб не отличишь...
   - Эй, что уставились? Правда, у вас там так принято - чтобы баба с несколькими мужиками? А? Всюду развели свои порядки. А мы вам сейчас покажем, кто тут хозяин.
   Ниаэ испуганно взяла его за руку. Всё происходящее было не реально, не правильно, странно...
   О чём-то подобном им доводилось только слышать, да и то, они не верили, когда путешественники рассказывали, что за морем бывают люди, которые могут принуждать женщин к сексу и нападать на других людей из-за того, что те принадлежат к иному народу. В Марке такого никогда не бывало... И когда они ехали в столицу, чтобы учиться в Академии, им говорили, что такого теперь не бывает и в Эрендере. Потому что наступила Новая Эра...
   Несколько теней двинулись на них. В резком свете фонарей он разглядел раскрасневшиеся хари, омерзительные усмешки...
   Они побежали вверх по лестнице. Наверху был завал, и пришлось ползти. Ниаэ ползла первой. Он захлёбывался комьями земли вперемешку со снегом, сыплющимися из-под её ног.
   Он сам не понял, как выбрался наружу. Он полз и полз, содрав кожу на руках, измазавшись и почти задохнувшись, а когда выбрался из лестничного колодца, увидел Ниаэ... Она пробиралась по висящим над водой балкам моста. Он кричал ей, но она не слышала, и лезла всё дальше, быстро, будто не замечая того, что под ней - только узкая, обрывающаяся в пропасть балка... Он попытался пойти за ней, но у него соскользнула нога, и он не смог заставить себя пойти дальше. Он не мог пошевелиться от ужаса, и так и стоял, глядя, как она пыталась перепрыгнуть через провал посередине... Как её маленькое тело в измазанном землёй зимнем ассари цепляется за обломанную балку, и, соскользнув, летит вниз...
   А потом он спустился обратно и бросился на них. Пара двинэйских сюрекенов, которые он взял с собой в Эрендер как реликвию и носил под курткой, распороли горло первому и второму, а третьему он вцепился зубами в глотку, и грыз... Его пытались оттащить, били ногами, его били ножом в спину - а он всё грыз, захлёбываясь кровью, грыз, пока кто-то не воткнул нож особенно глубоко - и тогда у него остановилось сердце.
  
   Мёрэйн очнулся, задыхаясь. Овладев сознанием, приказал глупому сердцу, остановившемуся, было, работать дальше. Сердце послушно забилось. Боль в спине и в ладонях скручивала тело. Боль в теле, которое не было повреждено. Боль, которой не должно быть... Но она была. Он поднёс руку к глазам - кожа на ладони была содрана, раны кровоточили.
   Оглядел свою келью, вникая взглядом в узор рисунка на стенах. Выровнял дыхание. Привёл в порядок мысли. Фантомная боль медленно отступала: до тела наконец-то дошло, что оно цело и невредимо, а ощущения, которые пережил его хозяин, принадлежат вовсе не ему...
   - Вэддана опять мучают кошмары?
   Никогда ещё, пожалуй, он не был настолько рад видеть Мастера Стражи.
   - В Эрендере беспорядки.
   - Вот как. - Гоода опустился на пол, скрестив ноги. - Было бы, несомненно, лучше для Стражи, если бы вэддан видел сны о том, что происходит в Марке. Особенно если бы вэддан увидел во сне, где искать контрабандиста.
   - Может, вы оформите официальный заказ на то, какие у меня должны быть сны? - усмехнулся Мёрэйн.
   - Шутки вэддана не слишком уместны, - процедил Гоода. - Наше положение весьма мрачно. Уже многие наши бойцы прошли меаграфию - но мы до сих пор не можем идентифицировать разыскиваемого.
   - И что вы полагаете?
   - Мастер Гоода полагает, что прибор неисправен. Он мог выдать изначально неправильную информацию о преступнике.
   - Ага. - Мёрэйн был сильно не в духе после того, что произошло во сне. - Когда человек не может чего-то объяснить логически - проще всего считать, что техника даёт сбой.
   - Вэддан может логически объяснить ситуацию, быть может? - В глазах старика уже отчётливо мелькнуло нечто похожее на ненависть.
   - Нет. Я и не берусь объяснять.
   - Тогда, быть может, вэддан готов принести другую пользу Страже?
   - Смотря в чём она будет заключаться. - Мёрэйн посмотрел в глаза мастеру, и тот отвёл взгляд. - Я уже сказал, что не буду взламывать сознание ни в чём не повинных людей.
   - Меаграф неисправен, - не отвечая прямо, сказал Гоода. - Полученные из памяти вэддана данные допроса необходимо проверить на другом устройстве.
   - Шутите? - Мёрэйн поднялся с пола, подхватив парку и укутываясь в неё. - Единственный меаграф, который есть в Ламби, кроме нашего, находится на самой Эмокабэ!
   - Вот именно. - Мастер Гоода тоже поднялся. - И вэддану следует отправиться на границу. В виду неотложности дела, вэддану придётся поехать на базу Эмокабэ Короткой Дорогой. Комендант Ёнсе направил письмо коменданту Эмокабэ о перемещении вэддана, с распоряжением пропустить вэддана через нижние ворота. Как только Гира Моона получит ответ, вэддан пустится в путь.
   - Это не имеет смысла. Наш меаграф исправен. И он показал именно то, что видел парень.
   - Вэддан отправится на границу, - глядя в сторону, проговорил мастер Гоода тем тоном, каким всю жизнь разговаривал с подчинёнными. - В таком случае Стража, по крайней мере, сможет предоставить отчёт о проделанных мероприятиях...
   - А, ну ясно. Я должен потерять семь дней, шляясь по подземным туннелям на край света туда и обратно просто для того, чтобы вы имели право сказать губернатору, что сделали всё, что могли.
   Мастер Гоода раздражённо глянул на Мёрэйна, но ничего не произнёс.
   - Что ж. - Мёрэйн пожал плечами. - Я это сделаю. Но взамен вы сделаете кое-что для меня. Идёт?
   Мастер Стражи неприязненно воззрился на меари.
   - Что это значит - "взамен"? - Важно произнёс он. - Формально вэддан служит в Неприметной Страже. И слово Мастера Стражи для него - закон.
   - Формально, - повторил Мёрэйн, поглядев мастеру прямо в глаза.
   Гооду передёрнуло.
   - Мастер слушает.
   - Вы что-нибудь знаете о таком явлении, как виртуальные игры?
   Гоода поморщил лоб, что-то припоминая.
   - Мастер располагает такой информацией.
   - Хорошо. Тогда слушайте внимательно. При таможенном досмотре судов из Эрендера может попасться запись одной игры, действие которой происходит в... вымышленном мире. Мир книги некоего фантаста по фамилии Виспер. Игра называется "Инферно".
   Мастер Стражи нетерпеливо передёрнул плечами.
   - Как известно, только Мастер Неприметной Стражи может дать запрет на распространение в поле Ламби какой-либо информации, на основании её ментальной неэкологичности. Нужно, чтобы вы запретили эту игру.
   - Запретить игру? - Гоода поджал губы. - Это с какой же стати?
   - Это неблагополучная информация, которая может повредить информационному климату Марки.
   - Но это всего лишь игра!
   - Орден был бы заинтересован в том, чтобы подобные игры не оскверняли умы жителей закрытой территории, которая весьма близко от территорий наших Соседей.
   - У Ордена бывают странные фантазии, - раздражённо ответил Гоода, представивший, сколько мороки повлечёт за собой подобный приказ. - Возможно, завтра Орден захочет запретить детям играть в классики?
   - Считайте это просьбой в ответ на мою сговорчивость.
   Мёрэйн вложил во фразу ровно такую интонацию, которая даже до толстокожего старика должна была донести подтекст "я мог бы и не просить"...
   - Неприметная Стража разберётся с проблемами, касающимися безопасности Марки, - чванливым тоном произнёс мастер Гоода, побледнев.
   - А вэддан Мёрэйн отправится на базу Эмокабэ, - в тон ему ответил Мёрэйн. - Закон есть закон.
  
   37 Йат, Анвер
  
   - Прошу прощения, мистер Даррс, к вам посетитель, - раздался звенящий от волнения девичий голос.
   Виллем Даррс, выпускающий редактор "Вестника Империи" оторвал взгляд от огромного проекционного экрана, на который выводилась информация с его меатрекера, и повернулся в кресле на звук открывающейся двери, попутно смахнув несколько папок с заваленного распечатками стола. Стол этот являл собой роскошь совершенно неслыханную. Синтетическая бумага стоила так дорого, что позволить её себе могли лишь самые богатые люди и организации. Но "Вестник Империи" был ведущим изданием страны, а Виллем Даррс - редактором старой закваски: он легче дал бы себя убить, чем обошёлся бы без распечаток.
   - Лиа, я же говорил: сегодня никого не принимаю! - Хозяин кабинета гневно воззрился на помощницу. Однако та, вместо того, чтобы, пробормотав извинение, ретироваться, как обычно делала, когда шеф был не в духе, только потупилась и пробормотала, залившись краской:
   - Мистер Даррс, это пришёл ваш друг... Мистер Сэйрас... - На имени гостя голос девушки слегка дрогнул. А редактор переменился в лице.
   - Правда, что ли? А, ну так сразу бы и говорила! Впрочем, я должен был догадаться по выражению твоей мордашки, - бесцеремонно заявил он. Девушка пропустила бестактность шефа мимо ушей: она не сводила глаз с человека, вошедшего в комнату.
   - Привет, дружище. Ты, как всегда, вовремя, - крикнул хозяин кабинета. - Я хочу сказать: каждый раз, когда ты приходишь - либо криминальная драма, либо землетрясение, либо восстание нацвозов в Шаржане, либо ещё что-нибудь... Короче - куча работы для меня, хо-хо... Ну и чутьё у тебя на новости! Тебя бы в спецкорреспонденты... А ну, давай, садись. Так... Погоди, не садись. Во-первых, достань-ка из буфета вон ту бутылочку... Голова кругом, а мне материал писать - надо привести себя в норму, но не пить же мне в одиночестве, а тут ты - такая удача! Как чувствовал. Во-вторых, скинь куда-нибудь с кресла эту кучу барахла. Да куда-нибудь, Сэй, хоть на пол... Вот. А теперь садись. Лиа, ну что ты уставилась, милочка? Пойди, займись почтой... Эх. Она без ума от тебя, Сэй, - вздохнув, закончил редактор, сердечно пожав руку вошедшему. Тот, бросив на спинку кресла пальто, ловко откупорил пузатую бутылку и принялся разливать по бокалам благоухающее содержимое оной.
   Помощница Лиа, не замечая недовольного взгляда шефа, продолжала заворожено смотреть на гостя. Каждый раз, когда этот человек посещал её босса, она впадала в ступор.
   Он был среднего роста, плотный, каштановые, вьющиеся волосы забраны бархаткой в небольшой хвостик. Не молодой, но и не старик - возраст не определишь на глаз. Несколько глубоких морщин, резко подчёркивающих волевые, даже властные, черты, оттеняли общую гладкость лица - такие морщины бывают не признаком старости, а метками сильных переживаний и тяжёлых испытаний. Энергичная походка и пластика движений почему-то навевали мысль о военных, хотя армии не существует со времён основания Империи. На господине был дорогой чёрный костюм-тройка, бархатные перчатки и тёмные очки, надёжно закрывающие глаза.
   Девушка, извиняясь, покинула кабинет только после того, как господин Даррс метнул на неё испепеляющий взгляд.
   Оставшись наедине с редактором, гость снял свои чёрные очки. Большие тёмные глаза под ними оказались пристальными, взгляд их был пронзителен и вызывал бы чувство неловкости, если бы его выражение было чуть иным.
   - Я думал, у тебя сегодня выходной, - сказал мистер Сэйрас.
   Голос у него был необычный - к нему подошло бы слово "бархатный". Негромкий, вкрадчивый, со странными обертонами, этот голос сводил с ума секретаршу мистера Даррса. Впрочем, даже мужчины при звуке его ощущали необычные эмоции.
   - А зачем же тогда пришёл? - засмеялся Даррс. Его тугое пузико заходило ходуном.
   - Подумал - а вдруг ты всё же здесь, - усмехнулся мистер Сэйрас, подняв бокал и любуясь его одержимым на просвет. Его глаза, казавшиеся чёрными в тени, поймали лучик света из распахнутого окна и блеснули таким же цветом, что и благородный напиток.
   - Ах ты экстрасенс хренов, - добродушно хохотнул Даррс, опрокинув в рот третий глоток. - Ну, спасибо, что заглянул. Я вот в запарке, срочный материал, а тут ещё рекламный заказ этот, а журналисты все разбежались, гады, пришлось выйти в выходной, голова не варит, может, ты какую идею подкинешь...
   - А в чём дело? - прервал собеседник словесный поток редактора.
   Виллем Даррс плеснул ещё коньяка и потёр ладонью живот - таким жестом, каким обычно трут лоб, стимулируя мыслительный процесс.
   - Да вот, понимаешь, Сэй, сегодня вызывает главный и говорит - надо срочно в номер ставить новость. Криминал! Ночью у Старого моста - убийство! Куча трупов! Разборка на национальной почве, один из убитых оказался ламбитом, расследование показало, что парень защищался от ватаги нападавших. Полиция сработала моментально - я вот диву даюсь, как они так быстро узнали о случившемся... Я так и вижу это: "Шестеро подонков угрожают ламбитскому юноше. Одолев четверых противников, жертва национализма пала в неравной схватке"!.. Чтобы такое творилось в Империи! Ты представляешь?!
   Даррс умолк, потянувшись к бутылке. Вновь разлил душистый янтарный напиток. Поднял глаза на гостя. Тот смотрел на него. Его спокойное лицо ничего не выражало. По крайней мере, мысли его обладателя по нему прочесть было невозможно.
   - Всё молчишь, - вздохнул редактор. - Хоть бы когда слово сказал... Ладно. Суть не в этом. Ужасно, конечно да, но ребята сами виноваты... Не стоило лезть в эту башню на отшибе, вдвоём, теперь, когда было уже несколько случаев нападений хулиганов. Что называется, сами нарывались на приключения... Материал-то я напишу... А вот эта паршивая реклама - сейчас как кость в горле... Ну вот когда, скажи, мне заниматься такой дурью, как анонс идиотской рефлекторной игры, в то время как необходимо срочно сдать номер - к вечеру об убийстве будет говорить весь Анвер, а назавтра - вся Империя, но я должен быть первым, кто о нём заговорит, сечёшь!?
   - Секу, секу, - спокойно отозвался мистер Сэйрас. - А что за реклама? Неужели такой срочный заказ?
   Редактор энергично закивал.
   - Именно. Лейбл проплатил нам офигенную рекламную кампанию. Бешеные деньги. Четвёртого Церро релиз, и в течение двух октав до него в каждом номере должна появляться заметка, каким-либо образом возбуждающая интерес к теме, связанной с их продуктом. Всякие посты о технологии рефлектора, о месте фантастического моделирования иных миров в литературной традиции, большая статья по Висперу, интервью с представителями фэндома... Короче, всякое такое, чтобы у читателя название примелькалось, и когда потом увидит в продаже - купит, потому как на слуху, типа, известная штука, типа, модная, все пишут, все говорят... А в сегодняшнем должна быть замануха, первая ласточка, про "выходит шедевр, которого никогда не было" и бла-бла-бла... Ну, ты знаешь.
   - Уж, поверь мне, знаю, как не знать, - без улыбки сказал его собеседник.
   - Так вот, Сэй, мне надо написать этот несчастный материал сегодня! А у меня зверское убийство, которое нужно срочно сдать! И ещё, я во всей этой хрени - ни бум-бум! В игрушках этих - я имею в виду... Вот, может, ты какую-нибудь свежую мысль подскажешь...
   - Для этого я должен знать хотя бы что-нибудь об игре.
   - Что-то там фантастическое. Про упаднический мир, где всё плохо. Действие происходит на планете с каким-то совершенно идиотским элементальным названием. Не то Вода, не то Воздух...
   - Земля, быть может?
   - А, вот, точно, - оживился редактор. - А что, тебе знакомо?
   Мужчина в чёрно-белом пожал плечами.
   - Возможно.
   Мистер Даррс оживлённо закивал.
   - Ну. Так, может, ты поможешь по дружбе? Я-то в этом не разбираюсь. И не люблю я это. Я вообще считаю, что все эти игры, которые уводят из нормальной, живой реальности, - это ахинея, чушь и засирание мозгов! Я когда получил материалы - посмотрел вот эту самую игру. Так там ни этики, ни эстетики - ни уму, ни сердцу, одна грязь, сплошной мордобой, поножовщина и насилие. Чему учат детей...
   - Ну так напиши об этом, - пожал плечами гость.
   - Ну так не могу, Сэй! Ну так деньги же!
   - А ты тонко напиши, в качестве мнения автора статьи. Так, чтобы это не звучало прямо, а читалось между строк. Ничего сложного... По-моему, способ сказать то, что на самом деле думаешь, найдётся всегда, было бы желание...
   - Слушай, Сэй, а может, ты напишешь? А? Как в прошлый раз, о нацвозах? Ты так тогда здорово - тонко, как ты выражаешься, размёл в пух и прах весь этот национализм! Я бы точно так не смог. Я тебе проставлюсь, ты же знаешь...
   - Знаю, Виллем... Только мне недосуг статьи писать. Работы много.
   Редактор глянул на гостя умоляюще.
   - Хотя бы пресс-релиз глянь! Может, мысли появятся какие! Лейбл платит целое состояние, надо сделать из материала бомбу, а у меня же куча работы, и к тому ж меня от этого просто воротит!
   Мистер Сэйрас молча взял со стола распечатку. На листе крупным шрифтом значилось:
  
   "Инферно": войдя один раз, ты уже не вернёшься!
  
   Вам казалось, что ничто больше не способно поразить ваше воображение и заставить удивляться? Дрожать от ужаса? Рычать от ярости, трястись от адреналина? Ролевая игра "Инферно" на основе революционной меатехнологии "рефлектор" докажет вам, что это не так! "Инферно" подарит вам ни с чем не сравнимые переживания, позволив ощутить себя жителем Земли - падшей планеты, созданной фантазией гениального Тони Виспера! Вы сможете пройти путь того, кто родился в подлинной преисподней, стать настоящим бойцом и познать реальный экшн борьбы за выживание! Вы окунётесь в атмосферу города греха и разврата! Реалистичные драки, психологичные разборки, интриги, предательство и страсть! Здесь сбываются все самые грязные желания! Не упустите свой шанс побывать в аду!
  
   - Ну как? - Спросил Даррс, когда взгляд собеседника перестал скользить по строчкам. - Ахинея какая-то, правда?
   Янтарные глаза гостя изучали блики света в стопке с коньяком.
   - Где запись игрушки?
   Виллем Даррс тут же расцвёл широкой улыбкой.
   - Ну, держи! - Он бросил через стол тонкую карточку меазаписи. - Вот. Это одна из немногих копий. С тех пор, как какие-то хакеры заблокировали личный портал владельца, лейбл трясётся над этой программой, как над зеницей ока. Подумай, что можно накалякать об этой мути. Знаю, дряни не напишешь - у тебя из-под пера только стоящие тексты выходят... Эх, Сэй! Если бы ты пришёл всё-таки работать в редакцию - цены бы тебе не было! Тебе бы давно уже заняться серьёзным делом, семью завести - вон, как на тебя молоденькие девочки смотрят, я всё диву даюсь...
   - Я погляжу, что тут можно сделать, - сказал мистер Сэйрас, проигнорировав большую часть тирады.
   - Мо-лод-ца! - Прочувствованно проговорил по слогам Даррс. - Знал, что ты мне не откажешь - вот как знал, что не откажешь! Рекламодатель будет доволен - теперь-то я знаю.
   - А кто он, кстати?
   - Что? А, рекламодатель... Ну, портал, который эту хрень публикует, понятное дело.
   - Что за фирма?
   - "Утопия". А зачем тебе-то?
   - Да так. Интересно.
   - Блин, Сэй, сколько тебя знаю - вечно ты интересуешься какой-то ерундой и мутью всякой занимаешься... Ну ладно, понимаю - часть имиджа! - Он подмигнул, скорчив гримасу, которая, по его замыслу, должна была выглядеть устрашающей. - Выпьем! Эй, Сэй! Ты куда?
   - Извини, Виллем, неотложные дела вынуждают меня срочно тебя покинуть, - мистер Сэйрас, уже на ногах, протянул для прощания руку, затянутую в тонкую перчатку. - Давай, до скорого. Спасибо.
   - Эй, постой! За что спасибо-то, коньяк же ты мне и приволок - не помнишь? - Но последние слова редактора прозвучали в пустоту: за гостем затворилась дверь. Оставшийся наедине с недопитым бокалом редактор почесал лысеющую голову.
   - Обиделся, значит... - пробормотал он. - На то, что я сказал, что мутью занимается всякой - в свои-то годы... И что? Я, разве, не прав?
   По чести сказать, Виллем Даррс, выпускающий редактор "Вестника Империи", понятия не имел, чем именно занимается его закадычный друг. Не то, чтобы приятель скрывал от него это - просто при встрече у них никогда не заходило разговора о занятиях мистера Сэйраса, просто говорить об этом оказывалось неуместным, ни к чему. Разумеется, скорее всего мистер Сэйрас говорил Даррсу, где работает - ну, тогда, когда они только познакомились. А как же именно они познакомились, мистер Даррс не помнил - впрочем, это было так давно... Не помнил он и того, сколько лет его приятелю. За годы их дружбы мистер Даррс успел жениться, выучить детей, сделать карьеру, распрощаться с большей частью шевелюры, но взамен обзавестись солидным брюшком, а вот мистер Сэйрас ничуть не изменился. Не было у него ни жены, ни детей, ни любовницы, насколько знал мистер Даррс. Впрочем, об этом они как-то тоже никогда не говорили - всё больше о делах мистера Даррса и о последних новостях, о том, что сдаётся в печать, о том, что готовится к публикации... Виллем Даррс не знал даже фамилии своего друга. Просто Сэй. Сэйрас. Один из тысяч Сэйрасов в Эрендере. Впрочем, ему и в голову не приходило уточнять. Он не задумывался об этом.
  
   38 Йат, граница Эстерлэнда и Листванны
  
   Они шли по лесу бодрым маршем. Идти было трудно, и Тэйсе думал только о том, как бы не сбить дыхание и не отстать от остальных. Дорогу выбирал халок. Он быстро скользил впереди, следом - несколько старших и самых крепких мужчин. Тэйсе едва выдерживал походный ритм: ранний подъём, утреннее дежурство по костру или другая работа по лагерю - всё в темноте, на колком ночном морозе, шустрое свёртывание палатки и упаковывание вещей, многочасовой марш, потом обеденный привал, добыча дров, костёр, затем снова марш, вечерний привал, лагерь, палатка, добыча дров, костёр... Ещё и тренировки в боевых искусствах, которые умудрялись проводить на обеденном привале! Тэйсе уже не задумывался о судьбе срубленных деревьев. На второй день марша его перестало передёргивать, когда он брал в рот кусок рыбы или жареного на костре мяса. Ему было не до того. Он валился с ног, и много раз ему казалось, что он не выдержит - свалится прямо под дерево где-нибудь на лыжне.
   Но самым сильным испытанием оказалось не это.
   Им была большая стопка бумажных листов, исписанных от руки.
   На титульном листе было выведено:
  

Правда о вожде Сюрери и Империи. Кому нужна гибель человечества?

  
   Тэйсе перевернул страницу и погрузился в чтение.
  
   Нам лгали и продолжают лгать. Учебники истории рассказывают нам о "великой Победе" и "кровавом диктаторе, преступнике и агрессоре". Нас учили, что победа союзников в мировой войне положила конец самому страшному политическому режиму в истории. Нас учили, что этот режим был преступным. Нам говорили, что война окончилась победой человечества над всемирным злом. Читатель! Время открыть глаза на мерзкое, грязное враньё наших врагов и их подпевал - предателей! Всё было не так!
   На самом деле мы проиграли войну. Нам говорят, что мы её выиграли - но это ложь. Существует заговор - тайный проект нечеловеческих цивилизаций по завоеванию человечества.
   Нам говорят, что диктатура и тоталитаризм - это ужасно. Мы празднуем победу над ним. Но кому была нужна эта победа? Кто был заинтересован в уничтожении сильной, перспективной идеологии, призванной вести человечество к светлому будущему? Кому выгодно, чтобы Вождь, мечтавший об абсолютном благе для рода людского, был очернён?!
   Ответ очевиден и прост. Это нужно нелюдям - каладэ и астреари (иначе называемым моронами, или Тенью). Тех, кто живёт на противоположной стороне планеты, наши власти лояльно называют "Соседями", но мы назовём их другим словом - Чужие! Эти существа не нашей крови и не нашего биологического вида. Вполне закономерно, что они не желают делить с нами планету - это естественное стремление, продиктованное законом эволюции - любой вид стремится к господству. Однако эти существа вероломно лгут, утверждая, что это естественное стремление им чуждо, что их основная цель - это процветание планеты как единого дома для всех трёх разумных рас, и что во имя этой цели они желают помочь человечеству подняться на высокий культурный уровень, заботятся о нашем благополучии и о построении счастливого государства людей. Всё это - ложь, растиражированная с целью вызвать доверие людей. Чтобы, пользуясь этим доверием, Чужие могли тлетворно влиять на нашу культуру и идеологию. Потому что существам нечеловеческих рас не нужна конкурентоспособная человеческая держава, которая может представлять угрозу, способная смять их!
   Чужие уже обработали мозги одной человеческой нации. Эта убогая нация похабников изначально была ущербной, а под влиянием Чужих деградирует окончательно. Разумеется, я говорю о ламбитах, развращённая культура которых первой узаконила гомосексуализм, отсутствие семьи, ограничение рождаемости, свободу в выборе пола, имени и убеждений, а также отказалась от понятия рода - важнейшей человеческой ценности, на которой основывается самосознание нормального человека.
   Спрашивается: кому нужно, чтобы люди теряли такие понятия, как нация, род, семья, родина? Кому нужно, чтобы падала рождаемость и процветали противоестественные взгляды и привычки?
   Тем, кому нужно очистить от людей планету. Для себя.
   Оглядитесь кругом: им почти удалось это! Ламбитская культура вошла в моду и в Эрендере, а с тех пор, как принят закон о Свободе Личностного Самоопределения, среди наших детей всё больше гомосексуалистов, трансгендеров и убеждённых бездетных.
   Однако большинство имперцев продолжают думать, что всё в порядке. Они продолжают считать, что выиграли в Войне под названием "Империада", очернять дело Вождя и подпевать Чужим.
   Я призываю объявить войну учебникам истории, написанным по заказу тех, кто хочет видеть в нас рабов! В этой книге я расскажу подлинную правду о войне. Я открою истину, которую от вас скрывают! Я разоблачу тех прихлебателей Чужих, кого вы называете героями! Я заставлю вас узнать истинный облик Великого Вождя, гениального полководца и мыслителя, благодетеля человечества, не понятого и не оценённого по достоинству! Я открою вам глаза на правду! Не слушайте тех, кто вам лжёт!
  
   Тэйсе в ужасе закрыл папку, решив, что сейчас же отложит эту книгу и больше никогда не откроет её.
   Всё в нём восставало против прочитанного. Этот каган - просто сумасшедший! Ведь уже давно открыли, что инстинкт борьбы за утверждение своего вида как господствующего или единственного и другие подобные биологически обусловленные вещи - не работают, когда цивилизация переходит на уровень оперирования информационными полями. Информация сильнее биологии, с помощью меапрограммирования можно раскодировать любой биологический код. Поэтому Соседи не могут желать господства над миром - у них уже нет этих отсталых инстинктов. И поэтому в строительстве нового мира - экологичного и гармоничного - так важна Свобода Личного Самоопределения, а не устаревшие ценности, основанные на инстинкте выживания и продления рода.
   Любому в Империи давным-давно известно: в Ламби самый низкий уровень преступности и самая высокая культура уважения человека к человеку и к природе, именно потому, что у ламбитов отсутствуют табу и сексизм. В Ламби не бывает насилия на сексуальной почве. Почти не бывает нервных расстройств. В обществе, где можно почти всё, люди не страдают от нереализованных желаний, не вырастают неудовлетворёнными психопатами и не компенсируют свою неудовлетворённость агрессией и насилием. В обществе, где любая позиция встречает уважительное отношение, не бывает конфликтов. Всё это исследовали и доказали учёные ещё в прошлую антаву. Потом принцип СЛС приняли во всей Империи - и исследования подтвердились. Преступность резко упала, преступления на сексуальной почве исчезли вообще, люди стали меньше болеть - и физически, и психически.
   И общеизвестно, что чтобы гармонично жить, пользоваться ресурсами вдоволь и не в ущерб экологии, развитая раса не должна быть многочисленной. Города должны быть небольшими, чтобы не создавать чересчур сильный фоновый информационный шум, обеспечивать удобство быта и передвижения своим жителям, не загрязнять окружающую среду. В обществе должно быть поровну тех, кто имеет детей, и тех, кто посвятил себя другим вещам - труду, науке, искусству. Родителями должны становиться только те люди, которые искренне, осознанно и зрело хотят этого, которые по своим ценностям, психологическому складу и склонностям подходят для воспитания детей. Миф же о том, что "чем нас больше - тем мы сильнее" ушёл в прошлое вместе с временами разделения на государства и войн. Это всё знает каждый имперец. Каждый представитель развитого интеллекта. Каждый человек. Как и то, что каждый человек знает: тоталитаризм и подавление личности ведёт к деградации.
   ...Когда мир был прежним, Эрендер разрывали войны. Государств на карте было больше, чем заплат в лоскутном одеяле, а наций, населяющих их, - больше в несколько раз. И у каждой были свои культурные традиции, своя вера, свои цели. Государства беспрестанно воевали друг с другом - на полях сражений или за столами дипломатических встреч. Политики умело манипулировали простыми людьми, используя национальную и культурную рознь. Без неё не обходилось даже в повседневности: драка между мужем-алором и женой-шаржа по поводу того, какие сказки нужно рассказывать у детской колыбели, была нередкой картиной. Из-за разности вероисповеданий отец отказывался от сына и брат убивал брата. Тогда не бывало такого дня, чтобы где-нибудь не шла война. Не бывало семьи, в которой не были бы готовы к тому, что однажды придёт враг и уничтожит всё, что было дорого. Не бывало мужчины, который сызмальства не учился бы убивать, не бывало женщины, которая не жила бы в постоянном страхе перед насилием. Не бывало ребёнка, которого не учили бы ненавидеть.
   Шли века, совершенствовались виды оружия и технологии подавления человека человеком. Войны становились всё разрушительнее, конфликты - всё глобальнее. Диктатура государственной власти в жестокости и циничности соперничала с изуверствами церковной инквизиции. И наступило время, когда люди перестали верить власти, стали бояться церкви и ненавидеть Бога.
   Тогда появился диктатор. Он объявил, что построит новое общество и новый мир. Мир, в котором не будет места преступности, распрям, церковной догме. В мире, который он задумал, действительно не было места ничему дурному. Допускалось существование только того, что правильно. Критерий правильного и дурного был прост - его определял он, новый законодатель правды. Идеал общества, нарисованный им, привлёк тогда умы многих...
   Церкви старых религий горели. Прежние приоритеты рушились. И на пожарищах поднималась новая держава, обещающая своим подданным рай на земле. Слишком поздно они узнали, что это - держава боли.
   Использовав в своих целях национализм шаржа, новый диктатор легко пришёл к власти в государстве, которое тогда называлось Шаржанский Каганат, а после подчинил себе весь южный Эрендер. Страны падали перед ним одна за другой... Короли снимали перед ним короны, толпы поклонялись ему, выкрикивая его имя. Никто не мог противостоять ему - говорили, взгляд его и голос наделён гипнотической силой, и он может входить в чужие мысли, подчиняя чужую волю своей. Его называли Похитителем Душ. Сюрери.
   Тэйсе не мог уснуть той ночью, и до рассвета ворочался с боку на бок на жёсткой земле. Как назло, в голову лезли разные военные песни Империады, которые он знал с детства и, когда был младше, очень любил петь вместе со всеми на Триумфальном Шествии. Под конец ему вспомнился даже государственный гимн, а с ним история, почему в качестве гимна Империи утвердили мелодию старинной боевой песни таррэнских лучников. Эст-Эббер... При воспоминании о кумире Тэйсе стало совсем плохо: он ощутил себя грязным, будто его сознание было испачкано чтением книги, оскорбляющей память павшего героя войны.
   Он уйдёт. Он не может притворяться единомышленником этим людям. Он должен уйти. Он вернётся в Анвер и сдастся полиции. Примет презрение брата. Отправится в ссылку. Сейчас ребята спят, и он не будет никого будить. Утром он упакует свой рюкзак и уйдёт.
   Когда наступило утро, Тэйсе не ушёл. Он проснулся слишком поздно, лагерь уже начинали сворачивать. Ну как бы он стал собирать рюкзак под взглядами проснувшихся ребят? Что бы он им сказал? Как бы объяснил свои действия? Мысль о том, чтобы откровенно признаться в том отторжении и ужасе, которые вызвала у него книга, приводила его в смятение. Но его тут же отвлекли хлопоты по лагерю: нужно было собирать вещи.
   - Почему мы уходим? - Спросил он у Гагжи. Парень вместо ответа молча указал на дымящееся кострище.
   - Мы преступники, брат, - вместо Гагжи озвучил Большой Жёлудь, увязывавший вещмешок неподалёку. - Мы едим мясо и рыбу и греемся у огня, как это делали издревле наши предки - а не питаемся суррогатами, укрывшись в домах с фиброновым отоплением, как положено в новом мире, придуманном Чужими. Поэтому - мы преступники. И чтобы выжить, мы вынуждены скитаться, уходя от соглядатаев.
   Очень скоро Тэйсе потерял всякое представление о том, где они находятся относительно реконструкторского полигона и тем паче - магистрали. Он не умел ориентироваться в лесу. Единственное, что он знал: отряд постепенно подвигался к северо-востоку. Пылающее, маревное солнце середины зимы вставало прямо за спиной на пару часов и заходило, едва продвинувшись по горизонту. Световое время становились всё короче день ото дня...
  
   39 Йат, Анвер
  
   Здание министерства сохранения мира высилось на площади Единения, напротив городской мэрии, серебристо посверкивая тонким шпилем иглы, венчающей массивный купол. Шпиль словно дерзал пронзить облачное анверское небо. Площадь, с её одиннадцатью фонтанами (сейчас они, конечно, не работали), с трибунами, отделанными яшмой и мрамором, являла собою одно из самых старинных и знаменитых мест города. Её история уходила во времена начала эпохи Раскола, когда Анвер был объявлен вольным городом, тогда здесь происходили собрания городской рады. Название, столь символическое и пронесённое через века, после становления Империи менять не стали. А вот бывшее здание управления безопасности претерпело изменения. Мощная, мрачная крепость, которая многие века была резиденцией тайной полиции, обрела воздушное навершие, а с ним - и новое предназначение.
   В Империи были упразднены все военные и околовоенные ведомства. Службу Безопасности государства оставили, но изменили её название и формулировку основной миссии. "Слово "безопасность" само по себе происходит от слова "опасность", - говаривал Великий Император. - Где охрана без-опасности - там, стало быть, есть, от чего охранять, там, стало быть, опасность наличествует. Для Империи опасности нет и быть не может. У Империи нет врагов. Мир. Мир и гармония в обществе - вот единственная миссия всего служения тех, кто служит государству".
   - Игла символизирует стремление к высшим Сферам, к трансцендентности, к совершенству интеллекта и культуры общества, которое, конечно же, основывается и возносится на мощном, вековом, устойчивом фундаменте Империи, - объяснял гид небольшой группе замёрзших туристов, указывая рукой на серебристый шпиль, покрытый светоотражающим материалом, позволяющим ему сиять в любую погоду.
   Пожилой господин в чёрных очках на мгновение остановился послушать гида. Задумчиво поглядел на сверкающую в маревном небе иглу и молча пересёк площадь. Тяжёлые двери массивного здания радушно распахнулись перед ним и быстро захлопнулись за его спиной.
  
  

***

  
   Министр сохранения мира Империи, сэр Апарис О'Иваарен Эритадер, лорд Ронноу, был не в духе. Бросив надушенный парик на фигурную вешалку, подперев массивную челюсть рукой, он навис над просторным, занимающим половину кабинета рабочим столом, на котором раскинулась сенсорная мультиметрическая панель, в данный момент показывающая схематичную карту континента Эрендер. На карте красными точками пульсировали отметки интенсивности преступности. Бежали цифры показателей - красной строкой - и синей - цифры сравнительных коэффициентов. Показатели зашкаливали. Красная пульсирующая сеть покрывала карту, и Эрендер был похож на биограмму тяжелобольного, пестрящую очагами воспаления.
   Тяжёлая дверь кабинета отворилась, и взгляд сэра Ронноу метнулся к парику, висящему на вешалке: без доклада к нему были вхожи всего пять человек, и в числе этих избранных был Император. Сэр Ронноу не любил выглядеть неопрятно. Но едва он увидел вошедшего, как мысли об имидже стали занимать его меньше всего. В кабинет по-кошачьи грациозной походкой вошёл плотный, немолодой господин с каштановыми, забранными в небольшой хвостик волосами, в костюме- тройке и непроницаемых чёрных очках.
   - А, это вы, Сэйрас! - Сэр Ронноу жестом указал на кресло из искусственной кожи возле стола. - Садитесь.
   - Добрый день, господин министр.
   От звука этого вкрадчивого бархатного голоса у сэра Ронноу бежали мурашки по коже. В обществе Сэйраса Шэйма ему всегда бывало не по себе, хотя он никогда бы в этом никому не признался.
   - День недобрый, Сэйрас, недобрый, - ворчливо сказал глава министерства, бросив взгляд на карту. - Показания ридеров ментального фона зашкаливают. Агрессия, насилие, уличные драки... Преступность. Уровень преступности за Йат поднялся в двенадцать раз по сравнению со средними показателями антавы! И как вам это нравится? Если такими темпами пойдёт дальше, нам придётся снова пересматривать вопрос о численности полицейских штатов, только в противоположную сторону. Если до сих пор мы их сокращали, то теперь, очевидно, придётся их увеличивать!
   - Возможно, стоит решать проблему другими способами, сэр? - Сказал мистер Сэйрас. - Наверное, следует выявить причину ментального диссонанса в обществе. И устранить её.
   Сэра Ронноу слегка передёрнуло. Никто иной не смел бы себе позволить подобную фразу. Но не Сэйрас Шэйм. Этот человек мог говорить всё что угодно. И кому угодно... За десятилетия работы сэру Ронноу пришлось к этому привыкнуть.
   - В чём же причина? - Буркнул министр. Он прекрасно знал, что Шэйм явился сообщить ему именно это. Больше незачем.
   - А как думаете вы?
   Министр скрипнул зубами.
   - Треклятые нацвозы. Вы знаете? Их глава - так называемый каган - опубликовал на личном ресурсе ТРИПа книгу, покрывающую Империю клеветой. Что вы на это скажете, Сэйрас?
   - Скажу, что опубликовать мало. Нужно, чтобы тебя ещё читали. Число личных ресурсов в ТРИПе в несколько раз больше количества жителей Империи: у каждого пользователя их по несколько штук.
   - Но разве это не опасная книга? Она возвращает нас в те времена, когда люди верили в национальную идею - идею, которая чуть не привела мир к гибели в глобальных войнах! Наши предки заплатили своей кровью за истину: разделение людей на нации, на классы, на религии - на что угодно! - всегда порождает конфликты. А конфликты порождают насилие. Насилие порождает боль, боль заражает негативом информационное поле, нездоровое информационное поле даёт дурную среду, в которой вырастают невротики, больные, агрессивные, травмированные - что приводит к очередному насилию и запускает процесс по кругу. Это понято! Это выстрадано! Единое планетарное государство построено, ложь биологов на тему, что человечеству никуда не деться от инстинктов, - побеждена! Мы доказали, что свободны от инстинктов. Что природную тягу к борьбе и насилию можно перекроить информационным воздействием. Мы построили мирное, гармоничное, богатое, культурное государство. И вот - нате. Они пишут, что Империя - зло.
   - Вы думаете, министр, причина всплеска преступности - в реставраторах Кагны?
   Министр поднял глаза и вперил взгляд в собеседника, хотя это было непросто сделать.
   - Нет, Сэйрас, - медленно произнёс он. - Не думаю. Причина - в нас.
   - В Империи?
   - Да. В Имперской идеологии. Мы допустили, чтобы в нашем обществе, в нашем мире, в нашу эпоху, существовало "Национальное возрождение".
   Взгляд под чёрными очками был неразличим, но министр почему-то знал, что он стал более пристальным и тяжёлым.
   - Принцип СЛС подразумевает не только свободу выбора жизненных ценностей и образа жизни, - мягко сказал Сэйрас Шэйм. - Но и свободу выбора мировоззрения. Каждый имперец имеет право исповедовать что угодно. В том числе и учение Сюрери.
   - Я помню об этом! - Рявкнул министр сохранения мира. - И, надо вам сказать, это становится проблемой. Мы построили государство свободы, которое завещал нам Великий Император в борьбе с тоталитаризмом. Но кое-кто не ценит этого, кое-кто забыл - о крови наших прадедов, о том, через что пришлось пройти нашим предкам чтобы построить этот красивый, удобный, спокойный мир. Дело в том, что у нас всё можно. Можно исповедовать какой угодно бред. Писать и распространять какие угодно книги. В то время как есть вещи, идеи, теории, которые всё-таки нужно запрещать.
   Сэр Ронноу вытер лоб строгим платком. Он сдержался, не прибавив, что с большим удовольствием возродил бы систему тюрем и упрятывал бы туда за одно упоминание о Сюрери.
   Посетитель министра молча выслушал тираду, не прерывая ни единым словом.
   - Всё молчите.
   - Вы меня ни о чём не спрашиваете, сэр Ронноу.
   - Ну так спрошу, - сердито проворчал министр. - Что вы обо всём этом думаете?
   - О "Национальном Возрождении"? - Мистер Сэйрас пожал плечами. - У любой власти всегда бывает оппозиция, сэр Ронноу. Ну, почти у любой... Недовольные находятся даже в раю - те, которым слишком спокойно, слишком красиво и слишком светло. Есть личности испорченные, отравленные злом, насилием и комплексами, ленивые, не желающие реализовывать себя, но ищущие причину своих несчастий извне. Такие и сочиняют антиутопии, пока другие двигают прогресс вверх. Такие и делают оппозицию. А оппозиция, видите ли, должна опираться на какие-то идеи. Годятся любые, главное, чтобы они были полностью противоположны официальным. Однако "Национальное возрождение" крайне непопулярно, в последние десятилетия оно медленно угасало. При всём уважении, министр. Вряд ли в повышении уровня преступности виноваты нацвозы.
   - Возможно, у вас, любезный мистер Шэйм, есть предположения на этот счёт?
   Сэр Ронноу слегка запнулся, произнося фамилию гостя. Ему было отлично известно, что имя Сэйрас Шэйм не было настоящим именем его собеседника. И его нервировал факт того, что истинное имя того оставалось неизвестным ему, сэру Ронноу - человеку, которому о любом жителе Империи должно быть, при желании, известно всё.
   - В самом деле, - ровно сказал мистер Сэйрас и, достав меатрекер, запустил синхронизацию, держа прибор на ладони. Проекционный экран, занимающий всю стену кабинета, вспыхнул. Сперва на нём возник логотип, затем крупными буквами побежала надпись:
  
   "Инферно": войдя один раз, ты уже не вернёшься!
  
   Надпись погасла с шипением и едва уловимым запахом гари. И тут экран поглотил министра сохранения мира.
   В следующую минуту министр очутился в очень странном месте: вроде как бы и в похожей на обычную реальность обстановке, но совершенно иной. Иным был его кабинет и само здание, напичканное вооружёнными людьми и другими - в штатском, но со страшными, холодными, мёртвыми глазами убийц. Иным был город за окнами: вместо лёгких, красивых, бесшумных дикрамобилей на улицах толпились, изрыгая отвратительно пахнущие выхлопы, уродливые, громоздкие коробки на колёсах. Люди жались в громадинах побольше и сновали по пешеходным тротуарам, толкая друг друга. Людей было много. Чересчур много. Куда больше, чем должно быть в здоровом, красивом, уютном городе. Людей было так много, что они явно мешали друг другу - передвигаться, дышать, делать свои дела, зарабатывать и тратить деньги, развлекаться, любить. Большинство лиц были злыми, озабоченными, недовольными.
   В кабинете, оформленном флагами и гербами, столь же торжественном, сколь и безвкусном, были какие- то люди, у которых имелся какой-то вопрос к министру.
   - Осточертело покрывать этого кретина, - пробурчал один из них, при погонах. - Почему кто-то развлекается, нарушая все подряд статьи уголовного кодекса и декларации прав человека, а расхлёбывать нам?!
   - А что делать, - улыбнулся другой, в штатском. - Кто пишет закон - тому закон и служит, и ничего ты с этим не поделаешь... Закон есть закон.
   - Достаточно, господин министр? - Раздался извне бархатный голос. Сэр Ронноу встрепенулся, и вдруг наваждение сошло: он был в своём, горячо любимом кабинете, перед сенсорной мультиметрической картой Эрендера, с мистером Сэйрасом Шэймом, который легко подкидывал в руке пластинку меатрекера.
   - Что это был за маскарад? - Пробурчал сэр Ронноу. Он украдкой бросил взгляд в окно: нет ли на площади ужасных громадин, именуемых "автобусами" и не снуют ли под окнами ополоумевшие от толкотни толпы. - Что за издевательство, что за карикатура на государство?
   - Инферно, - пожал плечами человек в очках.
   - Что это ещё за чертовщина?
   - Вы очень недалеки от истины. Это как раз и есть чертовщина, сэр. Прорыв информации из Нижнего мира. Ветер Меа.
   - Вы можете выражаться яснее?
  

***

  
   - Иными словами, вы хотите сказать, что юнцы будут драться в реальной жизни потому, что приучились драться в этой своей игре?
   - Я бы сказал больше. Юнцы скоро будут не только драться. Они скоро захотят свергнуть Империю.
   - Вы думаете, что государство может погибнуть из-за игры?..
   Министр сохранения мира выразительно выделил последнее слово.
   - Благодаря способности к игре человек и стал человеком, выйдя из животного состояния. И именно способность играть либо сделает его Мастером Игры - вершителем реальности, трансцендентом - либо приведёт к самоуничтожению. Вы знаете, что такое Ветер Меа и какие последствия имеет.
   Министр сохранения мира судорожно вздохнул. Он знал. По долгу службы министры обязаны знать некоторые вещи, которые в открытую ещё не освещены наукой.
   - И вы предлагаете...
   - Сделать то, что я уже советовал вам сделать, - по-прежнему мягко, но выделив слово "советовал", произнёс мистер Шэйм. Он снял чёрные очки и положил их на стол. Сэр Ронноу тут же опустил взгляд, делая вид, что изучает карту. Даже не глядя прямо, он видел, каким-то образом, эти карие глаза, глядящие рассеянно, но проникающе.
   - Обнародовать материалы о механизмах воздействия информационных полей, - кивнул министр, сцепив пальцы на столе. - Я по-прежнему говорю вам, что это совершенно невозможно.
   - Почему?
   - Вы знаете ответ на вопрос. Он не изменился с нашего последнего разговора. Чересчур осведомлённые граждане представляют угрозу для государства. Вы предполагаете, что начнётся, если каждый начнёт моделировать информационные поля? Блокировать информацию, которая ему неугодна?!
   - Люди научатся защищаться от информационного воздействия. Идея, чужое влияние, авторитет, среда, нейролингвистическое программирование, этически нечистоплотные книги, рефлекторные игры - всё это может изменить сознание человека только в том случае, если человек не знает, как это работает и как этому противостоять. Такой человек беззащитен. Он думает, что просто смотрит фильм, играет, читает или общается. Он не знает, что существует определённая техника безопасности. Он попадает под воздействие информационной среды и не замечает, как начинает думать по-новому. Он вливается в поглотившее его информационное поле, становится его частью - и не контролирует этот процесс. Не отдаёт себе отчёта, что с ним происходит - почему он легко отказывается от вещей, имевших для него значение, почему поддерживает чьи-то утверждения и совершает те или иные поступки. Но если информационная безграмотность будет ликвидирована, подобное прекратится. Если каждый человек - от ребёнка до старика - будет знать и понимать, что такое информационное поле, эгрегор, информационная гравитация, мемовоздействие, Ветер Меа - никакая информация не сможет представлять угрозу. Каждый человек будет осознанно воспринимать потоки и поля информации, отслеживать их гравитацию, различать характер воздействия. И ставить блоки - когда в его поле попадает разрушительная, негативная идея или мем. Можно и нужно учить этому. На государственном уровне. А не делать вид, что наука вовсе не разбирается в таких вещах и что в закрытых лабораториях не изучают эти явления.
   Сэр Ронноу поднял голову.
   - С ума сошли? Вы хоть представляете, что начнётся? Илипинг - это одно дело. Формирование личного информационного поля в оздоровительных и частных целях - вещь полезная для государства. Особенно в наше время, когда Соседи пристально следят за нашим фоном. Но техники блокировки! Чтобы каждый мог вот так запросто взять - и блокировать воздействие Вестника Империи! Или внедрение в массовую культуру ментально полезной литературы, работающей на просветление фона! Нет, Шэйм. Это совершенно - я подчёркиваю: совершенно! - исключено. И моя позиция по данному вопросу непоколебима по-прежнему.
   - То, что "Инферно" сейчас делает с жителями Империи - результат этой вашей позиции. И, я надеюсь, вы согласны с тем, что действовать нужно незамедлительно.
   - О, разумеется! С этим я согласен.
   Сэр Ронноу осторожно заглянул в глаза собеседника. Как уже не раз бывало, на какой-то миг в самой глубине души министра метнулся бесконтрольный страх - что сейчас выражение тёмных глаз изменится, что они вопьются в него тем завораживающим, неодолимым взглядом, тень которого он иногда с содроганием видел при беседе со своим гостем, когда тому что-то не нравилось. Сэр Ронноу не мог вообразить, что произошло бы с ним дальше, но не сомневался, что нечто ужасное. Однако не произошло ничего - большие тёмно-карие глаза не изменили своего безучастного, какого-то скользящего выражения.
   - Что же вы собираетесь делать, в таком случае, господин министр? - Голос бархатный, мягкий, как прикосновение руки в перчатке.
   - Я собираюсь принять меры. Те, о которых мы говорили в прошлый раз. Империи необходим закон о защите от вредоносной, деструктивной, ментально опасной информации. В Декларации говорится, что СЛС предусматривает право любого гражданина на выбор мировоззрения и подразумевает, что гражданин не может подвергаться гонениям за то, что исповедует те или иные убеждения. Но там не прописано, что государство не может обезопасить своих граждан от той или иной информации.
   Министр выговорил эту тираду на одном дыхании.
   - Государственная цензура, - не меняя выражения глаз, спокойно сказал его собеседник. - И не только она. У вас ведь не одно ограничение вредоносной информации на уме, господин министр?
   Сэр Ронноу поёжился. Он не говорил об этом Сэйрасу Шэйму. Никогда. Он вообще ни с кем ещё не обсуждал это.
   - Мы живём в век, когда информация формирует реальность, и это - общеизвестный факт, - заговорил он, стараясь глядеть куда угодно, только не в лицо собеседнику. - Более того. Мы живём в век, когда от уровня информационной экологии напрямую зависит положение Империи в Содружестве Развитых рас. Но самое главное - мы живём в век, когда известно, как, применяя законы информационной физики, формировать информационные поля, устраняя из них ненужное, деструктивное, загрязняющее информационный план, и, в то же время, способствовать просветлению Меа, генерируя светлые, радостные, позитивные образы, идеи и мемы, которые будут воспитывать граждан в духе любви, взаимного уважения, экологичного мышления, заботы о гармонизации Поля и других ценностей Империи...
   - Илипинг, - резюмировал человек в костюме. - Илипинг на государственном уровне.
   - А почему нет! - Потерял самообладание сэр Ронноу. - Если илипинг работает на индивидуальном уровне - почему бы не смоделировать Поле всего государства?
   - Вот только человек, занимающийся илипингом, делает это добровольно и осознанно. Но общество - это не один человек.
   - Хотите сказать, что государство не имеет права решать, что пойдёт обществу во благо, а что - нет? Вопрос этики?
   - Вопрос физики. То, что на уровне локального поля работает эффективно, на уровне сложной информационной структуры обернётся взрывом. Вы не сладите даже с одним достаточно сильным и развитым эгрегором - не говоря уже о множестве этих монстров, разной силы и направления приложения этой силы. При попытке их построить по вашему усмотрению они разорвут на части страну. Так что я, в свою очередь, скажу вам, что считаю ваш проект совершенно недопустимым. И моя позиция по этому вопросу непоколебима.
   - Мы имеем сейчас эту игру, разрушающую умы подростков, именно в результате этой вашей позиции! Но дальше так продолжаться не может!
   - Нет. Не может.
   Министр заглянул в глаза мистера Сэйраса. Вот, сейчас. Если у него и впрямь есть Сила, - он не даст ему воли исполнить намерение. Если только у него есть Сила... Он не допустит... Он заставит его поступить так, как считает нужным.
   Мистер Сэйрас взял со стола очки и протёр их платком с золотой окантовкой.
   - Упаси вас Всеблагие это сделать, сэр Ронноу. - Спокойно произнёс он, снова надев очки на нос. - Если вы хотите, чтобы какая-то идея стала популярной - запретите её. Официально и со всеми печатями.
   Сэр Ронноу выдохнул. А всё же враньё это всё. Нет у него, на самом деле, никакой Силы.
   - Вы только и делаете, милостивый государь, что иронизируете. А действовать надо! Действовать!
   - Действуйте, министр, - господин в чёрно-белом поднялся, едва уловимо вздохнув. - Действуйте.
   И, распрощавшись с сэром Ронноу, он покинул кабинет.
  
   40 Йат, Мыс Ветров
  
   Сидя на каменном бортике внутренней галереи второго яруса форта, Мёрэйн задумчиво смотрел вниз.
   Узкая галерея изгибалась, кольцом обнимая "колодец", на дне которого раскинулся двор для учений, с раскидистым бессмертником посреди. Там вовсю шла утренняя тренировка: бойцы в белых ассари упражнялись в рукопашном бою, поодаль несколько юношей восторженно наблюдали за учебным поединком: мастер Оррэ Таита показывал мастер-класс боя с т'аандой в паре с мастером Ёнсэ. Больше всего это было похоже на танец. Каждый из них держал в руке т'аанду - длинный упругий жгут, которым он пытался оплести противника, ударить, сбить с ног. Мастер д'анаари и мастер человек кружились друг против друга, каждый подпрыгивал, уклонялся и ускользал, стремясь уйти от извивающихся колец т'аанды противника и в то же время достать его своей. Бойцы Неприметной Стражи, обступившие свободное пространство, на котором между вьющимися кольцами т'аанд плясали мужчина и молодой каладэ, сжимали руки на завязках собственных т'аанд, затягивающих пояса ассари.
   Вот бойцы наконец сошлись - вернее, т'аанды схлестнулись, сцепившись между собой. Со стороны казалось, они живут своей жизнью - и одна норовит захватить другую, завязав в узел. Вот вторая вывернулась, и т'аанды, учтиво щёлкнув, разлетелись в разные стороны.
   Мёрэйн невольно улыбнулся, захваченный боевым танцем, плетущимся внизу.
   После минутной передышки противники повели новую фигуру. Мастер Ёнсэ пошёл в наступление. Т'аанда, извиваясь, скользила по земле широкими упругими кольцами - послушная неуловимому движению руки, непредсказуемая... Непредсказуемая? Возможно, и так - для кого-нибудь из учеников, замерших с горящими глазами, но только не для д'анаари. Упругая, блестящая т'аанда коменданта была сделана лапами Оррэ Таита - но причина того, что она ни разу не задела мастера даже кончиком, вряд ли заключалась в её солидарности к своему создателю. Движения д'анаари были настолько непринуждёнными, что казались случайными. Его ноги мягко и быстро ступали между свивающихся и распрямляющихся колец и петель, его гибкое тело то грациозно отклонялось, то распрямлялось в прыжке, то, взлетев над площадкой, переворачивалось в воздухе - и удар "хвоста" обрушивался в пустоту. Оррэ Таита, разумеется, боролся не в полную силу, и даже не в четверть: подлинная скорость и пластика движений существа каладской расы такова, что человек просто не смог бы все их увидеть - не то что парировать удары. Д'анаари делал скидку на человеческую природу противника, стараясь сравнять возможности природы двух рас. Впрочем, коменданту форта это не помогло: он на миг отвлёкся, и вот т'аанда д'анаари ласково обвилась вокруг его талии. Ровный песок площадки ушёл из-под его ног. Ёнсэ вывернулся, сделал сальто и выпад. Его т'аанда обхватила т'аанду мастера Оррэ Таита, и мужчина грациозно приземлился на обе ноги. Красивый узел щёлкнул и распался. Двор взорвался аплодисментами. Мастер Ёнсэ коротко кивнул головой, стараясь не показать, насколько тяжело ему дался спарринг. Мастер Оррэ Таита приветственно прижал лапу к груди. Поединки с людьми ему были неинтересны, и он терпел их исключительно ради дидактических целей. Единственным существом на форте, с кем д'анаари мог поиграть по-настоящему, был Мёрэйн: меарийские способности вэддана компенсировали прирождённую скорость реакции каладэ, делая их почти равными друг другу.
   "Оррэ тоскует, живя здесь, в человеческом мире, - думал Мёрэйн. - Его место - там, в Хоурэари-Но, рядом с мастером Еамаро, с Лиэсе Моора и другими существами его народа. Здесь, в человеческих землях тяжёлого Меа - как, должно быть, ему одиноко!"
   - Вэддан Мёрэйн Ллхаймэ скорее всего не представляет, о чём думает, - донеслось в его голове. - Мастер Оррэ Таита становится каладэ когда не испытывает одиночества.
   На языке Оррэ Таита сие означало: "лишь тот, кто выдержит испытание служением среди людей, принимая долг с любовью, а не досадой, имеет право стать совершенным".
   Мёрэйн приветливо помахал приятелю рукой.
   - Вэддану следует немедленно отправляться на базу Эмокабэ, - Гоода нарисовался на галерее, надвигаясь, как грозовая туча.
   - Вы уже получили согласование?
   - Нет, - кровь бросилась Гооде в лицо. - Гира Моона не может связаться с Эмокабэ. Но это не повод задерживать расследование.
   - Почему вы не можете связаться с границей? - Спросил Мёрэйн. Он уловил что-то необычное в словах старика. Происходило нечто, что происходить не должно.
   Мастер Гоода ответить не успел: по лестнице взлетел комендант. Он был разгорячён после недавнего спарринга, но было ясно, что причина его неровного дыхания и взволнованного лица не в этом.
   - Мастер Гоода, вэддан. Мы только что получили сообщение с базы Эмокабэ. Через ТРИП.
   - Через ТРИП? - Переспросил Мёрэйн. Связь через ТРИП с Эмокабэ была невозможна из-за барьеров, блокирующих информационное пространство территорий каладэ, на самой границе с которыми находилась база. Поэтому обычно туда посылали гонцов. Короткой Дорогой - как называют Неприметные подземный путь, проходящий под всем плато и связывающий обе базы.
   - Соседи дали экстренный информационный коридор, - ответил комендант.
   - В чём суть сообщения? - Спросил Мастер Стражи.
   - Три смерти в Лабиринте, мастер. Существа. Они... Волнуются.
   Мастер Гоода бросил на коменданта досадливый взгляд.
   - Волнуются! - Повторил он. - Существа волнуются! Мастер Ёнсэ не служил на базе Эмокабэ. А мастер Гоода имел такую честь. Так что мастер Гоода может рассказать кое-что о том, в каких случаях существа нападают на людей. Неопытные юнцы, которые лезут в туннели со светом и, повстречав тех, кто обитает в глубине, пытаются отбиваться т'аандами, обезумев от ужаса. Вот кого находит мёртвыми патруль. Так было испокон веков. И так будет, пока техника безопасности не будет от зубов отскакивать у всего гарнизона.
   Комендант, однако, был настойчив.
   - Мастер, позвольте добавить. Что-то неладное происходит. Раньше-то виноваты были наши люди - это да... Но теперь они стали нападать беспричинно.
   Гоода побледнел, затем покраснел. Затем вперил взгляд в Мёрэйна.
   - Вэддан знает об этом что-нибудь? - Обманчиво спокойно прозвучал его голос.
   - Я не обнимаюсь с существами каждую ночь, если вы это имели в виду, мастер Гоода, - отрезал Мёрэйн. Подобные нападки Мастера Стражи уже успели набить оскомину.
   - Но вэддан, возможно, слышал их волнение, - мастер Гоода багровел всё больше. Если бы на месте Мёрэйна был кто-нибудь из молоденьких адептов, тот бы уже не знал, куда деваться от такого давления.
   - Я очень много чего слышу, мастер Гоода, - Мёрэйн изменил своей привычке не смотреть людям прямо в глаза и врезался в Гооду своим синим взглядом.
   - Я пришёл доложить, что вэддану, похоже, придётся отправиться на Границу поверху, - прервал эту перепалку мастер Ёнсэ. Гоода перевёл на него яростный взгляд. Мёрэйн знал, что в глубине души старик очень рад, что комендант дал ему повод обрушить на себя его внимание и отвести взгляд от лица ведуна.
   - Мастер Ёнсэ стал Мастером Стражи? - резче, чем подобает, спросил Гоода. - Если нет, то что даёт ему право принимать решения?
   Похоже, Гоода никак не мог забыть, что Ёнсэ был его главным соперником на выборах на пост Мастера Стражи.
   - Решение остаётся за вами, мастер главнокомандующий, - спокойно отвечал комендант. - Никто не сомневается в том, что оно будет благоразумным.
   - Думает ли мастер Ёнсэ, что благоразумно потерять столько времени сейчас, когда у Неприметной Стражи нет права на отсрочку расследования? И когда есть другая дорога - которая занимает всего лишь шесть дней в оба конца?
   - Если уж на то пошло, - вставил Мёрэйн, - не слишком благоразумно потерять и шесть дней ради того, чтобы узнать, что меаграф Эмокабэ подтверждает то, что мы уже знаем.
   - Страже необходимо убедиться в этом, - неожиданно вкрадчивым голосом проговорил мастер Гоода. - Шесть дней - и данные будут в руках у Неприметного Братства.
   - Данные, которые у него и так уже есть, - повторил Мёрэйн. "Тебя бы самого отправить на Эмокабэ Краткой Дорогой, - подумал он про себя. - Тогда бы я послушал насчёт того, много это или мало - шесть дней в моронском Лабиринте!"
   - Но, мастер, - подал голос комендант. - Лабиринт непроходим.
   - Но не для вэддана Мёрэйна, - сказал мастер Гоода. - Вэддан слышит многое. Очень многое. Неужели несколько существ могут стать для него преградой?
   - Несколько существ могут лишить жизни кого угодно, - сквозь зубы сказал Мёрэйн. - И меари в том числе.
   Мастер Стражи приторно улыбнулся.
   - Но ведь главное - не выжить, главное - победить, не так ли?
   - Вы хорошо знаете историю, мастер Гоода.
   - С вашего позволения, - вставил мастер Ёнсэ, обращаясь, вопреки обычаю, неведомо к кому, - завтра ведь начинается Долгая Ночь.
   Мёрэйн улыбнулся коменданту.
   - Всё едино - проводить Время Тьмы на поверхности или под землёй. Если готов отдаться Тьме - Тьма достигнет до тебя всюду, для того не нужно спускаться в Лабиринт. Она поднимется в любую келью, она закрадётся в любую молитву, она найдёт тебя и войдёт в тебя вернее, чем воздух, который ты вдыхаешь. Всякий, кто не понимает этого - пусть поостережётся.
   С тем он метнул взгляд на Гооду, поклонился глубже, чем полагалось, и вышел прочь, на внешнюю галерею. Над Ламби заходило солнце - чтобы назавтра уже не подняться.
  
   40 Йат, Анвер
  
   Лицо маленького мальчика неестественно смотрится на фоне казенной больничной койки. Нет... Такое не должно происходить с детьми. Дети не должны оказываться в этих стенах. Вдыхать эту атмосферу, пропитанную лекарствами и покоем. Несправедливо. Неправильно.
   - Морис. Привет.
   Голос безучастный, как и взгляд, направленный в одну точку.
   - Привет, Тэйсе. Как ты? Тебе не скучно?
   - Нет.
   - Хочешь, я закачаю тебе новых книжек?
   - Нет.
   - А музыки?
   - Нет.
   Да, он не хочет. Меатрекер валяется на тумбочке под грудой салфеток - к нему явно уже много часов никто не прикасался.
   - Чего ты хочешь, Тэйсе?
   - Ничего.
   - Может быть, тебе рассказать какую-нибудь историю?
   Не дождавшись ответа, Морис начинает рассказывать. Это старая, детская, глупая история, одна из тех, что всегда рассказывают малышам. Она неуместно звучит в устах взрослого мужчины, она неуместно звучит в этой больнице, и то, что её пытаются рассказать девятилетнему мальчику, потерявшему отца - тоже неуместно. Морис чувствует эту неуместность, но почему-то не может остановиться. Он продолжает говорить и слышит, как фальшиво звучит его голос. По лицу текут слёзы. Он рыдает.
  
   Морис проснулся среди ночи. Его лицо мокро, горло сдавило. Руку натёр браслет - портативное устройство под названием "Мастер Снов". Морис потёр запястье, перевернулся, пытаясь лечь удобнее. Нет, всё было совсем не так... Не было никаких сказок у постели Тэйсе. Морис не был даже уверен, что навещал тогда брата в больнице. Навещал ли? Он не может вспомнить. Что он делал в те дни? Ему было слишком больно, он был слишком в шоке, он был должен помочь матери, он был слишком занят и деморализован, чтобы думать о чьей-то ещё боли.
   Морис сорвал со своего запястья проклятущее устройство. Лучше бы он не видел снов, как было прежде. С того момента, когда он надел на руку пластиковый браслет и запустил программу, его жизнь превратилась в ад. Голоса из прошлого. Из прошлого, забытого настолько, что он никогда бы не вспомнил эти моменты наяву.
   - Человеку не изменить свою судьбу. Что тебе на роду написано - то и будет. Ты можешь хоть в лепёшку расшибиться, силясь изменить предначертанное, а оно всё равно тебя настигнет.
   Это бабушка. Давно покойная мать покойного Эрванда-Старшего. Морис почти не помнит её: он был маленьким мальчиком, когда старушка была ещё жива. И, конечно, никто не помнил эту её любимую "мудрость", которую она частенько повторяла. Никто не помнил... Кроме подсознания её сына Джейми. Человек не властен над своей судьбой. Человек не может ничего изменить. Что бы ты ни делал - ты раб данности.
   Морис метался в постели. Неужели для того, чтобы спастись, папе было необходимо только это - изменить мнение о том, что изменить ничего нельзя? А илипмейкеры? Как они пропустили эту подсознательную программу, когда работали с папой? Или они должны были не учесть её именно потому, что судьбу не изменишь?..
   - Мне плевать на ваши личные обстоятельства! Видите ли, различие между нами в том, что это мой бизнес, а не ваш! А мой бизнес для меня - это моя жизнь. Моя жизнь, понимаете? Знак равенства. И поэтому я заставлю вас работать так, чтобы магазин был эффективным! А всё остальное - гори синим пламенем!
   Это папа. Нависая над столом, он орёт на одного из своих подчинённых. Маленький Морис притаился за стеллажом с книгами: он любил когда мама оставляла его с папой на работе, но чувствовал себя ужасно, когда взрослые ссорились... Ему совсем не нравился такой папа. И он поспешил выкинуть из памяти эту сцену, и не вспоминал - вплоть до ночи, когда она вдруг снова явилась во сне. Когда ужасные слова: "Мой бизнес - это моя жизнь... Гори всё синим пламенем!" спустя много лет приобрели другое, ещё более мрачное, звучание.
   Неизвестно, что было хуже - эти убийственные мелочи, всплывшие вновь из глубин памяти ярко и страшно, или другие сны - сцены того, как должно было быть, но не было в реальности, видения того, что он мог сделать - и не сделал, хотел сказать - и не додумался. Не осмелился. Не нашёл времени. Не счёл важным. Теперь, во снах, он снова и снова навещает девятилетнего Тэйсе в больнице. Вновь и вновь разговаривает с ним - пока мальчик не начинает улыбаться. Он читает ему, уже подростку - одинокому подростку, не смогшему найти друзей в школе - свои стихи и отрывки из неоконченного романа. Он выслушивает его рассказы о любимых книгах, о виртуальных играх и о проекте рефлектора...
   - Ты талантливый, Тэйсе. Хоть и совсем не похож на меня. Может быть, тебе стоит пойти учиться на илипмейкера? Прости, пожалуйста, что я сорвался и назвал твою игру блажью. Должно быть, ты очень обиделся на меня. Прости.
   Сны мучительны. Они вскрывают вены и рвут на части. Оказывается, это очень большая ответственность, для некоторых непосильная - спать и видеть сны.
   Морис поднялся, дошёл до туалета, бросил полимерный браслет в унитаз и нажал на спуск.
   Он выскочил на холодную, тёмную улицу. Как хотелось пнуть что-нибудь ногой! Но на улицах имперских городов не бывает мусора. Он пронёсся быстрым шагом несколько кварталов, завернул в узкую арку, попал в какой-то двор... Здесь никого не было, сюда не выходили окна. Тогда, изрыгая ругательства, он со всего размаху треснул по глухой стене и разбил руку в кровь.
  
   40 Йат, Астаэвер, Вершина Мира
  
   Ярко-фиолетовая трава влажно поблёскивает в тревожном, предсумеречном свете. Дорожка, вьющаяся между коренастыми деревьями, поднимается в гору. Узкие, резные листья деревьев - лиловые и багряные - слегка трепещут на холодном ветру. Вдалеке, там, куда, петляя среди пейзажа, взбирается дорожка, высится ашрам: белокаменная стена обители проглядывает сквозь багрянец листвы, над деревьями, взбирающимися по склону, уходят в далёкое небо тонкие башни. Самая высокая из них - Белая Игла, центральная башня святилища - царит высоко в небесах, едва видимая в дрожащей дымке. Вюду лежит иней: эта зима выдалась необычайно холодной на Вершине Мира, в Астаэвере. Теперь, накануне Долгой Ночи, ударили морозы, и лиловые листья серебрятся.
   По дорожке, между фиолетово-багряных деревьев, идут двое.
   Один - высокий, статный господин в чёрной сутане, с длинными, разбросанными по плечам белыми волосами. Его мраморно-бледное лицо, абсолютно неопределённого возраста, имеет тонкие, чеканные черты, доведённые до совершенства: оно нечеловечески, безупречно красиво. Голубые глаза с льдистым оттенком смотрят холодно, ясно и безмятежно. На груди его на длинной цепи сверкает орден - серебряная восьмиконечная звезда. На тонком пальце прижатой к груди руки, выглядывающей из безупречно ровных складок белоснежного старомодного манжета - перстень, в перстне - крупный чёрный обсидиан с отливом.
   Его спутник на вид немолод - но не старик. Не так высок ростом, но шире в плечах. В чёрном костюме-тройке, руки в бархатных перчатках. Его внешность, в целом, куда менее экстравагантна, чем внешность господина в сутане. И только если приглядеться повнимательней, можно было бы заметить, что его ноги не приминают травы, кое-где лиловеющей на дороге, от его шагов не шелохнётся гравий. А ещё - то обстоятельство, что свет полыхающей закатной зари не создаёт ни малейшей тени за его спиной.
   - Мой дорогой друг, брат и магистр, это полный провал! - Господин в костюме эксцентрично махнул полупрозрачной рукой. С ближнего дерева без ветра сорвался фиолетовый лист, красиво кружась, пролетел сквозь него и лёг позади на тропинку. - Твердолобые, склонные к саморазрушению, слепые, немые, бесчувственные, но хуже - глухие создания, которые...
   - Ну-ну. Полегче, брат. Не помню, когда в последний раз вы были довольны людьми.
   - До такой степени их безумие ещё не доходило... В этой антаве, - уточнил господин в костюме. - О необходимости информационного просвещения людей на общегосударственном уровне я говорил ещё давно, ещё предшественникам нынешних власть предержащих - с тех самых пор, когда человеческое общество заслужило честь называться информационным. Меня не слушали. Предшествующие поколения называли разговоры об информационной физике ненаучными. Но теперь! Нынешний министр сохранения мира прекрасно владеет темой. Я полагал - наивно, брат мой, наивно! - что ситуация с рефлектором заставит его наконец осознать необходимость ликвидации информационной безграмотности в обществе. И что же? Вместо этого он нашёл другое решение проблемы. Не новое, зато проверенное на эффективность всеми тоталитарными предшественниками. Цензура! Ограничение на информацию! Гениально.
   - Возможно, это и сможет сдержать Ветер Меа... На какое-то время.
   - Но взамен породит другой. Информационный процесс нельзя сдержать, невозможно ограничить, не получится игнорировать. Запрет на информацию, уничтожение носителей, притеснение последователей только сделает её более желанной - и её гравитация возрастёт.
   - Вы бы лучше объяснили это тем, кто ныне стоит у власти, а не мне. Я-то хорошо знаю всё то, о чём вы говорите.
   - Я объяснил. Вернее, пытался это сделать. Но у сэра Ронноу свой проект построения общества будущего. Уже многие годы он вынашивает план введения илипинговой программы на государственном уровне. Да и не он один. Разумеется, с благой целью - оградить сознание наших граждан, и особенно детей, с их несформированным мировоззрением и системой ценностей, от вредоносной информации. Наши политики думают: прекрасное решение проблемы информационной экологии - всё скверное, деструктивное, страшное - запечатывать, прятать под грифы "18 +", а лучше - и вовсе вымарать, по возможности, из информационного поля Империи. Зато повсеместно заменять программным позитивом - книгами, фильмами и прочим контентом, несущим ценности добра и просветления.
   - Этого следовало ожидать, - задумчиво сказал беловолосый господин в сутане.
   - Ну разумеется! Если видишь простой способ сделать весь мир счастливым - надо это сделать. Вот логика безумцев всех эпох. Ещё ни один не задумался над тем, что если видишь простой способ осчастливить человечество, то что-то не в порядке, не логично, не сходится - а значит, лучше держаться от этого подальше!
   - Вы донесли эту мысль до нашего новоявленного мессии?
   - Я попытался. Однако, видите ли, в чём проблема. Наш многоуважаемый министр сохранения мира уверен, что если бы всё было так серьёзно - я бы не разговаривал. Он ожидает, что в случае крайней нужды я приму волевое решение и сам лично спасу мир, войдя в его мозги и приказав ему именно то, что необходимо сделать. Вам ясно, чего от меня ждут? Ведь если я не взял его волю силой и силой не сделал как надо - стало быть, можно продолжать в том же духе. Вот она, классическая человеческая логика. Они надеются, что великое Добро придёт и спасёт их - пусть и против их собственной воли. А они будут только ужасаться, восхищаться и изумляться.
   - Ну а вы? - Господин в сутане едва уловимо, скользяще улыбнулся. - Что же будете делать в случае крайней нужды вы, дорогой мой Ашшими?
   - Я просто надеюсь, что до крайностей не дойдёт, - проворчал господин в костюме, и его карие глаза резко блеснули. - Возможно, кое-кто не понимает того, что Орден не может применять ментальное насилие, пусть и во благо. Но я не безумец. Остаётся наблюдать, как они губят сами себя неверными решениями. Что ж. В этом - наше проклятье.
   Господин в сутане задумчиво потёр длинным пальцем камень на перстне.
   - И что вы обо всём этом думаете, мой дорогой друг, брат и магистр? - Спросил человек в костюме.
   - Думаю, что нам придётся действовать своими силами. Но разве когда-нибудь бывало иначе?
  

***

  
   Этим вечером в ашраме Ордена на Вершине Мира не смолкали хоралы служения. Сегодня мир людей прощался с солнцем, погружаясь в долгую Ночь Скорби. Здесь, над Астаэвером, оно не заходит никогда - кроме одного-единственного раза в году. Вот этого. Дня перед Долгой Ночью - временем молитвы и поста.
   Одинокая фигура в чёрной сутане застыла на самом верху Белой Иглы - самой высокой, тонкой башни Обители. Залом Тысячи Ветров называлась открытая маленькая восьмиугольная площадка с выложенной на чёрно-белом полу восьмиконечной звездой.
   Внизу расстилалось море - багровое от закатного света. Погода стремительно менялась: на горизонт наползала дымка, в воздухе сверкала снежная пыль. Чётко очерченный диск низкого солнца сиял сквозь неё. Ультрамариновое небо над головой сверкало звёздами. И ярче всех, огромней всех, затмевая собою свет всех остальных, горел Йат - раскинувший на полнеба холодные крылья Ледяной Дракон.
   Человек в сутане пристально глядел на опускающееся в море солнце. Наконец последняя сияющая точка угасла, и тут же ударил студёный ветер. Снежинки запорошили белокурые волосы, небо стремительно темнело...
   Человек в сутане задумчиво потёр чёрный камень на перстне, затем сказал в воздух, не повышая голоса:
   - Леди Эрмина.
   В тот же миг из воздуха над площадкой возник образ молодой дамы.
   С безупречными чертами лица, чистыми голубыми глазами небесного оттенка и тёмными волосами, эта женщина показалась бы любому скорее похожей на богиню, чем на земное существо. Меарийская бледность придавала тонкому профилю и плечам сходство с мраморной статуей. Эту бледность оттеняло чёрное кружево лёгкой вуали и длинных перчаток. Пышное платье и шляпка леди были черны и наводили бы мысли о трауре, если бы не пушистое белое перо, спадающее на поля. Изящно склонив голову, она присела в реверансе, каким могли бы похвастаться немногие фрейлины императрицы. Но ни одна из них не могла бы похвастаться таким украшением, что сияло в глубоком декольте леди Эрмины. Меж двух пышных округлостей её полуобнажённой, поднятой корсетом груди лучилась серебром Седьмая Звезда Ордена - Звезда Иллери.
   - Вы звали меня, мой возлюбленный брат, друг и магистр?
   Господин в сутане едва уловимо кивнул.
   - Приветствую, любезная сестра.
   Наклонив голову, дама выжидающе молчала.
   - Сестра Эрмина, нам необходима ваша помощь, - сказал магистр Ордена, помолчав. - Это по вашей части.
   - Я счастлива служить Ордену, мессир, - дама вновь склонила головку, красиво изогнув шею.
   - Рефлекторная игра, называется "Инферно", - отрешённо ровным голосом произнёс магистр. - Шестьдесят копий хранятся у шестидесяти людей, обладающих шестьюдесятью ключами. Необходимо, чтобы вы коснулись каждого из этих шестидесяти и считали пароли от их устройств.
   - Но, мессир... - Леди Эрмина замялась и щёки её залились серебряной краской. - Это уже очень близко подходит к... Ммм... Превышению полномочий.
   - Надо полагать, мне это известно, Мина, - магистр поглядел на неё холодно. - Но ты же будешь очень осторожна, вспомнишь всё, чему я учил тебя, и не подведёшь меня, не правда ли?
   Его взгляд - скользящий, будто бы рассеянный и одновременно пристальный - встретился с её взглядом - чуть более человеческим. Тонкий лёд тронул голубизну утреннего неба.
   - Да, мой магистр, - сказала леди Эрмина вслух. Её нежная улыбка не вязалась с официальной сухостью фразы. Она была очень молода, и за свои полтораста лет ещё не смогла окончательно приноровиться общаться одновременно на внешней речи - соблюдая подобающий ей церемониал - и на внутренней, позволяющей выразить свои подлинные чувства к собеседнику вне стилей и ритуалов. Выражение лица магистра, впрочем, не изменилось.
   - Поторопитесь, миледи, - произнёс он. - У нас мало времени.
   - Я справлюсь.
   - Не сомневаюсь. Серебром вам путь, - тонкая рука взметнулась в благословляющем жесте, и свет ослепительно блеснул в отливе чёрного камня на перстне. - И, да. Вы сегодня обворожительны, милая сестра.
  
  -- Глава 5. Жрецы, боги и таинства
  
   1 день Долгой Ночи, Мыс Ветров
  
   - Спасибо тебе за всё, - Мёрэйн слегка наклонился и обнял мастера Оррэ Таита. Д'анаари был ещё ниже и коренастее него, его мягкая хасма была шелковистой на ощупь. - Мне очень радостно было служить с тобой на одном форте. Знаешь, хоть ты и не согласишься, но я всё же очень рад, что Мюссэ тогда пошла против Пути и родила тебя, твоих братьев и сестёр. Вы все получились отличными существами!
   - Мару Иссэ, Ваи Иссэ и Бау Рэя стали достойными д'анаари, - прокомментировал, по обыкновению, без эмоций, Оррэ Таита. Имена остальных родственников по крови он не произнёс: ведь его старшие сёстры - двинэа. Они остались жить в общине Фёроэна и родили детей, они носят разноцветные одежды и предаются земным утехам. Оррэ никогда не упоминал их.
   Они стояли на фортовой стене вдвоём: в форте продолжалось бдение. Ради отъезда Мёрэйна пригласили ведуна из Сильвеарены. Он прибыл ночью и теперь свершал служение, посвящённое вхождению в Долгую Ночь. Мёрэйн смотрел на потонувшее в темноте море, прислушиваясь к доносящимся издали звукам хорала.
   - Вот и началась Долгая Ночь, - сказал он в темноту. - Ночь Скорби.
   - Люди ассоциируют темноту с тем, что они называют злом. Мастеру Оррэ Таита это непонятно.
   - Ничего страшного, Оррэ, - улыбнулся Мёрэйн.
   - Мастер Оррэ Таита так же не видит в этом ничего страшного.
   - Это был оборот речи, дружище. Он означает, что мне не слишком важно, понимаешь ли ты, почему люди боятся темноты.
   - Мюссэ, которая была матерью Оррэ Таита, когда была двинэа, рассказывала Оррэ Таита, что у людей есть истории, которые объясняют движение небесных тел по отношению к нашей планете и связывают их с человеческими представлениями о добре и зле.
   - Не совсем так, - сказал Мёрэйн. - Миф - это аллегория. Он не ставит своей задачей объяснить природу явления. Он пытается объяснить сознанию природу его самого, вкладывая символический смысл в происходящее.
   - Например? - Спросил д'анаари. - Оррэ Таита не понимает.
   Мёрэйн посмотрел вверх, в залитые тьмой дневные небеса.
   - Фейнги верили, что солнце создали Небесные Отец и Мать для того, чтобы вдохнуть огонь в творение. Они назвали его Хоурэ. От этого слова пошло слово "оррэ", которое мы используем для передачи твоего имени - "золотой" - и ор - "сын". Сияющий Сын небесных Отца и Матери озарял мир своими золотыми лучами. Но однажды явился Великий Зверь - ледяной дракон Йат. Йат завидовал благоденствию мира людей и богов, процветающего в тепле и блаженстве. Одержимый ненавистью, он пожрал солнце и воцарился над миром. Его ледяные крылья закрыли небо, объяв землю холодом, который убил всё цветущее и плодоносящее, и само его дыхание несло смерть. Ни боги, ни люди не знали, что делать, ужас и отчаяние наполнили мир. Но жили в одной деревне старик и старуха. Были они такими старыми, что старше и древнее их никого не было и быть не могло. И вот старик сказал старухе: "А испеки-ка ты, жена, лепёшку, я отнесу её нашим Отцу и Матери, пусть они сделают из неё новое солнце". "Боюсь, не осталось муки, - отвечала старица. - Всё извёл Враг рода людского, и во всём мире не найдёшь больше колосьев". "А ты помети хорошенько по коробам, - сказал старик. - Вымети всё до последней крошечки". "Тогда мы с голоду помрём, - отвечала старая. - Ну ладно, будь по-твоему". Вымела она короба чисто, и хватило муки ровно на одну лепёшку. Полила её последними капельками масла и сдобрила остатками вина - славная лепёшка получилась. Жалко было старику и старухе отдавать дело рук своих, сына своего золотого, богам на потребу. Но отпустили они его с миром. И взяла лепёшку Небесная Матерь - и стал хлеб лампадой. И дохнул в неё Небесный Отец - и стало вино огнём. И стало солнце. Взошёл новый Хоурэ, Сын, во славе на небосвод. А что же Йат, Великий Зверь? Жаркий свет растопил его ледяные крылья, и ему пришлось убраться подальше, на край света, чтобы не погибнуть от горячих лучей. Но каждый раз, когда лепёшка черствеет, и жар солнца спадает, Йат возвращается и сжирает солнце. Убивает Сына человеческого - и Сына Богов. И тогда земные родители снова пекут золотую лепёшку, и снова несут её Родителям Небесным, и снова рождается солнце. Снова Сын восходит на небо, чтобы продолжать свой путь.
   Каждую Долгую Ночь фейнги пекли золотые жертвенные хлеба и молились Небесным Отцу и Матери. И сутки напролёт в алебастровых зиккуратах Фейнганы курились благовония, звучали хоралы и вились цепочки ритуальных танцев. На время Долгой Ночи в городах и селениях Фейнганы останавливались мельницы, замирала торговля, прекращались всякие дела. Молитва и пост царили по всему людскому миру... Ибо смертный человек должен отдать сына своего племени пламени Небес, чтобы преодолеть зло. Только так мы можем бросить вызов неминуемой смерти.
   - Мёрэйн Ллхаймэ собирается бросить вызов неминуемой смерти? Это есть настоящий смысл мифа?
   Мёрэйн, вздохнув, махнул рукой.
   - Возвращайся к ребятам, Оррэ. Бдение как раз закончилось. А мне пора в Лабиринт.
   Д'анаари положил лапу ему на плечо, изображая аналогию участия.
   - Если дорогой друг вэддан Мёрэйн Ллхаймэ оставит в Лабиринте своё плотное тело, то пускай передаст привет бывшей матери своего друга Оррэ Таита, каладэ Мюссэ, если, решив отдохнуть от несения плоти, будет гостить в Городе-С-Душой-Подобной-Солнцу.
   - Спасибо за пожелание счастливого пути, дружище, - криво улыбнулся Мёрэйн и перевёл напутствие на человеческий: - Что ж, дружбы ради придётся пообещать, что если я сдохну, то передам привет старушке Мюс.
   Когда он отправился в дикрататную, настроение было преотвратнейшее. Ещё больше его усугубляли Неприметные, встречавшиеся на пути: может быть, их взгляды были, как и положено, бесстрастны и непроницаемы, зато в мыслях клубился нездоровый интерес при виде Мёрэйна - такая окраска интереса бывает у людей, которые провожают на задание смертников.
   Дикрататная располагалась в одном из подземелий форта. Там, под тщательным уходом фортового смотрителя, покоились дикрадоски, которыми пользовались Неприметные, отправляясь на некоторые задания и в дальние путешествия для сообщения между базами.
   Ламбитский дикратат вовсе не похож на тот громоздкий и неуклюжий гибрид старинной почтовой кареты, раритетного автомобиля и антигравитационной подушки, который называют этим словом эрендерцы. Ламбитский дикратат - это голая доска шириной с человеческое тело средней комплекции, длиной в человеческий рост, с острым "носом", обтекаемо расширяющаяся к "корме", с маленькими колёсами под днищем, предназначенными для разгона. На носовой части доски - рулевой рычаг, заканчивающийся вилкой для держания. Жители Эрендера, конечно, навернули на дикратат массу всевозможных деталей, чтобы сделать это средство передвижения удобным и красивым. В итоге по улицам эрендерских городов заскользили роскошные комфортабельные кареты, появились дикрадилижансы и дикрамотоциклы. Но в Ламби дикратат не менялся. Управляется он стоя и довольно трудно, особенно с непривычки. Владеть им - в чём-то сродни верховой езде, за тем лишь отличием, что справляться надо не с живым существом, а с сопротивлением и инерцией, вызываемыми антигравитационным полем. Этому обучаются все Неприметные с самого начала своей службы, и Мёрэйн, который провёл в Неприметной Страже часть одной из своих жизней, исключением не был. Он выбрал самую простую доску, старую, потрёпанную, свою любимую, и отправился к нижним воротам.
   Всё то время, пока активировал двигатель, он ощущал на себе полные любопытства и ужаса взгляды часовых. Парни, стоящие у входа в туннель, взирали на него с немым благоговением. Конечно, они знали, что ведуны - не такие люди, как все остальные, но всё равно, отправиться на базу Эмокабэ через Лабиринт, да ещё в Долгую Ночь, да ещё когда неспокойно - это надо быть отчаянным...
   Эти ребята наслушались рассказов о Лабиринте. Случалось, что молодые и неопытные Неприметные бесследно пропадали в туннелях. Бывало и так, что обезумевший от страха, истерзанный человек добирался до базы и, если лекарю удавалось выходить его, рассказывал: не смог совладать с липким страхом перед существами из тьмы.
   Неприметные пользовались Тёмной Дорогой только в совсем уж крайних случаях - когда попасть на пограничную базу было необходимо срочно, позарез. Те, кто хоть раз проходил по этому пути, становились примером отваги для всех остальных. Обычно у парней тряслись поджилки при одном упоминании о Лабиринте - справиться со страхом не помогали даже настрои и медитации.
   Мёрэйн встал на доску дикратата и сжал руками рулевую вилку. Устройство завибрировало, нагнетая электромагнитное поле.
   - Вэддан, не ходите туда, - вдруг сказал один из часовых. Жёсткое нарушение дисциплины.
   Мёрэйн улыбнулся часовому ободряюще, примерно так, чтобы этот парень подумал: "ничего с ним не будет. Он же заговорённый...", часовой встал прямее и перестал коситься на чёрный провал туннеля.
   Дикрадоска приподнялась над полом - электромагнитные волны стали генерировать дикраполе, создавая антигравитационную подушку. Дикратат заскользил вперёд, плавно, набирая скорость. Туннель дохнул навстречу сыростью, холодом и вековой темнотой, приближаясь и поглощая Мёрэйна. Часовые смотрели ему вслед так, как смотрят вслед героям или безумцам.
  
   1 день Долгой Ночи, Анвер
  
   Первый день Долгой Ночи в Анвере выдался штормовым. Тяжёлые тучи неслись по небу, на котором ночь так и не сменилась днём. С самого утра (если это время суток в период Долгой Ночи можно назвать утром) был ливень, потоки ледяной воды бичевали город, как плети, хлестали по безлюдным улицам. К середине дня температура резко упала, дождь перешёл в снежную крупу, которую гнал по городу ураганный ветер. Мокрые мостовые были в одночасье схвачены льдом, брусчатка превратилась в каток. Карнизы крыш, фонарные столбы, перила, скамейки оделись изогнутыми сосульками, ледяными наносами, распростёршимися по ветру, словно крылья диковинных чудовищ. Они переливались в темноте светом уличных фонарей. Ветви обледенелых деревьев казались стеклянными, скульптуры бездействующих фонтанов сверкали, словно выточенные из льда.
   На опустевших набережных сиротливо покачивались фонари над вывесками покинутых ресторанчиков - даже те, кто не соблюдал пост, в такой день предпочли не выходить лишний раз на улицу. Тайн глухо ревел, захлёстывая ступени причалов тёмными волнами, полными ледяной взвеси.
   Пронизывающий ветер бросался в лицо, распахивал полы пальто, норовил сбить с ног. Согнувшись, прикрывая лицо полями шляпы, Морис одолел мост и стал взбираться по горбатым улочкам и лестницам острова Святого Сэйраса наверх, к макушке острова - к собору. Ноги скользили по обледенелой мостовой, в горло врывался мороз, полный ледяной крошки. Громада собора, еле видная сквозь пелену метели, расплывалась во мгле, как гигантский призрак. Мерно, тяжко бил во мраке колокол - звонили к большому бдению.
   Морис был воспитан атеистом. Эрванд-Старший любил беззлобно подтрунивать над религией. Когда Морис был ещё мальчиком, и они собирались всей семьёй, отец постоянно спорил с тётушкой, страстно верующей. Больше всего его забавляло высмеивать многочисленные логические нестыковки Ивета:
   - Вот как можно это объяснить, - говаривал он, когда речь заходила о вере, - церковь говорит, что Бог один, но в то же время Бог - это и Создатель, Небесный Отец, и Мать Мира, и Владычица, и Светоносный. Получается, что богов четверо, или как? А теперь, когда мы помирились с иветониками и ламбитами, говорят, что Бог един уже даже не в четырёх, а в целых двадцати двух лицах, да ещё куча стихийных богов и всяких духов в придачу - это ж вообще сколько богов получается! А при этом все орут-таки, что Бог - один. Непонятно. Кто бы мне чётко объяснил, как один Бог может быть полусотней разных богов одновременно - я бы был благодарен. Но, сдаётся мне, всё объяснение в том, что отцы эти ваши церковные курили некоторые травы с острова Левранд, когда писали свои книжки.
   Тётушка приходила в ужас от таких речей.
   - Ну так дальше - больше! - Продолжал папа. - Как Светоносный мог быть сыном Владычицы, если Владычица - это Звезда, это наша планета, и Она никогда не была смертной женщиной? Кто его родил-то в итоге? Светоносного? Я допускаю мысль, что можно убедить всех в том, что ты не умирал, но вот утверждать, что ты не рождался - это уже перебор. И вообще, весёленькие у них там семейные отношения: Светоносный сын Владычицы, при этом он называет своей наречённой Мать Мира, то есть, её, Владычицы, мать. Получается, что он тождественен с Богом-Отцом, то бишь оказывается отцом собственной матери... Нет, ну честное слово, вы сами вдумайтесь, а? А чудеса, которые он творил? Какой здравомыслящий человек поверит, что возможно исцелять одним прикосновением и воскрешать из мёртвых? Ну а кровь? Кровь! Ивет предлагает нам допустить, что "и стало кровью ему Серебро Владычицы". Как кровь может быть серебром? Серебро - это метал, а не органика, это знает даже шестилетний ребёнок...
   Тётушка мрачнела и говорила, что он плохо кончит. Папа и мама говорили, что она подалась в религию, потому что не вышла замуж.
   Морис, как и его родители, привык считать, что церковь - это прибежище одиноких старух, безнадёжно больных и переживших безвозвратную утрату: когда человек в такой ситуации, что надеяться больше не на что, он начинает надеяться на чудо. И верить во всякую ахинею, вроде жившего шесть тысяч лет назад (или всё-таки десять тысяч лет назад, если верить церкви Раскола?) пророка, который не рождался и не умирал и у которого было что-то не так с составом крови.
   Папа сгорел заживо в собственном сарае. Тётушка дожила до глубокой старости и умерла с улыбкой на губах в любимом кресле. А Морис теперь поднимался по широким ступеням собора впервые в жизни. Подняв голову, разглядывал он витражные окна, каменную резьбу портала, мощные колонны и балюстрады со статуями святых. Всё это было огромным, всё это намекало на ничтожность человека - нерадивого одиночки, забредшего в храм, чтобы пожаловаться на свои скорби. Морис прошёл под массивной аркой портала, низко склонив голову, и остановился у входа. Он не знал, что нужно делать и как себя вести.
   Собор по случаю бдения был переполнен. Огромное пространство центрального нефа наводнено людьми - мужчинами и женщинами (дети в храм не допускались). Многие были облачены в просторные белые мантии с опущенными на лицо капюшонами, полагающиеся молящимся, другие, как и Морис, были в обычной одежде. Одни стояли, устремив взгляд вперёд, вниз или закрыв глаза, другие сидели на полу, скрестив ноги, третьи были коленопреклонены. Длинные скамьи вдоль стен занимали сидящие. По стенам тянулись фрески, изображающие сюжетные картины из незнакомых Морису иветонических сказаний. Массивные квадратные колонны, отделанные малахитом и порфиром, были также расписаны фресками. Лики святых взирали с них светло и строго. Под фресками на бронзовых треножниках курились кадильницы, в сосудах красного и синего стекла горели лампады. Полумрак и ароматный дым заполнял неф, царил под высокими сводами, где на головокружительной высоте стрельчато сходились балки и навершия колонн. Изображения легкокрылых андрогинных фиров летали по балкам. Затканная золотистыми звёздами ткань их развевающихся одеяний почти не скрывала их наготы. У каждого были полные женские груди и эрегированный фаллос, их руки были заняты кувшинами, проливающими вниз хорошо выписанную влагу, а лица - не мужские, не женские - беззаботны и благостны.
   Свод тоже был расписан: оттуда, с высоты, сияла серебром восьмиконечная звезда, окружённая сложенными из звёзд фигурами сакримов.
   В соборе царила шелестящая тишина: приглушенное бормотание, шёпот, случайные звуки, шаги вошедших сливались в неясный рокот, повисший над огромной толпой. В этом единодушном молчании была торжественность, внушительная даже для стороннего человека.
   Морису было неловко. Ему казалось, что все, абсолютно все смотрят на него и знают о том, что он тут впервые. Он уставился в мозаичный пол, пытаясь понять, что он должен чувствовать. Ему становилось жарко в пальто.
   Наконец раздались торжественные звуки органа. Среди толпы началось движение: что-то происходило в глубине храма, возле святилища, невидимого Морису за морем голов. Морис стал неловко пробираться вперёд, последовав за несколькими своими соседями, подавшимися сквозь толпу ближе к алтарю. Когда он уже сильно преуспел в этом, достигнув места, где заканчивался ряд колонн, разделяющих нефы, толпа резко расхлынулась надвое, и он как-то неожиданно оказался в первых рядах.
   Впереди, за небольшим пустующим пространством, дальняя стена выгибалась абсидой. Слева и справа от входа в апсиду высились две мощные колонны, упирающиеся в свод - чёрная и белая. Между ними поднимались три ступени, выложенные чёрными и белыми плитами. Дальнейшее пространство было скрыто занавесом - серебристо-синим знаменем с вытканной на нём серебряной восьмиконечной звездой. За знаменем располагался храмовый алтарь, незримый прихожанам.
   Перед колоннами же на черномраморном полу серебром была выложена пятиконечная звезда, вершиною обращённая к алтарю. На вершине этой звезды стоял золотой трон, убранный пурпурным покрывалом с изображением золотого солнца. На нём восседала статуя Светоносного: лик его был из белоснежного мрамора, каменные одежды отделаны золотом, на челе - золотой венец. Прямо перед изваянием - невысокий бомос, покрытый золотой тканью. Руки Светоносного протирались по обе стороны бомоса в широком благословляющем жесте.
   По четырём другим углам звезды стояли четыре изваяния элементов, отделанные разноцветным камнем. Морис, знакомый с мифологией из академических курсов, узнал их: Данна, богиня Земли и плодородия, Манон - бог Океанов, Ашнэ, божество Огня, и Аллу - божество Воздуха. Статуя богини Данны была из малахита, украшенного разными инкрустациями самоцветов и металлов: на голове её был венок из разноцветных цветов, листьев и ягод, по одеждам вились виноградные лозы, у ног скакали каменные жеребята. Богиня держала в руках широкое блюдо, на котором было горкой насыпано что-то белое. Морис порылся в памяти и вспомнил, что это - соль. Статуя Манона, что являл собою наполовину человека, наполовину змея, была выполнена из нефрита и аквамарина: нефритовая голова змея и струящиеся синие одежды, в руках - мраморная чаша с водою. На одной параллели с ним, дальше от прихожан и слева от бомоса была богиня Ашнэ, она держала в одной руке меч, в другой - пылающий факел, у ног её присел каменный лев, готовый к прыжку. Параллельно ей - Аллу, человеческая фигура с головой орла, держащая жезл и кадильницу с курящимися благовониями.
   Тут Морис понял, чем было вызвано движение среди прихожан: в толпе образовался широкий коридор и по нему шёл первосвященник, облачённый в красное и синее. Он остановился между замершей толпой прихожан и основанием пентаграммы, прямо лицом к Морису, и призвал всех к молитве. Морис не знал слов молитвы, но когда орган смолк и раздался хорал - сперва пел только хор, расположенный справа и слева по сторонам храма, а затем и все прихожане - он потихоньку стал подпевать, поглядывая по сторонам. Все вокруг пели - люди в белых мантиях с капюшонами, мужчины в пальто и плащах, дамы в мантильях, юноши и девушки в брюках и коротких юбках, ламбиты в ассари - огромная толпа единодушно пела, и слитный голос уносился ввысь, вслед за благовонным дымом кадильниц, вслед за искрами факельного пламени, вслед за паром, поднимающимся от воды. Казалось, что-то большее тянется от каждого человека вслед этому летящему вверх звуку. Это было необычное ощущение, и в какой-то момент оно захватило Мориса полностью. Он мало что запомнил из службы. Пели хоралы, читали отрывки из священного текста, произносили малопонятные формулы. Морис старался делать то же, что и остальные, украдкой поглядывая на соседей. Курились благовония, звучал орган, священнослужители в алых, синих и белоснежных одеждах совершали странные действия. Морис уже был совсем одурманен ароматным дымом, гипнотической энергетикой песнопений и непонятными ему, откуда ни возьмись нахлынувшими чувствами, когда первосвященник снова предстал перед толпой, окружённый другими служителями, выстроившимися полумесяцем. Он обратился к прихожанам с проповедью, во время которой рассказывалось о Долгой Ночи - времени господства над миром Ледяного Зверя - времени смирения и поста.
   Чёрные времена царили над древним миром. В старину, во времена незапамятные, люди были бездуховны и жестоки, и в повадках своих подобны были зверям. Они поклонялись грозным, кровожадным богам и приносили им жертвы, убивая животных и своих собственных собратьев. В ужасе отвернулась от них Владычица - Мать-Природа, страдая от их изуверства и издевательства над живым творением. Но однажды явился среди них необычный человек. Светоносным называли его, ибо он говорил с людьми, и каждый, кто слушал его речи, говорил другим, что был прежде слеп - но узрел свет. Он говорил о Единой Матери и о том, что смерть и боль печалит Её... Он говорил о том, что жрецы лгут, говоря, что с помощью жертв можно умилостивить богов - ибо боги есть дети Великой Матери, и нет богов вне Её. А Великой Матери ненавистна боль Её детей, и лишь одну жертву принимает Она благосклонно: когда человек добровольно приносит в жертву самого себя. И слова он подкреплял делом. Кто бы ни пытался отвратить его от истины, как бы ни мучили и не сбивали его с пути - он проливал свою кровь за свои слова, и так пролил её всю, до последней капли. И вот, в тот момент, когда последняя капля его крови упала, впитавшись в землю, Великая Мать обратила свой взор, чтобы поглядеть - что же это за человек, который предпочёл умереть, но не отказаться от служения Ей? И увидев его, Она улыбнулась - потому что красота его души сделала Её счастливой. Тогда Она взяла Серебро, что течёт в Её недрах вместо крови, и наполнила его иссохшие вены, сделав бессмертным и равным богам. Она возжелала ввести его в Высшие дворцы - чтобы никогда больше нога его не коснулась смертной земли. Но он просил Её отпустить его назад, к его народу. Он не хотел предаваться радости в Высших дворцах, когда в мире людей творится боль и отчаяние. И он вернулся. С тех пор стал он жить среди обычных людей. А Великая Мать, в силе любви своей, ради его красоты вновь обратила Свой светлый лик к людям: ибо если один из них сумел пленить Её сердце - стало быть, племя людское достойно любви и надежды. С тех незапамятных пор взор Её ищет его среди толпы простых смертных. И с тех незапамятных пор одно упоминание о нём способно вызвать улыбку на Её устах - и защитить людей от гнева Её тёмного лика.
   - Будем уповать на Светоносного, - заключил первосвященник, простирая руки к толпе в благословляющем жесте. - Ибо он есть солнце, взошедшее над миром, он есть избавитель от великой Тьмы. Будем молить Светоносного о милости, о помощи, о защите от Великого Зверя! Его трудами спасёмся, ибо сказано в Ивете: в наитемнейший час возгорается искра. Теперь же приобщимся дарам великого Солнца, вкусив хлеба и вина - плоти солнечной и крови истинной, зажегшей Тайный Огонь!
   С этими словами он поклонился бомосу.
   - Но прежде, - произнёс первосвященник, подходя к изваянию Данны, и с поклоном беря щепотку соли, - испросим же милости у госпожи земной плоти, утвердимся прочно во дворце из гранита и соли, в царстве Мелека, познав все богатства его.
   Воздев руки, он посыпал голову солью. Пока он проделывал это, вышла вереница служек с чашами соли и поравнялась с цепочкой, образованной младшими служителями. Служители повторили жест первосвященника и осыпали себя солью из чаш, исполняя песнь.
   Затем первосвященник обратился лицом к другому лучу пентаграммы, туда, где стоял Манон.
   - И, пройдя лабиринтами подземелий, обретя и оставив роскошь, предстанем же пред вратами Сада Великих Вод, и утвердимся же прочно среди чудес его, и испросим милости у Владыки Вод, и очистимся живительными водами его!
   Произнося это, он подошёл к изваянию Манона и, опустив пальцы в чашу, окропил себя водою. Служители запели другую песнь, и вышли другие служки с чашами полными воды, и обряд повторился с водой.
   - И, пройдя тропами огненными и солнечными, да войдём же мы в пределы Страны Сияния и утвердимся же прочно среди даров её, и испросим милости у хозяйки её, Повелительницы Огня, и примем очищение пламенем её! - Пройдя от Манона к Ашнэ, священник три раза провёл ладонью над огнём, в то время как по средокрестию шло факельное шествие, и служители приобщались к огню, исполняя песнь огня.
   - И взойдём же мы в твердыню Торжества, и утвердимся же прочно в дивных просторах её! И испросим милости у Владыки Ветров, и примем очищение дарами его, вечным вихрем!
   Первосвященник окурил себя ладаном из кадильницы. Вышло шествие с кадильницами, окуривая средокрестие храма.
   Первосвященник же проследовал прямо к бомосу, говоря:
   - И да взойдём мы ко Свету из Тьмы, и да воззовём к Святыне, и да обретём же мы себя во Граде его, что сутью своей подобен Солнцу!
   Орган грянул особо торжественно, и первосвященник, прошествовав вперёд, остановился у подножия чёрно-белых ступеней, между двумя колоннами - чёрной и белой.
   Смолк орган и все звуки в храме. Служители погасили все факелы и светильники, кроме лампад под образами святых и факела, горящего в руке изваяния Ашнэ. Под сводами собора стало почти полностью темно. В этом мраке вдруг оказалось, что от завесы, что скрывает алтарь, исходит свечение: занавес как бы озарён светом изнутри, синяя ткань мерцает таинственно и несколько жутковато.
   - Узрите! - Провозгласил первосвященник в наступившей тишине и темноте, - я приношу плоть мою и кровь мою Тебе, о Единый - ради Владычицы и Матери, отдамся же Небесному Отцу и Матери Предвечной!
   После этих слов он медленно взошёл по чёрно-белым ступеням, остановился перед Завесой, разведя руки в стороны. Раздался вибрирующий звук - Морис не сразу понял, что издаёт его горло первосвященника. Звук был носовой, неопределённый, не согласный и не гласный. Он нарастал, набирая громкость, и служители вторили ему, а следом присоединились и прихожане. Морис, поняв, что надо просто мычать носом, не разжимая губ, тоже влился в общий хор, и скоро звук заполнил весь собор. Тогда первосвященник чуть изменил вибрацию, и звук начал меняться, постепенно из неопределённого согласного переходя в гласный, раскрываясь, разворачиваясь. Сотни голосов вошли в резонанс, и на самой высокой, тонкой ноте Завеса разошлась. Морис увидел алтарь, задрапированный тканью и окружённый пылающими факелами. Во главе алтаря стояла статуя - мощная, приводящая в трепет одною своей позой фигура, в воздетой руке Стоящего было копьё. По обеим сторонам от алтаря стояли две другие статуи, обе женские. Мать Мира, полностью сокрытая под белым покрывалом, с одной стороны, и Владычица, облачённая в яркие пламенные одежды, затканные розами, - с другой. Небесная Мать держала в руке раскрытую книгу. Земная Мать держала ветвь винограда.
   На алтаре же лежал обнажённый меч и стояла большая чаша, сверкающая золотом и самоцветами. Здесь же стояло блюдо, на котором лежал круглый золотистый хлеб.
   Первосвященник вошёл к алтарю и Завеса замкнулась. На мгновение стало тихо, а затем снова раздался голос первосвященника. На сей раз звук начался с тонкого, высокого, невесомого "а", на котором завершилась предыдущая вибрация, и пошёл вниз, закрываясь, тяжелея. Морису было трудно повторять это - он не знал, как следует петь. Завеса вновь раздёрнулась и явила священника, препоясанного мечом, держащего в одной руке чашу, в другой - блюдо с хлебом. Он вышел из алтаря, и занавес снова сошёлся за его спиной. Продолжая петь, первосвященник спустился по ступеням и водрузил блюдо и чашу на бомос, который стоял перед статуей Светоносного. Затем опустился перед бомосом на колени и одновременно закончил вибрацию голосом на том же долгом, полугласном-полусогласном "м", с которого всё началось.
   Морис, потрясённый, всё ещё переживал эту церемонию, а тем временем огни снова вспыхнули, радостно и торжественно заиграл орган. Первосвященник отломил небольшую долю хлеба и выпил вина, развернулся и, благословив прихожан широким жестом, остановился в отдалении.
   Верующие начали один за другим выходить из толпы и подходить сперва поочерёдно к статуям стихийных богов, посыпая себя солью, окропляя водой, водя руками над огнём и окуривая благовониями, а затем - к бомосу, и, поклонившись Светоносному, отламывали хлеба и выпивали немного вина из кубка.
   Толпа выстроилась в очередь. Морис волновался: он не запомнил ни одной формулы. К его счастью, судя по всему, вполне допускалось произносить оные про себя, чем он и воспользовался, когда подошла его очередь и он стал обходить статуи элементалей, стараясь правильно воспроизвести нужную последовательность. Наконец он оказался перед бомосом с блюдом и чашей. Прямо перед ним, над ним возвышалось изваяние пророка, давшего некогда миру полную загадок религию, которая стоила человечеству многих ран и потерь, но в итоге сформировала облик современной цивилизации.
   Представления Мориса о том, кто такой Светоносный, были очень смутны. Тем паче, трактовки разных религий по этому вопросу сильно различались. Канон Церкви Эрендера, основанной в первые века после падения Фейнганы, утверждал, что Светоносный был воплощённым Богом, явившимся миру после падения Фейнганы - то есть, в начале 90-го раиля. Согласно Канону, Бог воплотил себя среди людей, чтобы более не допустить мерзостей Фейнганы, погибшей из-за того, что фейнги были язычниками, звездочётами и занимались магией. Для этого он дал людям священную книгу - Ивет, текст которой был начертан в сорока четырёх кодексах, и основал церковь. Но учение церкви Иветонического Возрождения считало иначе. А именно: Светоносный жил за два раиля до падения Фейнганы, и он был фейнгом и магом. Являлся вовсе не сошедшим с Небес божеством, а простым человеком, который прошёл по пути практик духовного совершенствования и достиг божественного сознания. Иными словами, всё наоборот... Аналогия Светоносного существовала и у ламбитов, которые издревле поклонялись некоему Проводнику - вождю, приведшему их предков через море из гибнущей Фейнганы в Астраану. Ламбитская версия, таким образом, давала третий вариант биографии этой загадочной личности: по ней пророк жил в эпоху падения Фейнганы (то есть, на раиль позже апокрифической версии, но на раиль раньше официальной), в остальном же Проводник один в один похож на эрендерского Светоносного. Даже изображения схожи. Кроме того, существовало множество ересей и сект, согласно которым Светоносный был просто сильным пророком, а также экстрасенсом, посланцем из другого мира, путешественником во времени, инопланетянином...
   Кем бы ни являлся Светоносный - он был самым таинственным из деятелей мировой истории. Кем бы он ни был - сейчас он смотрел на Мориса участливым ликом мраморной статуи.
   Морис хотел обратиться к нему с молитвой. Хотел покаяться в своём неверии. Попытаться поверить. Пообещать исправиться. Попросить. Он пришёл сегодня в храм, чтобы приблизиться к его образу и прошептать:
   "Прости меня. Я никогда в Тебя не верил. Я никогда не молился. Я раскаиваюсь. Только помоги. Прошу Тебя... Услышь меня! Помоги мне!"
   Но теперь, когда он оказался перед образом Светоносного, он не мог выговорить ни вслух, ни мысленно ни одно из этих слов. Зато другая, непрошеная мысль пришла в голову, когда он поглядел на святой, мудрый лик, на вольно простёртые ладони.
   "Кто ты? - Прошептал Морис. - Кто же ты?.."
   Не чувствуя себя достойным, отломил он крошку ритуального хлеба и запил глотком вина из тяжёлой чаши, подняв её обеими руками. Склонился и только тут увидел надпись, выбитую на подножии бомоса. Надпись гласила:
   ПОЗНАЙ СЕБЯ.
  
   Покинув бомос, Морис задумчиво побрёл через неф, разглядывая фрески на колоннах. Орган продолжал играть, очередь двигалась, прихожане один за другим проходили церемонию приобщения к дарам. Вдруг Морис застыл как вкопанный. Потому что на него смотрел доктор О-Монован. Собственной персоной. Морис узнал эти отливающие золотом волосы, эту мягкую улыбку, этот спокойный взгляд глаз цвета нефрита. Необычность ситуации заключалась в том, что знакомое лицо взирало на него с колонны. Это была одна из фресок с изображениями святых. Разумеется, доктор, изображённый на колонне, был одет не в стильный костюм, а в хламиду отшельника эпохи Тёмных Веков, но это было единственным отличием в образе. Даже лик святого был похож на лицо недавнего случайного знакомого - но самым странным было чувство, охватившее Мориса при взгляде на картину. Это было чувство узнавания...
   Морис стал искать глазами, у кого бы спросить имя нарисованного святого, но в этот момент дал сигнал меатрекер. Морис, позабыв про необычную фреску, поспешил к выходу из храма.
   В складках пальто пела скрипка. Выбежав за двери, Морис запустил руку в карман.
   "Пусть его найдут! - Лихорадочно думал он. - Господь, Владычица, Светоносный!"
   Пластинка играющего меатрекера всё никак не давалась в руки - норовила выскользнуть из вспотевших пальцев. Светонсный, Создатель, Владычица... Сердце билось как сумасшедшее.
   - Алло! - Хрипло прокричал он. - Алло! Алло! Морис Эрванд слушает!
   - Здравствуйте. Полиция Анвера. У нас для вас новости...
   Морис затаил дыхание, запрокинув голову в тёмное небо, туда, куда устремлялась торжественная громада собора.
   - Расследование установило факт смерти вашего брата, - сообщил голос полицейского. - Приносим свои соболезнования и...
   Морис с силой швырнул меатрекер в карман. Бросился вниз по ступеням - мимо изваяний, застывших по сторонам, мимо недоумённо оборачивающихся на него прихожан, прочь...
   У подножия соборной лестницы раскинулась арка, украшенная каменной резьбой, изображающей святые деяния. И тут он снова увидел Светоносного, взирающего из камня благостно и мудро. Изваяние стояло перед аркой. Ненавистный образ. Ненавистные руки, простёртые вольно, в жесте радушия, принятия и благословения. Морис застыл как вкопанный, сжимая кулаки.
   - За что? - Прошипел он, глядя на лик, полный тайны. - Если Ты существуешь - скажи, за что?! Я, ничтожный, не понимаю этого!
   Морису было плевать, что думают окружающие его люди. Ему было плевать на их чувства и на то, как они отнесутся к подобной сцене. Ему было плевать даже, вызовут ли они полицию, если он начнёт крушить статую прямо здесь и сейчас. А он хотел это сделать - и, наверное, сделал бы, будь под рукой хоть что-нибудь достаточно тяжёлое. О, да! Он размозжил бы этого каменного идола! Он бы разнёс всё здесь на мелкие кусочки! Возможно, тогда эти "высшие силы" хоть как-то проявили бы себя! Морис поднял остервеневшее лицо к чернильному небу и погрозил кулаком.
   - Да, уничтожь меня! - Крикнул он. - Разрушь меня до основания! Что же Ты медлишь?! Я же ненавижу Тебя!!! О, как я Тебя ненавижу!!! Ублюдок! Где ты был, куда ты смотрел?! Как бы мне хотелось, чтобы Ты существовал! Ведь тогда Ты мог бы услышать, как я Тебя ненавижу - и ненавижу весь этот мир, сотворённый Тобой!!!
   - Сын мой, позволь мне попытаться помочь твоему горю, - раздался рядом негромкий голос. Морис дико оглянулся. То был священник, и Морису захотелось ударить его. Ударить за то, что святой отец не вызывал полицию, не предавал его анафеме, не пытался изгнать. За эту кротость, за это тихое "позволь попытаться помочь". Вокруг кольцом стояла толпа.
   - Провалитесь вы к чёрту! - Заорал Морис и, грубо оттолкнув священника, бросился бежать. - В Шмаару!!! В Шмаару!!!!
   1 день Долгой Ночи, граница Эстерлэнда и Листванны
  
   Тэйсе не ожидал, что так быстро свыкнется с новой обстановкой. Нигде и никогда, даже в тусовке "Землян", его не принимали в свою компанию настолько быстро и радушно, как в лагере патриотов "Национального возрождения". Тут он стал своим с первого вечера, с первой минуты. Его новым друзьям не надо было ничего доказывать, не надо было стараться казаться уверенным в себе, толковым, умным, сильным - они приняли его сразу и безоговорочно. Достаточно было только двух волшебных слов: "Эваш Сюрери ли!"
   Это кагновское приветствие поначалу коробило Тэйсе. Он был гражданином Империи и с детства гордился тем, что родная страна одержала победу над жутким диктатором... Точнее, знал - если бы не было Победы - не было бы вообще никакой родной страны, и мир был бы ужасен... Но, в конце концов, разве по Имперским же законам не имеет каждый человек право на своё мнение, на свою собственную точку зрения? Почитание диктатора Сюрери - такая же точка зрения, как и другие, и она тоже достойна уважения. Так рассуждал Тэйсе, и вскоре приветствие "Эваш Сюрери ли!" вообще перестало вызывать у него какие-либо негативные эмоции. Зато Большой Жёлудь уже к вечеру первого дня стал называть его братом. Сердце Тэйсе трепетало всякий раз, когда он слышал это обращение. "Брат"! Это слово ласкало слух. Удивительное слово, тёплое, надёжное. Слово, которое ему так часто хотелось услышать дома. Слово, которого он никогда не слышал от Мориса. Морис. Брат Морис, который никогда не называл его братом. Всегда называл только по имени...
   - Брат! Иди, подсобишь мне, - раздавался по лагерю звонкий голос кашевара. И Тэйсе улыбался. Пересилив нерешительность, он и сам стал обращаться к другу так же.
   Наконец, к полудню последнего дня месяца Йат лес кончился, и они оказались на высоком гребне каменистого утёса. Далеко внизу в широкой долине блестела река. Её противоположный берег отлого поднимался, заросший лесом, всё выше, а ещё выше и дальше зелёными волнами хвойных лесов громоздились предгорья и отроги. Горный хребет царил за всем этим, туманный и с такого расстояния кажущийся призрачным.
   - Листванна, - произнёс халок с непонятным выражением. - Страна Двенадцати Озёр. Древняя Алория. Лагерем станем здесь.
   Если эта фраза подразумевала восхищение, то Тэйсе смог его разделить только при слове "лагерь". Ему казалось, что сняв рюкзак, он больше не сможет сделать ни единого движения. Но когда он снял рюкзак, после он поставил палатку, уложил вещи, а после отправился с другими готовить дрова.
   Они стали лагерем на утёсе, под сенью деревьев. Тэйсе отправился ловить рыбу с Гагжей и Апажей, а потом тренировался в метании ножей.
   На следующий день восхода не было.
   Халок велел натаскать воды из реки. Пока Тэйсе с ребятами исполняли это поручение, старшие утрамбовали широкую площадку, и теперь лепили снежные комы, катая их по поляне.
   - Что они делают? - Удивлённо спросил Тэйсе.
   - Собираются почтить Юдуна, - ответил Большой Жёлудь. - Это древний бог, настоящий бог, в отличие от всех тех ложных богов, которых навязывает нам церковь.
   Тэйсе порылся в памяти. Он смутно помнил из истории, что Шаржанский Каганат был в своё время языческим государством, не принимающим Канон, из-за чего было немало войн. Шаржа почитали странных богов, называвшихся странными именами, более же всех почитали они Юдуна - Ледяного Зверя.
   - Юдун - таково настоящее имя Зверя, которого каноническая церковь называет именем Йат, - объяснил Большой Жёлудь. - Они называют его Врагом и считают нас демонопоклонниками. Так было испокон веков. О, да! Мы никогда и не отрицали, что наш бог - Враг ихнего бога, этого глупого Светоносного.
   - А почему так получилось? - Спросил Тэйсе. - Ну, что боги враждуют между собой?
   Он не разбирался в религии, но зато разбирался в истории, и помнил, что вражда между богами (и, из-за неё, вражда между народами шаржа и эрров) началась ещё задолго до становления эрендерской цивилизации, во времена Фейнганы.
   - Почему? - Кашевар фыркнул. - Да очень просто. Потому что наши предки испокон веков чтили истинных, исконных богов, богов нашей родной земли, а потом явился этот самозванец и начал учить людей безумным вещам. Он предлагал всем отказаться от поклонения настоящим богам, от угодных им жертвоприношений, от войны, которая веселит их - ради веры в какой-то Свет, который требует приносить в жертву самого себя и любить всех и вся, в том числе своих врагов. Полный бред, да?
   - А-а-а, - протянул Тэйсе. - Ну да, звучит довольно нелепо. Мой папа вот тоже так считал.
   - Вот-вот. Из-за этой нелепости наши предки были вынуждены покинуть родные края, чтобы не жить вместе с последователями этого глупого Светоносного. Они ушли далеко на север и восток... А светопоклонники стали называть их отступниками. Они установили повсюду свою дурацкую религию. Но наш народ сохранил верность исконным богам. Настоящим. В существовании которых можно убедиться каждый день в реальной жизни, потому что наши боги являют себя в имеющих смысл вещах, важных для выживания - в войне, охоте, состязаниях между мужчинами, плодоносности женщин, продолжении рода. Юдун - бог войны. Поэтому он главный, ведь вся жизнь - это борьба, это битва за свой род, свою землю, своих богов - битва с чужими. Юдун - враг всему, что пытается ограничить право силы! Потому он и враг Светоносного. Этот Светоносный слаб и малодушен, не может ни защитить правых, ни покарать преступников. Зато порицает самые естественные вещи - гордость, торжество силы, беспощадность к врагу. Юдун же - господин смелых, свободных и сильных. Он учит нас завоёвывать своё счастье силой тела и остротой ума. Только сильный получает женщину. Сильный получает больше еды. Сильный становится главой рода. Так у зверей, так издревле и у людей - это закон, установленный богами. И другого нет. Сильных, смелых и умных любит Юдун. Слабых, глупых, нерешительных, мягких - не терпит! Не надо бояться его, как светопоклонники. Если ты хочешь настоящей жизни, если тебе нужны не придуманные добродетели, а реальные блага, если ты смел и справедлив, если беспощаден к врагам, если не сомневаешься в своей правоте и готов отстаивать её - Ледяной Повелитель станет твоим богом и покровителем!
   Тэйсе к катанию снега не допустили, и ему оставалось только наблюдать, как, то и дело поливая комы водой, лепят снежную фигуру. Наконец она была готова: огромный белый зверь привстал на задние лапы, хищно вытянув вперёд передние и разведя в стороны мощные перепончатые крылья. Голова, увенчанная, словно диадемой, многочисленными рогами, покоилась на длинной мощной шее, шипастый хвост вился вкруг когтистых лап.
   - Юдун! - Провозгласил халок, остановившись перед фигурой, под взглядами собравшихся вокруг патриотов. - Славься, Юдун! Славься, Повелитель свободных и гордых, Повелитель сильных и смелых! Славься, вожак северных волков и зверей, не знающих света! Вдохни же в нас силу твоей ледяной мощи! Смотри - мы сильны! Мы свободны и смелы! У нас есть всё, чтобы пережить зиму! Возрадуйся! Ибо сегодня мы напоим тебя живой кровью!
   С этими словами халок круто развернулся и простёр руку в направлении Тэйсе. Сердце парня дёрнулось.
   Откуда-то сзади вышли Апажа с Обрыгой, таща стреноженного оленёнка-подростка.
   В руке халока блеснул длинный нож.
   Тэйсе замер. За дни путешествия он уже начал привыкать к мысли, что мясо для еды добывается кем-то из друзей на охоте, но ни разу ещё не видел убийства собственными глазами.
   Животное понимало, что с ним случилась беда: оно в ужасе рвалось из пут и кричало. Огромные тёмные глаза были полны страха. Они уставились прямо на Тэйсе, когда халок, сильной рукой удерживая верёвку, занёс нож.
   - Напейся крови, Повелитель! - Крикнул халок. Рука уверенно, одним движением полоснула по горлу, и трепещущий оленёнок упал на колени перед недвижным ледяным изваянием. Кровь брызнула фонтаном, кропя красным подножие идола, снег и одежду. Тёплые капли упали Тэйсе на лицо, и до него не сразу дошло, что это такое. Он чувствовал слабость в ногах и думал только о том, как бы никто из друзей не заметил его состояние. Пытаясь совладать с собой, он вперил взгляд в ледяную статую. Ледяные глаза смотрели на него, казалось, с насмешкой.
  
   1 день Долгой Ночи, Лабиринт под плато Ламби
  
   Распадок между двумя гребнями наносов, покрытыми зарослями падуба и плюща. Наносы поднимаются высоко к голому срезу базальтовой стены Лиит. Сверху, из распадка, сочится вода источника. В тени распадка притулилась дэгжана - общинная деревня ламбитов.
   С одной стороны - сужающийся рукав ущелья, забирающий круто вверх - по нему несётся ручей. С другой стороны - песчаные дюны. За ними - море. Между - с два десятка пэл, вылепленных из песчаника и глины, с крышами, крытыми живым плющом. Пэлы стоят кругом. Внутри круга - просторный двор. Посреди двора - общинный огонь. У огня - кружится в танце маленький мальчик. Его гибкое тело - тогда ещё детское, не принявшее ещё те обольстительные черты, что будут позже сводить с ума столь многих - извивается, гнётся, вьётся волчком, подлетает вверх и падает на колени в такт ударам тимпанов. Он не видит восторженных глаз односельчан. Он не слышит никаких слов. Он слышит только музыку... Он не замечает того, что его мышцы отвечают на каждую ноту чуть раньше - за полмига до того, как она успевает прозвучать. Но другие внимательные глаза видят это.
   - В тебе есть дух Великого Танцовщика, Мёрэйн, - говорит ему Бешка, общинная ведунья, и чёрные глаза старухи блестят из-под прядей тёмных волос. Всё закончилось. Тимпаны умолкли, и он чувствует опустошённость. Он не думал, что ведунья заговорит с ним и боится отвечать ей: он уже приходил на порог её пэлы, чтобы просить...
   - Приходи ко мне ночью, как взойдёт Богиня Грёз, - говорит старуха.
   Мальчик смотрит во все глаза, он не осмеливается поверить, что тихие слова - не игра его воображения, выдавшего желаемое за действительное.
   - Так я буду ведуном? - шепчет он наконец - не то вопросительно, не то утвердительно.
   - Ты хорошо танцуешь, - слышит он слова ведуньи.
  
   - Я хорошо танцую. - Пробормотал Мёрэйн. - А тот, кто хорошо танцует, не может не пройти через Лабиринт.
   Свет факелов за спиной померк очень быстро, растворившись в темноте, а после того, как туннель сделал поворот, и вовсе исчез. Мёрэйна объяла кромешная тьма подземелья. На обычное человеческое зрение полагаться больше не приходилось, поэтому он переместил сознание в Сэйд. Абсолютная чернота сразу сменилась мягким сумраком. Там, где физические глаза человека не могут видеть, зрение сэйдама различает предметы по сэйдамическому сиянию. Сэйдам видит не глазами, а всем своим телом - так что обзор Мёрэйна сразу расширился на 360 градусов. Слабое сияние жизни исходило от стен туннеля, сгустками клубилось в некоторых местах: вот здесь не так давно проходил гонец с форта, он оставил в туннеле след своих беспокойных мыслей, и воздух помнит тепло его дыхания; а там во мраке затаилась семья летучих мышей - биение их жизни излучает довольно много мягко сияющих сгустков; вот старый след проползшего по своим делам обитателя подземелий; а вот след куда более древний, едва уловимый, еле теплящийся... След тех, кто жил здесь очень и очень давно. Тех, кто построил этот Лабиринт, вырубил в толще базальтовых пород плоскогорья эти туннели.
   В сглаживающем все очертания сумраке Мёрэйн видел пол и стены туннеля, облицованные гладкими чёрными плитами, бесчисленные арки, ведущие в боковые коридоры, залы и системы залов, поднимающиеся куда-то вверх, ныряющие вниз, во тьму, и изгибающиеся под разными углами аппарели. Сам туннель постоянно ветвился, извивался, в одних местах проходил через системы залов, в других выходил на балконы над пропастью, уходящей вниз на ярусы и ярусы... Без света или способности видеть в Сэйде здесь невозможно было бы не только найти нужную дорогу, но и вообще уцелеть, не врезавшись в какую-нибудь стену, не сверзившись с края обрыва или с какой-нибудь лихо закрученной аппарели, спиральной лентой соединяющей ярусы. Человек, конечно, мог бы зажечь фары дикратата - но здесь, в Лабиринте, лучше этого не делать, особенно сейчас, после того, что сообщил мастер Ёнсэ. Те, кто не переносит света, очень болезненно реагируют на фары, фонари и светильники, и даже когда они спокойны, скользящий по Лабиринту со светом человек может вызвать у них желание напасть. Если же они раздражены - использование света может стать приговором неосторожному путнику. Неприметным, вздумавшим путешествовать Тёмной Дорогой, ничего не остаётся, кроме как рисковать.
   Мёрэйн знал из памяти некоторых Стражей, что чувствует человек, скользящий по туннелям на открытой, ничем не защищённой доске дикратата, когда резкий свет фар выхватывает небольшой отрезок дороги впереди и растерянно мечется по стенам на поворотах. А затылком ощущаешь присутствие чего-то чужого и скользкого - за спиной, позади, в темноте. И хочется орать от ужаса, когда над головой, за пределами досягаемости света фар, проносится что-то стремительное, поднимая ветер бесшумными птерами - кожистыми отростками, заменяющими крылья обитателям Тени... Ни один человек (по крайней мере, из тех, кто вернулся из Лабиринта живым и способным рассказать об этом) не видел облика тех существ, которые обитают в туннелях: эти создания держатся так, чтобы не попадать в освещённые места, так что рассказы бойцов Стражи сводились к описанию ощущения присутствия, порывам подземного ветра и изредка - промельку комка ожившей тьмы на изгибе поворота, у края поля зрения. Многие парни думали, что существа Лабиринта вызывают такой страх именно потому, что прячутся в темноте, не давая возможности их увидеть. Мёрэйн знал, что всё наоборот - людям очень повезло, что они не представляют, как выглядят эти создания.
   В первый раз присутствие живой тьмы Мёрэйн почувствовал на второй нисходящей "моронской лестнице" - эта витая аппарель гигантской спиралью спускалась на многие уровни в глубину, в недра плато. Скользить по аппарелям сложно: когда-то давно их строили мороны, и строили под себя. Эти существа, не выносящие ступеней и уступов, легко скользят по наклонным плоскостям на своих птерах, и чем сильнее угол наклона, тем им комфортнее. Человек способен передвигаться по их аппарелям только на дикрататной доске, и это довольно рискованное занятие. В некоторых мирах у людей модны велосипеды - такие двухколёсные механические устройства для передвижения. Так вот, спуск по аппарели на дикратате примерно похож на то, как если съезжать на велосипеде по крутой винтовой лестнице.
   Мёрэйн сосредоточенно регулировал скорость скользящего вниз дикратата, то и дело норовящего понестись под уклон. Аппарель всё время закручивалась винтом, и всё, что было видно впереди - это изгиб спуска, исчезающего за поворотом. Снизу дышало холодом и глубинным, ледяным мраком. В какой- то момент Мёрэйн почувствовал присутствие - там, где он только что был, сзади, мелькнуло на сгибе подъёма аппарели нечто тёмное, пластичное, живое. Мёрэйн почувствовал, как дохнуло злобой и тревогой. Это было близко... Необычайно близко к базе. Обычно они не заглядывают так высоко на верхние ярусы. И не подходят к тем местам, где живут люди.
   Когда же аппарель наконец закончилась, выведя его в один из коридоров нижнего яруса, Мёрэйн увидел их - комки слизи разной формы и размера, перетеканием перемещающиеся по стенам и полу туннеля, щупальца, извивающиеся из глубины боковых ответвлений, игольчатые тела гигантских многоножек, упругими петлями вьющиеся по влажному полу. Под высоким сводом бесшумно скользили теневые птеродактили - существа с голыми головами и шеями, отдалённо напоминающими змеиные, с кожистыми крыльями и когтями длиной с половину локтя Мёрэйна. Несколько гигантских фараманифер, метаморфно перетекая по стенам и полу, подбирались к нему. Мёрэйн почувствовал смятение. Безотчётный страх и ярость. Негодование на необходимость испытывать такие чувства и порождённое этим негодованием желание причинять боль.
   Что-то было не так. Существа были взбудоражены. Возбуждены чрезмерно. Влажный воздух подземных коридоров был наэлектризован паникой и агрессией.
   Мёрэйн осторожно скользнул на уровень выше, в Сиайн. Воздух пещеры наполнился живым светом, а эмоции окружающих существ прорисовались отчётливее. Мёрэйн осторожно прикоснулся к сознанию каждого из них. Так человек прикасается к растревоженной лошади. Но вместо привычного контакта он встретил слепую ярость и тревогу. Такого не бывало на его памяти...
   Самое худшее, что можно сделать в Лабиринте - запаниковать. Обитателям Тени бесполезно сопротивляться: при чувстве опасности их организм вырабатывает гормоны, придающие их телу смертоносную силу и энергию. От природы намного сильнее и ловчее человека, они в этих подземельях бессчетны. Вызывать их ярость попытками борьбы или, тем паче, нанесением вреда их сородичам - заведомо подписать себе смертный приговор. Каждый, кто сталкивался с Теневыми формами жизни, знает: единственное, что может обезопасить - это дружелюбный настрой и уверенность в себе. Обычно Неприметные прибегали в таких случаях к техникам медитации. В схватках с ожившим мраком выживали лишь немногие воины, сумевшие под конец подавить в себе страх и инстинкт самозащиты. Те же, кто поддавался ужасу, не возвращались. И самой страшной бывала гибель тех, кто пытался защитить свою жизнь, применяя против существ из Лабиринта оружие.
   - Ребята, ребята, всё хорошо, - приговаривал Мёрэйн, осторожно продвигаясь вперёд. - Вы же отлично меня знаете. Всё в полном порядке, нет никаких причин для волнения, честное слово. Красавчики вы мои...
   Сгустки живой тьмы неохотно растекались с пути, обступая дикратат со всех сторон и смыкаясь сзади...
   Мёрэйн считал знакомые повороты. Краем сознания он отмечал, что теневые птеродактили порой близки к тому, чтобы броситься на его дикратат. Он чувствовал, как ярость и агрессия, затопившая подземелье, закрадывается в его сознание, входит, как отравленный воздух в лёгкие. В голове поползли непрошеные мысли - внезапно вспомнились образы из злосчастной рефлекторной игры. И встали в памяти очень ярко. Слишком реально. Особенно то чувство, которое он испытал, находясь в рефлекторной реальности: из этого мира не вырваться. Этот мир не отпустит. Не существует ничего, кроме этого мира.
   Ему стало не по себе. Как это было знакомо, как похоже на кое-что из памяти... И память, которая там, в освещённых местах, не давала о себе знать, тотчас шевельнулась в душе, будя давно забытые картины...
   Дикратат двигался сквозь живую тьму, и существа расползались, уступая ему дорогу, крайне неохотно. Мёрэйну и раньше не раз доводилось замечать: когда они встревожены, когда их страх и злоба клубятся вокруг тебя - в голову начинают лезть ужасные мысли. Только чёткий самоконтроль может спасти. Уже бывало, что в Лабиринте ему вдруг вспоминались его жизни в Нижних мирах, казалось бы, хорошо забытые. Но никогда прежде это не бывало так ярко, так остро и мучительно, как сейчас.
   Он поднял голову и с улыбкой обвёл взглядом существ. Ползучая тьма вокруг замерла. Краем сознания Мёрэйн уловил, как меняется настроение в пещере. Он коснулся пальцами Звезды на груди. Почувствовал, как она откликнулась. И, словно эхо, отозвались на прикосновение ещё семь. Семь душ коснулись души Мёрэйна, и он широко улыбнулся - уже не для того, чтобы продемонстрировать дружелюбие, а просто от счастья. Он прекрасно помнил миры, которые были темнее и страшнее этого туннеля. И он когда-то прошёл их все. А ведь там у него не было вот этого - самого главного ощущения - чувства, которое испытываешь, когда на прикосновение к твоей Звезде откликаются ещё семь. Когда ты знаешь - в любую минуту все остальные окажутся рядом. И сделают ради тебя почти всё. Как и ты ради них.
   Он удержал в сознании эту мысль. Посмаковал её. И услышал Музыку.
   Главное - не сбиться с ритма. Не оступиться.
   Тело послушалось. Оно вняло музыке и пошло за нею.
   Миг, другой... И существа дрогнули, как один живой организм. Они задвигались, запульсировали. В едином ритме. В такт.
   Тело вилось и вращалось в танце. В нежном сумраке Сэйда вспыхивали и гасли выплески эмоций, обвивая его шлейфом из потока светящихся пузырьков. Тьма вокруг пришла в движение. Перетекая, существа затанцевали вокруг. Струились волны их эмоций, движущиеся в такт дыханию Мёрэйна, в такт музыке, звучащей в его сознании. Высоко над головой теневые птеродактили облепили свод пещеры, они раскачивались, не сводя с Мёрэйна инфракрасного взгляда.
   Мёрэйн остановился только тогда, когда извивающиеся тела, пульсирующие вокруг него, полностью налились светом. В Лабиринте волнами расходились радость и умиротворение. Тогда он позволил себе снова стать на дикратат. Вцепился в рулевую вилку. И продолжил свой путь.
  
   1 день Долгой Ночи, форт Гира Моона, Мыс Ветров
  
   Мастер Стражи мрачно теребил стило. Перед ним лежала мягкая пластинка розовой глины, она была девственно чиста. Конечно, таблички были формальностью - ныне, в век меатехнологий, у Неприметных существовали более быстрые способы оповестить подконтрольные органы о приказе. И всё же мастер Гоода, как и многие поколения Мастеров Стражи до него, сидел над глиняной табличкой, на которую следует нанести иероглифы - знаки, унаследованные ламбитами от их предков - фейнгов. Вот только делать это ему совсем не хотелось.
   Этот меари окончательно сошёл с ума. Перерыть все эрендерские суда, чтобы изъять какую-то игровую программу! Да представляет ли он, во что службам обойдётся эта нелепая, непонятно чем продиктованная прихоть! Необходимо будет обыскать каждого эрендерского моряка, конфисковать и проверить каждый меатрекер, а самое главное - и самих людей подвергнуть меаграфии, всех поголовно! И это сейчас, когда в Марке хизз знает что творится, и все стоят на голове из-за этой истории с делитером! Нет, этот орденский ведун точно свихнулся.
   Мысли о Мёрэйне были для Мастера Стражи как зубная боль. Этот нелюдь с глазами Посвященного, ужимками мальчишки и внешностью инкуба отравлял своим присутствием на форте всё существование Гооды. Причём старик не мог бы объяснить даже самому себе, что именно он чувствует к фортовому духовнику.
   Когда-то, много лет назад, когда Гоода был ребёнком, он мечтал стать ведуном. Жадно, мучительно следил он за тем, что делает и как говорит общинный ведун его деревни. Когда тот пел заклинательные песни и благословлял землю перед севом, и водил руками над уловом - он не сводил с него глаз. Когда тот плясал под музыку тимпанов в дни праздника, мальчик Гоода пил этот танец восторженными глазами. Однажды он набрался храбрости и пришёл к крохотной пэле, ютившейся между скал на отшибе, в стороне от всех прочих жилищ дэгжаны. Он долго готовился к этому разговору. Он понимал, что придётся доказывать, что достоин быть учеником ведуна. Он собирался просить, умолять, ждал каких-нибудь каверзных вопросов или испытаний... Но ничего такого не случилось. Ведун просто грубо прогнал его с порога без всяких объяснений, и мальчик ушёл от уединённой пэлы, как побитая собака.
   Много позже, уже будучи в летах, уже став комендантом одной из баз Неприметной Стражи и получив возможность узнавать такие вещи, о которых простой люд и не подозревает, Гоода узнал, что абсолютно все ведуны в первый раз всегда прогоняют того, кто приходит проситься в ученики. Лишь очень немногие юноши и девушки осмеливаются прийти к ведуну во второй раз, и тогда их ждут уже другие, куда более сложные испытания. Значит, каждый ведун - это тот, кто нашёл в себе силы прийти и попроситься снова, будучи с позором изгнан с порога. Кто не видел для себя иного предназначения, кроме как быть жрецом, и потому не поверил в то, что лишён дарования, готовый ломиться в запертые двери - но стать тем, кем ему назначено! А вот он, Гоода, не вернулся. Ему было не дано...
   Мастер Стражи сжал губы, вспомнив вэддана Мёрэйна, идущего по галерее форта. Поступь у ведуна мягкая - словно шаг пятнистого кота с гор. Красивое тело гибко откликается на каждый звук, и в каждом обычном движении - танец. Непостижимый, неумолимый танец, танец, способный свести с ума, растопить душу... Черты ведуна обворожительны и бесстрастны. Лицо ведуна безмятежно, словно вычеканено. Глаза ведуна синие, ясные, кристально чистые, и видят они не то, что видят глаза смертных... Взгляд его проникает в самую душу. Открывает всё - и прежнее, и нынешнее, распознаёт всё - все слабости, всю кривизну... Никуда от него не скрыться.
   Мастер Гоода взял глиняную табличку и с размаху швырнул её о стену кельи.
  
   3 день Долгой Ночи, Листванна
  
   На следующий день Долгой Ночи отряд спустился в долину, по которой текла широкая и бурная река. То был Альнаика - Белый Страж Листванны, и именно на его берегах свершилась одна из самых грандиозных и гибельных битв Великой Войны. Тэйсе со странным, смешанным чувством взирал на заснеженные берега, которые когда-то оглашались рёвом труб и словами приказов...
   А отряд двигался всё дальше на север. По долине Альнаики, вверх, к верховьям реки. Они обходили селения и останавливались в лесу, в теснинах среди скал, на дне оврагов.
   - А, читаешь книгу кагана! - Прошептал Большой Жёлудь, проснувшись среди ночи и увидев друга с фонариком и рукописью. - Ну, каково?
   - Впечатляюще, - уклончиво сказал Тэйсе.
   - Вот! - Ликующим шёпотом отозвался кашевар. - Он у нас гений, скажи? Всю правду людям открыл...
   Тэйсе подавил вздох. В мыслях отрывки из любимых в детстве книг, исторических хроник путались с рассуждениями кагана. Перед глазами вставали кровавые картины...
   - Скажи, - прошептал Тэйсе. - А почему его называют Великим Зверем? Ну, Сюрери?
   - Как? - удивился Большой Жёлудь. - Ты разве не знаешь?
   - Я же жил в Анвере, - смутился Тэйсе. - Там не принято говорить о таких вещах.
   - Бедняга, - посочувствовал Большой Жёлудь. - Ничего-то ты не знаешь. Но не беда. Это хорошо, что ты пришёл к нам. Это была судьба и воля богов, что они к нам тебя привели, я вот в это верю. Ну так знай, что Вождь и был сам бог Юдун. Это Юдун явился в его обличии, чтобы покарать мерзавцев и объединить наш народ! Ты знаешь легенду о Предельном Зле?
   - Нет, - прошептал Тэйсе. За тканевыми стенками палатки плыла ночь - одна из морозных, леденящих бесконечных ночей Долгой Ночи, когда невозможно и вспомнить о восходе солнца...
   - Когда люди совершают предельное зло - приходит Юдун и воцаряется в мире людей. Так и было во времена Вождя. Эрендер тогда погряз в крови и смуте, всё по вине треклятой церкви этого мерзкого Светоносного. Были пытки, инквизиция... Войны против неверных. Много несправедливости творилось.
   - Ага, - Тэйсе по книгам знал, что творилось во времена поздней Эпохи Раскола. - А что было Предельным Злом?
   - Предельным Злом было то, что церковь и государство оклеветали великого праведника из-за денег и власти и казнили его как преступника. - сказал Большой Жёлудь. - Это было страшное дело, боги такого не прощают... И тогда Вождь наш призвал Юдуна, чтобы Юдун дал ему силу совершить месть и восстановить справедливость. И Юдун вошёл в него. Юдун долго ждал того, кто призовёт его - ведь шаржанский народ, его народ, очень страдал в то время. Так что он с радостью явился, чтобы покарать всех этих преступников - все эти "светоносные" церкви, все эти эрранские страны, потонувшие во лжи. Он потопил их в крови! Они получили своё - пусть даже потом они одержали верх над этим подлинным величием силы. Всё равно, они получили своё, Кагна заставила их трепетать, так, что они до сих пор не могут вспоминать о войне без ужаса! И пока этот ужас жив - наше дело не умрёт! Мы никогда не забудем, что они одолели Кагну только ценой предательства человеческой природы ради мерзкой идеологии Чужих, отказа от своей крови, от нации, от своих корней, ценой кастратного объединения в безнациональное нечто, потому что одолеть воистину сильного они могли только так!
   Кашевар так распалился, что смог уняться лишь тогда, когда проснувшийся Гагжа сунул кулак ему под рёбра, намекая, что его яростный шёпот мешает спать.
   Тэйсе погрузился в чтение, и книга являла своими рассуждениями продолжение разговора.
   Диктатор Сюрери был не величайшим злодеем в истории, а неоценённым благодетелем людей, победа Империи в Великой Войне была следствием мирового заговора Чужих рас, которые стремятся поработить человечество. Сюрери стремился покончить с мировым злом раз и навсегда, построив идеальное общество. Он хотел, чтобы люди жили так, как положено, как нормально - без всяческих отклонений, извращений, своих собственных мнений и пустых фантазий, которые развращают государство, приводят к неминуемому злу и отвлекают от строительства светлого будущего. Он бы обязательно построил это светлое будущее, избавив человечество от всех уродливых, ненормальных, извращённых элементов, и прежде всего от ламбитов - испорченной нации, не имеющей права занимать место под солнцем. Он бы сделал человечество великой расой - такой, которая наконец выкинула бы прочь с планеты всех Чужих. А ещё лучше - заставила бы их служить себе. Человек стал бы властелином этой планеты! Всей звёздной системы! Всей Вселенной! Человек стал бы повелевать всем и использовать всё, что только есть в природе! Всё! Всё! Всё!!!
   Уйти? Только потому, что он всегда верил в Империю, всегда восхищался имперцами, всегда боготворил Эст-Эббера? Тэйсе вспоминал любимые истории своего детства.
   Вот лорд Эст-Эббер, смертельно раненый, поёт в гуще битвы. Он поёт старинную таррэнскую боевую песню - и, выхватив у полкового музыканта трубу, начинает играть. И тут происходит чудо. Потерявшие надежду солдаты подхватывают знакомый мотив и, вместо того, чтобы бежать, бросаются на врага... Они грозно ревут, они идут - туда, куда идти противится всё живое, всё звериное в человеке, где восстаёт против древнейший инстинкт самосохранения, где невозможно, немыслимо выжить... Но - "Главное - не выжить. Главное - победить". И он играет музыку, летя вперёд, не обращая внимание на новые и новые раны, в него стреляют, его ранят ещё и ещё, его убивают, а он продолжает играть музыку, и слыша её, бойцы творят невозможное. Он истекает кровью - но продолжает играть, кажется, что простой смертный человек не может такое вынести... А вдали в ответ уже поют трубы подходящей армии Императора! Они выстояли. Они удержали. И кулак Кагны наконец-то теряет твёрдость...
   Когда Тэйсе был младше, он, насмотревшись кино и начитавшись книг, мог подолгу придумывать альтернативные концовки. Вот он вытаскивает истекающего кровью Эст-Эббера из гущи боя... Спасает ему жизнь... В его мечтах погибший Таррэнец всегда оставался в живых. Его мечты, мечты мальчишки, родившегося спустя много лет после смерти легендарного героя, исправляли неправильно закончившуюся историю. Кумир ведь должен был увидеть Победу. Узреть Триуфальное Шествие своего друга, Императора. Тэйсе очень хорошо представлял Эст-Эббера по многочисленным портретам: невысокий рост, крепкое сложение, лицо, которое всегда казалось много младше своих лет, чёрные с сединой пряди волос, прямой взгляд тёмно-голубых глаз...
   Теперь что же? Он должен предать его?
   Но так ли уж это важно? Разве важнее, чем дружба? Эст-Эббер жил бог знает когда. Ещё неизвестно, каким он был на самом деле. В реальности он никогда не смог бы стать другом Тэйсе. В отличие от Большого Жёлудя и Гагжи, с которыми он, Тэйсе, делит еду и палатку. В реальности Эст-Эббер не имеет к Тэйсе никакого отношения... В отличие от отряда, с которым теперь связана его судьба, в отличие от халока, который заботится о нём.
   Куда он отправится без них? Он теперь даже не представляет, где находится, и наверняка пропадёт один в лесу. А что его ждёт в городе? Всеобщее презрение и Монадер...
   Ему нравится здесь, в Кагне, с этими людьми, которые приняли его как своего. Ему бы хотелось, чтобы они действительно принимали его как своего. Ему бы хотелось стать одним из их круга. Но он никогда не станет здесь своим, если даст понять, что симпатизирует имперцам в Войне... Однако ведь можно и не давать этого понять, ведь так? Можно просто молчать и улыбаться...
   Тэйсе лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию спящих ребят. С некоторой точки зрения рассуждения кагана можно понять. По крайней мере, он же не воспевает зло - он просто говорит, что Сюрери, которого все считают злодеем, злодеем не являлся, а был движим желанием построить идеальное общество - то есть, хотел добра. И каган, восхищаясь личностью диктатора, восхищается не злом, а добром - то есть, теми добрыми побуждениями, которыми был движим Сюрери... Тэйсе лежал во мраке палатки и думал, что со многим, о чём говорит каган, можно согласиться. По крайней мере, доводы он приводит очень веско, с ними не поспоришь.
   Он не заметил, как провалился в сон, и ему снился лорд Эст-Эббер. Взгляд его синих глаз был пронзительным и печальным.
   3 день Долгой Ночи, Лабиринт под плато Ламби
  
   Мёрэйну снился мальчик, читающий отравленную книгу. Страницы книги были политы ядом, и мальчик в глубине души знал об этом, но продолжал перелистывать их, а яд втекал всё глубже сквозь кожу, отравляя его кровь. Мёрэйн видел и чувствовал, как отрава разливается по организму мальчика - но сделать ничего не мог... Он был далеко и смотрел со стороны. Податливое сознание фараманиферы подало сигнал: слишком много негатива. Сонные мысли послушались. Переключились.
   Очень приятно спать в объятиях дружелюбно настроенной фараманиферы. Бесформенная, мягкая, скользкая и упругая масса ортопедически обтекает тело, повторяя все его изгибы, гладит, ласкает кожу, пульсирует в такт твоему дыханию...
   Подземные существа сопровождали Мёрэйна всю дорогу, но теперь они излучали радостный интерес и удовольствие от его присутствия. С этим всё пополняющимся эскортом он достиг той части Лабиринта, где подземный город моронов уходил глубоко в недра плато, ныряя под ложе Большого хариусного озера. Туннели шли у самых корней плоскогорья, а то и уходили ниже. Здесь отовсюду сочилась вода: с потолка падали тяжёлые капли, стены были влажными, по полу струились ручейки. Рукотворный моронский лабиринт с ровными, геометрическими туннелями из отшлифованного базальта здесь то и дело соединялся с природными пещерами: путь иногда шёл через сводчатые гроты с колоннами сталактитов и сталагмитов, огибал подземные озёра, проходил по карнизам над стремительной подземной рекой. В паре мест перебирался через реку по узким мостам, вырубленным из камня - дело рук моронов. В других случаях - по верёвочным лестницам, сплетённым Неприметными. На таких переправах приходилось ползти, закрепив тяжёлый дикратат на спине, и канаты покачивались над расщелиной при каждом движении. Миновав очередную верёвочную лестницу - если он правильно помнил, последнюю, - Мёрэйн остановился на отдых. Сводчатая пещера, мерцающая энергетическими сгустками в сумраке Сэйда, была небольшой, уютной. Внизу глухо рокотали воды подземной реки. Хорошее место для отдыха: рядом с водой Мёрэйн чувствовал себя намного увереннее. Дух воды - клубящийся серебристый сгусток - перетекал в пространстве, то слегка прикасаясь к нему, то мелькая поодаль. Завернувшись в парку, Мёрэйн растянулся на влажном камне, нависающем над стремительным тёмным потоком. Фараманиферы сперва подползли, устроившись рядом, а затем облепили его, обтекли своими телами, вобрав в себя так, что оставили лишь возможность дышать. Пальцы Мёрэйна, утонувшие в мягкой, скользкой, постоянно меняющей форму массе, гладили это нечто, не разбирая уже, какому именно из существ достаётся ласка: фараманиферы, когда соприкасаются, могут сливаться друг с другом, и бывает сложно определить, где заканчивается одно и начинается другое тело. Они затекли под его одежду и пульсировали, гладя кожу и делая лёгкий массаж, безошибочно угадывая энергетические точки, пока он не уснул. Проснувшись, он был бодр и полностью готов продолжать путь.
  
   Эмокабэ, подземная база, прорубленная в срезе утёсов Магуру, издревле обозначала южный рубеж Ламби и была форпостом особого режима. Ламбитским властям известно: стоит людям выкинуть что-нибудь не то вблизи Границы - и человечество может дорого поплатиться за невежество. Ламби не нужны проблемы с Соседями. Поэтому Эмокабэ всегда была, попросту говоря, базой церберов. Бдительная охрана подступов к Границе - вот единственное, что волновало воинов, служивших там, на этом отрезанном от всего остального человеческого мира объекте на грани Пустоши. Превыше всего на Эмокабэ ценилась чёткость и дисциплина.
   Здесь подземный ход, ведущий из главного Лабиринта, выводит в большую и разветвлённую пещеру. В те времена, когда Лабиринтом владели прежние хозяева, они использовали эту часть своего подземного города для приёмов своих гостей и соседей - каладэ. Целый подземный город каменных комнат, залов, складов, лестниц и коридоров - вот что представляет собой эта база Неприметной Стражи. От большого Лабиринта её отделяют несколько герметичных ворот и два поста часовых. Сейчас постов оказалось четыре, а Мёрэйну пришлось несколько раз повторить своё имя, чтобы все двери открылись перед ним (отворять их Словом было бы верхом невежливости по отношению к руководству чужой базы). Только оказавшись внутри, на территории подземного города Неприметных, Мёрэйн позволил себе расслабиться.
   Настроение на базе оказалось мрачным, как сама Ночь Скорби.
   Когда несколько дней назад в Лабиринте нашли труп отправленного на Мыс Ветров гонца, поначалу в Эмокабэ решили, что это обычный несчастный случай. Но следующий посланный гонец тоже не вернулся... Он был найден задушенным фараманиферой: текучая масса существа обволокла его, вползла в дыхательные органы и лишила возможности дышать. Группа, отправленная на поиски, вернулась частично и в невменяемом состоянии. Их спутников терзали и душили у них на глазах. Только благодаря мудрости и таланту командующего, его большому опыту в медитации и техниках самоконтроля, некоторым из них удалось спастись. Это произошло чуть больше пары суток назад - в то время, когда Мёрэйн входил в туннели с восточной стороны.
   - Ты прибыл как раз к погребению, - сказал комендант базы Эмокабэ. - Вэддан Омери готовит обряд наверху, на озере. Отдохни в келье, которую мы приготовили для тебя, и поднимайся наверх к закату.
   Мёрэйн когда-то хорошо знал расположение уровней, залов, переходов и лестниц базы Эмокабэ, но всё равно бы заплутал здесь, если бы не меарийское зрение. Из кельи - одного из жилых каменных мешков базы - нужно было пройти длинной вереницей подземных коридоров и залов, перейти по мосту подземный поток, выбраться на винтовую лестницу, вьющуюся в теле скалы и несколько раз выныривающую наружу, где чёрная базальтовая стена Лиит отвесно обрывается на километры вниз и с неё, грохоча, срывается водопад. Лестница извивалась над пропастью, ныряла под водопад, снова уходила в скальные недра туннелей. Наконец она вышла на поверхность плато, в глубокий, узкий распадок, по дну которого бежал один из потоков, чуть дальше срывающийся с обрыва одним из многочисленных рукавов водопада. Пройдя вверх по течению ручья, Мёрэйн выбрался из оврага незадолго до заката. Здесь, в южных землях, Долгая Ночь не была полярной ночью - просто на несколько дней в году ночь становилась намного длиннее дня.
   В три стороны расстилалось плоскогорье - южные равнины Ламби, на западе очерченные еле видной, дымчатой цепью гор. На востоке, очень далеко, почти за горизонтом, еле угадывалось море. К северу равнина простиралась без края, ярко-лиловая от коротких зимних трав, с багровыми проплешинами там, где наружу выходила порода. Здесь, на юге, снег никогда не выпадал. В зарослях тростников терялись берега широкого озера, вспухшего по сезону дождей. Гладь озера тянулась на север, к горизонту, в резких красках зари на ней чернели очертания плоских островов и островков. Трава была ещё мокрой от прошедшего недавно дождя.
   Гарнизон базы во главе с комендантом собрался на берегу, на одном из длинных скальных языков, протянувшихся в воду. Неприметные полукольцом окружили найнат - квадратный настил, сложенный из двух брёвен плавника, нескольких жердей и пары тростниковых циновок, покрытых сверху соломой. Ещё одна жердь была укреплена посередине, к ней прилажен плетёный из тростника парус. На соломе лежали три изуродованных тела. Три сэйдама стояли над найнатом - аккуратно, так, чтобы не касаться живых из плоти и крови. Почувствовав, что Мёрэйн может воспринимать их, они поклонились ему и потекли, переливаясь, ближе - чтобы коснуться, чтобы поведать о своей боли, о своих предсмертных страхах. Мёрэйн сделал запрещающий жест рукой. Сэйдамам, оставшимся без тела, особенно если это произошло в результате насильственной смерти, только дай волю - прицепятся, пытаясь прилепиться к живому, продлить иллюзию жизни. Нельзя позволять им это.
   Вэддан Омери, престарелый седовласый ведун в ассари под цвет озёрной воды, стоял на коленях на найнатом. Мёрэйн молча присоединился к провожающим, и вэддан запел прощальную песнь, называя имена погибших и перечисляя их деяния. После ему подали факел, и он зажёг солому с четырёх углов. Найнат столкнули в воду, и ветер, уносящий к северо-западу ушедший дождь, подхватил его, потянул. Сэйдамы погибших стражей, оставшиеся на берегу, тоскливо и удивлённо смотрели на то, как разгорающийся огонь начинает пожирать их тела.
   Вэддан Омери обратился к богам:
   - О, Данна, Манон, Ашнэ и Аллу! Вы дали тела нашим возлюбленным друзьям, создав плоть, которой облеклись они, явившись в этом царстве! И ныне возьмите же обратно то, что дали, с благодарностью возвращаем данное в долг! Ты, Данна, дала кожу, и мясо, и кости - прими же кости, и мясо, и кожу плотью древа твоего! Ты, Манон, дал кровь, дал влагу тела, дал истому и слёзы. Так прими кровь, и влагу тела, и истому, и слёзы глубиной пучины твоей! Ты, Ашнэ, запалила сердце огнём - так прими сердце в пламени твоём! Ты, Аллу, дал дыхание и вдохновение, и мысли полёт - так прими вздох последний и мысль последнюю дымом на ветра твои! На ветра твои, Аллу, в пламя твоё, Ашнэ, в пучину твою, Манон, в недра твои, Данна - возвращается плоть! Возьмите!
   Найнат, гонимый ветром, далеко отошёл от берега по рябистой глади. Пылающим костром по воде плыл он к горизонту, вдогон дождевым облакам. Дым застилал жёлто-свинцовый край неба с косыми линиями дождя. Во мгле на западе стояло низкое солнце, и его багровый свет лился по озеру. У вэддана Омери был большой опыт: найнат прогорел как раз тогда, когда солнце угасло за хребтом далёких красных гор, и ведун, воздев руки, громко запел:
   - Наииин! Наиин! Наииинэээ! Перевозчик, прими тех, кто идёт к берегам твоим! Перевозчик, посмотри: они уже здесь! Наин! Не оставь! Наин! Прими в ладью тех, кто ищет путь сегодня ночью. Наин, ночь темна, и трудно найти дорогу. Наин, Перевозчик, с очами бездонными, как небо и море! Наин, о Знающий Путь, о ведающий Тёмный Лик Матери, о стоящий пред Светлым Ликом Её! Наин, ты, снявший с очей Её покровы! Прошу тебя, о Наин, именем, что не произносят губы и сердца не ведают! Наин, прошу тебя именами иными, что знаешь ты! Наин, возьми на борт странников! Правь ладью, Перевозчик - по Великой Реке! По Тёмной реке, по мёртвой реке, подземной, тайной! Наинэ! О, Наинэ!...
   Неприметные, взявшись за руки и покачиваясь в такт этой песне, молились. А Мёрэйн смотрел в Сэйде, как рассыпаются серебристым дымом три сэйдама, стоявшие поодаль от живых. Наин услышал молитву вэддана Омери. Наин всегда слышит и всегда приходит, когда обряд совершён правильно, и уводит истинную сущность - ти - из этой жизни - дальше по большому пути.
   Очень важно, чтобы душа, разрешённая от тела, ушла путём Наина. Мёрэйн, впрочем, не любил многозначное слово "душа". Ибо "душой" несведущие люди часто называют сэйдам, а то и вовсе не вкладывают в это слово конкретный смысл. Сам он обычно слово "душа" использовал применительно ко всей информационной сумме человека. Вот только если сэйдам - это информационный след лишь одной, конкретной личности, то ти - это истинное я, остающееся и после смерти физического тела, и после распада сэйдама. Лишь тогда ти может выбрать новый путь и воплотиться в новом теле, стать новой личностью. Нет ничего мучительнее для ти, чем остаться в нижних слоях Меа, зависнуть в Сэйде энергетическим сгустком, чтобы продолжать существование между жизнью и смертью. Чем меньше привязанностей осталось у умершего в плотном мире - тем меньше шансов, что такое случится. Но самая сильная привязанность - это плотное тело. Пока физическая скорлупа существует, не может полностью распасться и сэйдам, привязанный к ней, а пока сэйдам сковывает ти, ти не может освободиться.
   Когда-то в Фейнгане существовал обычай так казнить особенно страшных преступников. В наказание за злодейство их тела после казни бальзамировали и делали мумии, которые хоронили в саркофагах, тщательно оберегая от распада. При таком погребении ти оказывалась привязанной к телу на тысячи лет и больше не могла воплощаться - долгая, ужасающая пытка. Но после падения Фейнганы, когда была утрачена Фейнганская библиотека и большая часть знаний вместе с нею, невежественные эрры по-своему истолковали обряд мумифицирования. Они решили, что в саркофагах хоронили особенно выдающихся деятелей, и потому стали думать, что сохранение целостности трупа после смерти - это великое благо для умершего. Так что эрры, печальные наследники фейнгов, стали мумифицировать своих властителей и героев. Короли Эллаина воздвигали себе пышные гробницы, а люди попроще всю жизнь копили деньги, чтобы купить себе место на некрополе и заказать мумифицирование. Именно поэтому по древнему Эрендеру бродило столько призраков, навей и даже вампиров. Позже технология мумифицирования была, к счастью, утрачена. Но эрранский обычай зарывать мертвецов в землю в деревянных ящиках и регулярно навещать их могилы (тем самым ещё больше сковывая с миром людей несчастный сэйдам) - сохранился.
   - Я слышал, вэддан, на востоке существует дикая традиция зарывать тела мёртвых в землю? - спросил любопытный комендант у Мёрэйна, когда обряд был окончен. - Варвары делают так до сих пор?
   - Да, мастер, - вздохнул Мёрэйн.
   - И они ещё считают себя более культурными, чем мы! Неужели они настолько не понимают, что такое Меа?
   - Это недолго продлится, - улыбнулся Мёрэйн. Комендант так и не понял, к чему относилась эта фраза: к варварскому обычаю эрендерцев, к их непониманию Меа или к тому, что они считают себя лучше ламбитов... Но переспрашивать он не стал. Неприметные покидали берег, возвращаясь на базу. Комендант предложил Мёрэйну немного пройтись.
   - Не ведомо ли тебе, вэддан, что так разъярило этих существ? - Спросил он, когда они остались одни. Они остановились на краю утёса. Внизу, на большой высоте, простирались равнины, до самого горизонта покрытые ковром девственных лесов, лишённых всяких привычных человеку признаков разумной жизни. Земли, на которые глаза людей могут взирать только отсюда - с этих скал, находящихся ещё на территории Ламби. По обрыву проходит Граница.
   Мёрэйн покачал головой. Если бы только Теневые существа умели мыслить логически, понимать вопросы и осознанно отвечать - он бы спросил их, в чём дело. Но они не умеют... Они не разумны... В отличие от других их сородичей - астреари.
   - Я много лет живу и служу здесь, в подземелье, - задумчиво сказал комендант. - И вот что я скажу. Всё, что мне известно об этих существах - они начинают бесноваться, если в большом мире становится неспокойно. Не обязательно лезть к ним в Лабиринт. Они каким-то образом могут чувствовать, что происходит за мили отсюда. Вот, помню, много уж лет назад, во времена моей молодости, была вспышка - не такая, как теперь, нет, не такая большая. Но тоже что-то они заволновались, стали агрессивными. И тут мы узнаём: в Эрендере народные волнения. Ну, это когда из-за введения СЛС сыр-бор был. У них там митинги, демонстрации, драки... А у нас тут существа взбесились. Странно, да?
   - Нет, - сказал Мёрэйн. - Не странно.
   - Почему?
   - Вам вэддан Омери не объяснял?
   - Весьма туманно. Признаться, я не всегда понимаю речь ведунов. Но мне всегда хотелось это понять - как? Как они улавливают то, о чём не могут знать?
   - Через Сэйд, - сказал Мёрэйн. - Всё это - агрессивные выплески, мыслеобразы боли, насилия, обиды и так далее - вся эта информация клубится в Сэйде. В нижних слоях. Она довольно тяжёлая. У вас не так хорошо открыто восприятие Сэйда, так что вам нужно напрямую соприкоснуться с инфопотоком, чтобы настроиться на определённый канал восприятия. К примеру, активно послушать новости о народных волнениях - дальше сами будете улавливать эту информацию, как антенна. Теневые существа воспринимают реальность только через Сэйд. Если бы у вас тоже не было зрения, слуха, обоняния и большей части осязания - у вас бы также были гипертрофированно развиты сэйдамические чувства, поверьте. Им не нужно слушать наши новости, чтобы знать информацию, которая и так плавает в пространстве. Они реагируют только на силу импульса. Им плевать, кто за кого, плевать - революция, война или девушку изнасиловали. Их интересует только глубина и интенсивность боли. И им плевать, чего именно вы боитесь - темноты, скользких обтекаемых монстров с щупальцами или заблудиться. Их просто раздражает страх. Чем он сильнее, тем больше вы рискуете. Равно так же и с агрессией, и с прочим ментальным шлаком. Сила ментального дерьма. Есть такая величина. Жаль, что людям она пока не слишком известна.
   - Но если ты прав, вэддан, - помолчав, сказал комендант, - значит, с ментальным фоном что-то творится. Что-то дурное. И это обязательно заметят Чужие.
   - Лучше не употреблять это слово, - сказал Мёрэйн, поворотом головы указав на юг, на бескрайние равнины внизу под утёсами. - У стен, как известно, есть уши, а ветер разносит новости. Особенно это касается тех стен, что созданы при участии интеллекта астреари, и тех ветров, которые дуют над Астрааной. Дружелюбие, мастер, и ещё раз дружелюбие... нам необходимо полное дружелюбие.
  
   3 день Долгой Ночи, Анвер
  
   - Здравствуйте, офицер. Я по поводу предполагаемого самоубийства Тэйсе Эрванда.
   Девушка в форме, при погонах смотрела холодно.
   - Что вам угодно, сэр?
   Раэлин не знал, расценивать ли такое обращение к себе как сарказм: по законам Империи он уже был совершеннолетним, имел право наравне со взрослыми гражданами зарабатывать на жизнь, распоряжаться имуществом, участвовать в политической жизни и даже жениться, но четырнадцать ему исполнилось едва-едва, и выглядел он ещё совсем как мальчик, даже голос оставался всё ещё звонким. В полицию идти было страшно, но иначе он не мог. Утром он говорил с Морисом.
   "Он мёртв, - Голос звучал так спокойно, что Раэлин сперва не осознал смысл сказанного, но от интонации ему стало страшно. - Нашли в реке его трекер, одежду... Самоубийство. Спрыгнул... в Тайн... когда понял, что натворил. Первого Церро похороны".
   - Я хочу узнать, - заговорил он таким тоном, каким обычно его отец решал вопросы аренды квартиры, - доподлинно ли известно, что Тэйсе Эрванд покончил с собой? Я имею в виду - проведено ли расследование?
   - Да, достаточное расследование проведено, - тон девушки-офицера из просто ледяного превратился в заполярный. - Если это всё...
   В полицейском отделении Заостровного квартала города Анвера толпилась очередь - можно понять нетерпение дежурной...
   - Но одежду и трекер он мог выбросить в реку сам! - Воскликнул Раэлин. Он отстоял в приёмной четыре с лишним часа, дожидаясь своей очереди. Количество народу поразило его - обычно в полицейских отделениях было всегда тихо, скучно и безлюдно (это даже вошло в поговорки), а тут - беготня, крики, слёзы, снующие туда-сюда люди в форме...
   - Он мог попытаться скрыться от розыска, - продолжал Раэлин. - Сымитировать самоубийство...
   - Скажите, - теперь в тоне дежурной сквозило откровенное раздражение, - ваш друг был склонен к совершению обдуманного, спланированного преступления? Соответствовало ли подобное его представлениям о морали? Могло ли логически проистечь из свойств его личности?
   - Нет, мэм... То есть, нет, офицер. - Раэлин потупился. Он прекрасно понимал, о чём говорит дежурная. Личность Тэйсе была тщательнейшим образом проанализирована. Вероятность запланированного хладнокровного преступления - нулевая. Вероятность совершения чётко спланированных действий в непредвиденной ситуации - минимальная. И всё же...
   - Послушайте, молодой человек, - совершенно неожиданно в голосе дежурной прорезалось что-то иное кроме ледяного спокойствия и раздражения. Участие? Или усталость? - Послушайте. Я понимаю, как вам тяжело с этим смириться. Но сами подумайте - ваш друг... Мальчик, который никогда не был связан ни с какими преступными группировками, не занимался ничем противозаконным, не имел никаких знакомств... Неуверенный в себе, замкнутый, всё время проводящий в виртуальных играх... Совершенно не адаптированный к социальной жизни, одним словом - куда он мог деться, совершив убийство, явно в состоянии аффекта, среди зимы, без средств к существованию?.. Ни у каких знакомых он не объявлялся. Его кредитная карточка обнаружена с прочими вещами, найденными в реке. С его счёта никто не снимал деньги после того дня, когда он исчез.
   Раэлин и сам понимал всё это.
   - Но ведь тело Тэйсе... Его не нашли? - Помолчав, сказал он.
   - Пока ещё нет. - Тон дежурной вновь остыл, давая понять, что вопрос исчерпан. - Но это, учитывая обстоятельства, вопрос времени.
   - Но можно же назначить дополнительное расследование! - Отчаянно вскликнул Раэлин. - Ведь тела-то всё же нет!
   - Молодой человек. - Дежурная поднялась из-за стола, словно оттесняя его к двери. - С этим делом всё предельно ясно. А что касается дополнительных расследований, - она сверкнула глазами, будто давно сдерживала обуревавшие её чувства, - вы бы газеты почитали, что ли. Вы хоть посмотрите, что в городе творится! У нас завал: убийства, изнасилования, грабёж, уличные драки. Город будто сошёл с ума. Это эпидемия прямо какая-то. Мы не справляемся, понимаете? Власти все стоят на голове. А вы говорите - дополнительное расследование...
   Раэлин вышел из полицейского отделения подавленный. На выходе он едва не столкнулся с отрядом, ведущим под руки нескольких окровавленных молодых людей в наручниках, сопровождаемых истерично орущей женщиной. Вечером за ужином он попросил отца дать ему ссылку на издание городской криминальной хроники.
   - С чего это вдруг? Стал интересоваться общественной жизнью, не только своей дурацкой музыкой? - Нахмурился отец.
   - Это правда, что в городе всплеск преступности, пап? - Раэлин решил не развивать больную тему.
   - Точно, - хмуро кивнул отец. - Распустили молодёжь - вот теперь и жалуемся. К йату катится страна.
   - Раэлин, сынок, ты бы был поаккуратнее на улице, - Вмешалась мать. - И вправду - так неспокойно стало, лучше бы ты не выходил без особой надобности, особенно по вечерам, хорошо? Вон, пишут - такое творится! Грабят на каждом шагу, словно в варарские времена! И с чего вдруг такая напасть?..
  
   Ночь с 3 на 4 Долгой Ночи, база Эмокабэ
  
   Мёрэйн улёгся поздно: после того, как они с комендантом спустились на базу, пришлось пройти меаграфию - то, ради чего он, собственно, и проделал весь этот путь. Результат не удивил, но и не обрадовал никого: процедура показала, что прибор базы Гира Моона вполне исправен. А о преступнике по- прежнему никаких вестей.
   - Странно всё это, - ворчал комендант. - Очень странно: нападения в Лабиринте, непонятная история с контрабандистом, оружие Чу... Соседей. И всё в одно и то же время.
   "И эта рефлекторная игра", - мысленно добавил Мёрэйн и вежливо распрощался. В отличие от молчаливого Ёнсе и чванливого Гооды, здешний комендант был готов проговорить за жизнь с вэдданом Мёрэйном хоть всю ночь напролёт: видно, уединённое положение на границе сказывалось - старик тосковал по общению. Мёрэйну было не до разговоров. Он слишком устал с дороги, на душе становилось всё тревожнее и тревожнее. Злой, усталый и обеспокоенный, он забился в маленький каменный мешок - предоставленную ему келью - и забылся сном.
  
   Ему снилось детство. Он, мальчишкой, сидел на пороге родной пэлы и чистил шкурки карабузиков для новой парки. Он был ещё так мал, что татуировка не успела украсить его плечи, а взрослые только умилялись на чистый, невинный взгляд его небесно-голубых глаз и то и дело норовили потрепать мальчишку по непослушным, вечно спутанным чёрным волосам. Не было в общине человека, который не любил бы, с поводом или без повода, прикоснуться к нему. Который бы не желал провести в его обществе побольше времени. Но тогда он был ещё так юн, что не понимал, какую власть имеет над окружающими. Всё, о чём он мечтал - вырасти, прожить жизнь и состариться в родной дэгжане, так же спокойно, тихо и радостно, как и все другие. Он был счастлив. Вдалеке мать развешивала на шестах полотно. Всё было правильно.
   - Мёрэйн! Мёрэйн! - Вдруг позвал голос. Он испугался: с матерью что-то случилось. Он бросился к ней, а она кричала всё громче, всё отчаянней:
   - Мёрэйн! Мёрэйн!
   Он не мог до неё добежать. Его ноги скользили по песку, подворачивались на зыбкой дюне, он падал... Он поднимался и снова бежал к матери, но она оказывалась дальше, а не ближе, терялась в песках, и только кричала:
   - Мёрэйн! Мёрэйн!
   Он протягивал к ней руки и понимал, что никогда не сможет ей помочь... Не сможет добежать, успеть, уберечь, спасти... Не сможет.
   - МЁРЭЙН ЛЛХАЙМЭ!!! - Вопль заполнил всё его сознание, выдёргивая его из сна. - Явись ко мне!!!
   Мёрэйн проснулся, и только тут понял, что голос из сна вовсе не был голосом Аннаэ. И звучал он вовсе не во сне.
   Его сознание заполнило присутствие. Навязчивый голос, звучащий изнутри - и одновременно извне - дёрнул его прочь. Пространство вокруг закручивалось в турбулентную спираль, со временем вообще творилось невообразимое, сознание выворачивало наизнанку. И была боль. По этой жуткой боли сознания, даже больше, чем по тому, как к нему обратились, он понял, кто именно и куда его призвал. Его тащили не просто вовне - его протаскивали через ментальные барьеры Границы.
  
   Гигантский восьмиугольный зал Библиотеки утопал в полумраке, сотканном из золотистого света и глубокой тени. Свет падал из высоко прорезанных узких окон, больше похожих на щели в стенах под потолком. Узкие лучи, льющиеся из них, имели оттенки червонного золота и янтаря и были настолько плотными на вид, будто их возможно потрогать руками. Отчасти этой иллюзии способствовала пыль, кружащаяся в воздухе - в каждом из таких лучей она была отчетливо видна, левитируя и ослепительно сверкая золотом. Лучи почти не освещали зал, а наоборот, создавали резкий контраст с царившей в нём темнотой. Длинные ряды каменных полок, взбиравшихся по стенам, были похожи на ступени бесконечных лестниц. На них стройными рядами, корешок к корешку, стояли фолианты, присыпанные золотым песком. Им же кое-где посверкивал и пол. В центре зала золотым песком был вычерчен ровный круг. В центре круга, воздев руку, стояла дева астреари в ярко-синем ассари.
   Мёрэйн оказался сидящим на коленях за пределами круга. Впрочем, даже если бы он стоял, глядеть на моронку пришлось бы снизу вверх.
   - О, хизз, Ими... Все посходили с ума? Или это мировой заговор существ, решивших лишить меня сна и покоя?
   - У тебя мания величия.
   - Знаешь, надо будет как-нибудь донести до тебя, что чувствует тот, кого вытаскивают вот так всякие любители спиритизма.
   - Разгневанный дух, усмири свою ярость.
   - Ими, мне не смешно. И если будешь продолжать в том же духе - ты её познаешь, клянусь своим длинным змеиным хвостом.
   - Ну вот... А мне всего лишь хотелось поговорить. И ты отвергаешь меня!
   - Коварная. Ты знаешь моё Имя - и думаешь теперь, что можешь вертеть мной, как хочешь? Ритуалом вызова мучить, когда заблагорассудится, лишь бы полюбоваться на мою смазливую физиономию?
   - А хоть бы и так?
   - Я тебя внимательно слушаю, госпожа Имааро.
   - Фи, как официально!.. Я, между прочим, скучаю. Как ты мог поступить со мной так бессердечно - дать ощутить твоё прикосновение и бросить...
   - Что-о-о?!
   Здесь было что-то не так. Конечно, они с подругой очень часто так играли, пародируя человеческие, да и не только человеческие схемы спиритических сеансов, флирта и прочих косных взаимоотношений. Но сейчас - Мёрэйн чувствовал - за ширмой их коронной шуточной интерлюдии скрывалось нечто ещё. Нечто серьёзное.
   - Я настолько очаровал тебя в прошлый раз, детка?
   - Ну-у-у... - Жеманство у хранительницы Библиотеки получалось из рук вон плохо. Но для прослушивающих контакты между границами устройств - сойдёт.
   - И чего же ты от меня хочешь, моя госпожа? Покорный тебе дух слушает.
   - Госпожа хочет, чтобы ты перестал быть для неё духом. Госпоже хотелось бы, чтобы хоть ненадолго к ней пришли не через Сэйд.
   Вплоть до этой реплики Мёрэйн тщетно пытался выловить второй подтекст разговора. Разумеется, поля Границы прослушивают меаридеры. Только воля меари могла блокировать или обойти мониторинг. А вот госпоже Имааро обычно приходится прятать истинные подоплёки под маркой других мотивов. Чего же хочет от него моронка сейчас?
   - Наведаться в Хоурэари-Но? А почему бы и нет. Я сейчас как раз на базе Эмокабэ.
   - Эмокабэ? О! Само Меа привело тебя ко мне!
   - Всего лишь самодурство мастера Гооды... Впрочем, оно вряд ли бы нашло отклик в моём сердце, если бы не мои мысли о прекрасной хранительнице Библиотеки.
   - О! Тогда ты просто должен прийти ко мне в Хоурэари-Но.
   Вот оно. Мёрэйн прекрасно знал, что меаридеры двух держав, помимо устройств Империи, сейчас считывают их диалог. Но ни моронское, ни каладское рацио не различит в переводе с человеческого разницу между "я хочу, чтобы ты пришёл ко мне" и "ты должен прийти". Слово "должен" было условным сигналом, что дело не личное, а касается интересов Ордена.
   - Ты что, хочешь, чтобы я заявился в ашрам? - Переспросил на всякий случай Мёрэйн.
   - На твоём месте всякий счёл бы, что должен это сделать! О, Меа, всё же Альнара прав - до тебя медленно доходит.
   - Я понял.
   - Ты придёшь?
   - Когда дама приглашает на свидание - можно ли ответить отказом...
  
   Мёрэйн очнулся полностью разбитым. Всё это было уже чересчур. Разбудив среди ночи изумлённого коменданта, он попросил дать ему пропуск вниз.
   Комендант сам, лично, проводил вэддана к южным воротам базы. Эти ворота назывались Нижними, а ещё - Запертыми. Ибо выходят они на узкую витую аппарель, выбитую в утёсе обрывающегося на километры вниз плоскогорья в незапамятные времена. Не для людей был сделан этот спуск. Но для изначальных хозяев этих мест.
   Мёрэйн, правда, не собирался пользоваться аппарелью.
   - Вы можете одолжить мне один из воздушных шаров32?
   Когда принесли и собрали маленький одноместный шар, наполнили его газом и отдали швартовы, у коменданта было такое лицо, будто он прощается с ним навсегда. Мёрэйн отдал должное мастеру - словоохотливый, любопытный старик ни намёком не попытался спросить, зачем вдруг так срочно вэддану понадобилось лететь к Соседям. Мёрэйн ощущал тугой клубок его сумбурных мыслей, пока шар медленно отплывал от стены утёсов, мерцая в темноте светоотражающим покрытием. Навигационная система шара вошла в синхронизацию с ТРИПом, и шар взял курс на юг, над тёмным морем спящих во мраке джунглей. А потом расхлопнулась сфера синхронизационного туннеля: каладэ открыли Границу. В этот момент комендант пограничной базы людей перестал видеть светящийся шар в ночном небе, а приборы Эмокабэ потеряли с ним связь. В этот же самый момент Мёрэйн перестал слышать мысли коменданта. Километры джунглей и столетия эволюции сворачивались в воронку синхронизатора. Привычный мир людей остался позади.

32 Воздухоплавание, как приоритетный для Империи вид транспорта (ввиду своей экологичности), получило очень большое распространение с развитием меатехнологий, позволяющих управлять воздушными шарами через ТРИП.
  
   Глава 6. Древо познания
  
   Хоурэари-Но. Вне времени
  
   Золотой песок едва слышно хрустел под ботинками, и это были единственные звуки, слышные здесь, на пустых улицах Хоурэари-Но. Золотые песчинки брызгали в стороны от торопливых шагов, и там, где проходы между стенами изгибались так, что ловили отсвет багрового края неба, они сверкали ослепительно. Мёрэйн шёл ломаными траншеями, считая количество арок, перекрёстков и поворотов. Город зиял оскалом мёртвых камней. Руины, занесённые золотой пылью, хранили вековое молчание.
   Этот город не похож на человеческие города. Лабиринт монолитов и стен из багряного и золотистого песчаника, разделённых траншеями-"улицами", проходами, арками, щелями, порой узкими настолько, что маленький Мёрэйн еле протискивался в них боком. Траншеи проходили на разной высоте, пересекались под непривычными человеческому глазу углами, соединялись уступами разных размеров и формы; проходы часто заканчивались тупиками, лестницы обрывались на половине высоты до верха (или низа), арки и порталы никуда не вели... В некоторых местах в стенах чернели узкие провалы или щели. Кругом не было ни души. Только ветер жил в этом нагромождении ломаных коридоров, трещин, лестниц, арок и ниш совершенно немыслимой человеческому рассудку формы. Почти любой бы подумал, что эти циклопические руины не поддающейся логике архитектуры не имеют никакого отношения к обиталищу разумных существ.
   Наконец Мёрэйн выбрался на устланную золотом "площадь" - открытое пространство неправильной формы. Сюда выходило сразу несколько галерей лабиринта. Красновато-жёлтые стены здесь обрывались каскадом крутых, причудливой формы ступеней. Некоторые из них были вогнуты, вместо того, чтобы выступать, другие гнулись под немыслимыми углами.
   Отдельно от прочих высился гигантский слоистый монолит из тёмно-багрового камня. Он имел форму пирамиды, его стены спускались несколькими уступчатыми каскадами, и его громада чернела на фоне огненного неба. Густые закатные лучи ослепительным блеском зажгли золотой песок. На этом фоне длинно протянувшаяся тень высокого монолита была бездонно чёрной.
   Мёрэйн пересёк площадь и вошёл в тень. Человеческие глаза потеряли способность различать что-либо, от резкого перехода со света в темноту. Он подошёл вплотную к каменной стене, отвесной и высокой. Наверху зияло чёрное жерло входа в пещеру. Изогнутое вечнозелёное дерево росло у самого подножия стены. Возле него в скале было выщерблено несколько неровных, разной высоты уступов - любой счёл бы их природной карикатурой на лестницу. Даже тот, кто посчитал бы этот элемент "архитектуры" лестницей, изменил бы мнение, вглядевшись выше - если это и были ступени, то они обрывались, не поднявшись и на половину высоты.
   Мёрэйн подпрыгнул изо всех сил и едва смог ухватиться за край первого выступа. Он подтянулся и забрался на исполинскую "ступеньку". Вторая "ступень" была ниже, но зато так узка, что на ней невозможно было бы удержаться, не перепрыгнув сразу на третью - под углом скатывающуюся вниз...
   Под ногами простирался лабиринт. Тёмно-багровый отсвет окрашивал в кровавый цвет вершины пустынных, выщербленных ветром монолитов, которые теперь мозаикой лежали внизу. Червоточины траншей между ними были затоплены тьмой. Мёрэйн шагал, переползал и прыгал со ступени на ступень, всё выше. Ни на минуту не останавливаясь. Не остановился он и на том месте, где ступени оборвались гладкой, уходящей отвесно вверх стеной. Дальше шагать было некуда. Но Мёрэйн сделал шаг.
   Он оказался на следующей ступени. В мягком сумраке Сэйда проступила лестница - громады ступеней, полурасплывчатых, как и всё в Сэйде, уводили вверх. Мёрэйн продолжал идти. Сделав ещё шаг, он ступил в Сиайн. Лестница теперь преобразилась - величественно, широко и гладко поднималась она, и каждая ступень была положе и шире предыдущей. Громады города внизу изменили облик - словно двоясь, оделись они живым, пульсирующем сиянием, повторяющим и изменяющим их контуры.
   Мёрэйн шёл дальше. Выше. Уровень Ти: Воздух вспыхнул ослепительным светом. Теперь в формах хаотического нагромождения монолитов проступили очертания зданий. Траншеи стали улицами. Лестницы оказались завершёнными, арки и щели распахнулись вратами, ведущими во внутренние покои. Стены из багрово- жёлтых стали розово-золотыми, их окутывало спектральное гало. Вырисовались здания и кварталы, улицы и площади. Громада монолита, на который восходил Мёрэйн, преобразилась: лестница с огромными, широкими белыми ступенями поднималась к высокому порталу зиккурата, который уступчатой пирамидой возносился над городом. А Мёрэйн поднимался выше.
   Воздух наполнился голосами! О, нет, город вовсе не был пустынен. Бело-золотые улицы были полны радостных существ в ассари всех оттенков синего. Они махали Мёрэйну, когда замечали его взгляд. Мёрэйн улыбкой отвечал им, но всё же не останавливался. Теперь всюду на улицах, площадях, изящных лестницах и мостиках, переметнувшихся с галереи на галерею, гуляли, разговаривали и пели жители города. Плескались голубые знамёна. Окна, распахнутые настежь, впивали свет, струящийся в воздухе. Над городом, в сияющую высь, неслись чистые звуки хорала. Торжественные созвучия, гармонируя с переливами света такой чистоты, которую не в состоянии воспринять обычное зрение, рождали в душе рыдание. Воздух был наполнен вибрацией. Золото. Золото и белизна.
   Мёрэйн остановился на последней ступени белоснежной лестницы и посмотрел вниз. Бело-золотой город плескался в разноцветных переливах света, на площади плясали. Горели кадильницы невероятно чистого, золотого пламени. Над всем царил дворец. Выточенная из камня громада вздымалась уступами на такую высоту, что отсюда казалось: город лежит у самых ног. Мёрэйн развернулся и, приложив руку к звезде на своей груди, склонился до пола. А затем сделал последний шаг и ступил в отверстую арку портала.
   Сперва он ослеп. Восприятие, слишком привыкшее к бесцветию Мелека, сумраку Сэйда и мягкому сиянию Сиайна, не могло выдержать того, что творилось внутри. Сверху, из той точки, где должны были бы сходиться грани пирамиды, лился свет, яркий настолько, что описать его человеческими словами было бы невозможно: в нижних слоях Меа такой яркости не бывает, а если и бывает её подобие, то такой свет выжигает глаза, лишая зрения. Свет бил не только сверху. Он исходил здесь от самих стен, от предметов и от лиц присутствующих. Когда сознание Мёрэйна немного адаптировалось, он различил очертания зала, который внутри оказался куда больше, чем должен был бы быть, если судить о размерах снаружи, и толпу существ, собравшихся в гигантском пределе. Ближе всех к себе Мёрэйн увидел госпожу Имааро. Она была здесь единственной астреари и единственной женщиной. Все остальные были каладэ и не имели пола. Все они были облачены в ассари всех оттенков синего. В большинстве своём они были знакомы Мёрэйну по воспоминаниям, некоторых Мёрэйн знал ещё когда они были д'анаари: носили светлые тона голубого, имели половую идентификацию и жили в Ламби...
   Затем из света появился голос.
   - Здравствуй, жрец Двуликой Богини. Здравствуй, совершенный Ллхаймэ Мёрэйн, истиннорождённый дважды.
   Мёрэйн замер. Голос принадлежал не госпоже Имааро. Это был густой, низкий и одновременно звонкий, сильный голос... Мёрэйну он был знаком, и он поверг Мёрэйна в трепет.
   Из мягко расступавшейся толпы к нему приближалось существо. Маленького роста даже для своей расы, хрупкое, с огненно-рыжей, слегка растрёпанной хасмой и смеющимися изумрудно-зелёными фосфорическими глазами. Обманчивая простота. Ассари на существе было уже не синим. Цвет неба на самой границе ночи, цвет чернил, цвет, который называют иссиня-чёрным.
   Лиэсе Моора, глава расы каладэ, улыбнулось Мёрэйну своей нечеловеческой улыбкой.
   - Мы очень рады видеть тебя, наш друг. - В отличие от большинства своих сородичей, Лиэсе Моора в совершенстве владело человеческим рацио. Оно даже употребляло отсутствующие в картине мира каладэ местоимения - правда, исключительно собирательные. Попытаться выделить конкретную личность из целостной картины гармонии мира - то есть, осознать себя как Я - было для каладэ невыполнимой задачей.
   Конечно, они могли бы беседовать и не прибегая к словам, но употребление речи было продиктовано законами дипломатии.
   - Мёрэйн Ллхаймэ также очень рад видеть Лиэсе Моора в сияющем Хоурэари-Но, - изрёк Мёрэйн, говоря на каладский манер, в третьем лице.
   - Мы тоскуем по тебе, дорогой друг, - Лиэсе Моора так же подчёркивало обращения к Мёрэйну во втором лице, как Мёрэйн - обращения в третьем. - Мы всегда ждём тебя в нашем радостном городе.
   - Мёрэйн Ллхаймэ бесконечно ценит это, - отвечал Мёрэйн, касаясь руками белого камня пола. Одновременно он отчаянно соображал, чем вызвано это внимание к нему. При всём своём дружелюбии к иным расам, каладэ всегда стараются избегать лишних контактов. Лиэсе Моора не каждый день изъявляет желание беседовать с людьми, даже с меари.
   - Имааро хотела поговорить с тобой, - кивнуло Лиэсе Моора, бросив взгляд ослепительных зелёных глаз на моронку. - Идём с нами. Мы должны подыскать место, более подходящее для беседы.
   Лиэсе Моора протянуло правую руку госпоже Имааро, а левую - Мёрэйну. Глава каладэ улыбнулось, когда меари поспешно натянул перчатку, и у Мёрэйна, как и раньше в такие моменты, возникло подозрение, что, очень может быть, к Лиэсе Моора он мог бы прикоснуться и незащищённой рукой - эффект был бы нулевым. Интересно, а Лиэсе Моора способно прочесть его? Он достаточно разбирался в таких вещах, чтобы понимать, что оказался здесь, потому что это главе каладэ нужно говорить с ним. Причём не через Меа, - существо уровня могущества Лиэсе Моора вполне могло бы явиться на информационном уровне к любому - а здесь, в закрытом пространстве сокровенного города. Причём прямо от себя пригласить его на разговор глава каладэ сочло неуместным. О, нет. Комедия от лица подружки-визионера, шутки, флирт... Ну и дела...
   Ведомый каладэ и моронкой, он шёл через толпу, то и дело кланяясь, чтобы поприветствовать улыбающихся ему существ. Наконец они вышли из огромного, залитого светом зала. Они оказались на просторном балконе, а потом гладкой аппарелью спустились вниз, в долину Ены. Здесь росли гигантские деревья с нежно-розовой листвой, которые подходили к самому берегу золотой реки. Ветви их были увиты голубыми шёлковыми лентами. Мягкая ярко-фиолетовая трава между ними там и здесь посверкивала от золотой пыли. Где-то вдалеке звучал хорал.
   Через некоторое время они вышли на поляну больше прочих. Здесь у корней огромных стволов было расстелено небесно-голубое покрывало, уставленное посудой со всевозможными яствами. В середине дымился высокий, тонкий сосуд: Мёрэйн по запаху узнал ромари. Возле покрывала сидели трое каладэ в тёмно-синих ассари. Одно из них, с каштановой хасмой, было мастером Стааранэ, неразлучным спутником Лиэсе Моора, существом столь же древним и столь же легендарным. Его присутствие лишний раз убедило Мёрэйна в том, что разговор будет серьёзным. Двое же других были приятным сюрпризом. Его старые друзья, мастер Еамаро и Мюссэ, приветливо улыбались ему. Обменявшись почтительными приветствиями с мастером Стааранэ, Мёрэйн оказался в их объятьях. Лиэсе Моора, мастер Стааранэ и госпожа Имааро терпеливо ждали, пока Мёрэйн общался с друзьями. Оба слегка изменились с тех пор, как покинули земли людей. Суровость и мужественность мастера Еамаро сгладились андрогинностью, которую принимают каладэ после выхода на высший уровень Пути. Но его яркие глаза по-прежнему остро и строго глядели из чёрной хасмы, покрывающей лицо. Мюссэ, которая в свою бытность двинэа, а потом д'анаари была женщиной, утратила женственность и нежность черт, пропала утончённая чувственность, которая всегда была свойственна той девушке с белоснежной хасмой и зелёными глазами, которую когда-то знал Мёрэйн. Теперь черты Мюссэ стали строже, ровнее, беспечнее. Белоснежная хасма сияла в мягком свете, стелющемся под деревьями.
   - Мастер Оррэ Таита - тот, кто раньше был твоим сыном, передаёт тебе привет, - сказал Мёрэйн, обнимая бывшую подругу. - Он часто думает о тебе.
   - Радостно, что Оррэ Таита оставил способ жизни двинэа и надел голубое, дерзнув пойти по пути д'анаари, - раздался голос Мюссэ - иной, чем знал когда-то Мёрэйн: не звонкий, а андрогинный. Мёрэйн понимал, что понятие "сын" теперь чуждо этому существу - за Оррэ Таита Мюссэ радуется так же, как за любого представителя расы, кто превозмог в себе слабость животной природы и вышел из круга неприкасаемых. Та Мюссэ, которая была женщиной-д'анаари, была бы очень горда, что именно сын, рождённый ею, оставил разноцветные одежды двинэа ради голубого ассари мастера. Но для этого Мюссэ, которое поднялось по белоснежным ступеням зиккурата Хоурэари-Но, биологическое родство между ними уже не имело значения. Это, новое, Мюссэ уже знало - каждый живой атом вселенной в родстве с ним не больше и не меньше, чем мастер Оррэ Таита.
   - Нас печалит судьба другого нашего собрата, - сказало Мюссэ. - Просим тебя: пожалуйста, попроси твоего друга Роуиэраору одуматься и облечься одеждами, которые ему подобают! Мы ждём его здесь и чаем воссоединения с ним! О, неужели же он до сих пор помнит о своём проступке? Неужели сомневается в том, что мы примем с радостью эту великолепную душу?...
   Мёрэйн, несколько обескураженный, кивнул.
   - Эээ, хорошо. Я ему передам.
   Мёрэйн ласково гладил белую хасму. Тёплые волны реальности, некогда бывшей прошлым, прокатывались через него.
  
   ... Солнечные блики в золотистых волнах... Беспредельная синева. Девушка-двинэа с белоснежной хасмой и зелёными глазами. На ней ассари в жёлтую и зелёную полоску - знак того, что она - низшее существо для своего народа. Неприкасаемая. По законам каладэ она несовершенна и даже уродлива с духовной точки зрения. Но по сравнению с любым из людей, которых он видел, она - мудрейшее, чистейшее и прекраснейшее создание на свете. Люди не бывают такими искренними. Такими правдивыми. Такими тёплыми. Открытыми... Прекрасными.
   Она бежит по мелкой воде, золотистой на отмели у Мыса Ветров... Её зовут именем морского ветра, который дует в начале осени, провожая корабли, идущие на Левранд. Она со смехом зачёрпывает пригоршню солёной морской воды и обливает мальчика с ног до головы. С его чёрных волос, лохматых до неприличия, ручьями льётся вода. Он зачерпывает полные пригоршни и бежит за ней, чтобы вернуть проделку, не тут-то было: резвые волны сбивают с ног, мешают бежать. Тело человека не сравнится с каладским по быстроте реакций и ловкости. Она поддаётся, и его руки обвивают её стан. Оба, сбитые с ног волной, в обнимку летят в воду. Он смеётся: её хасма под водой пушится очень забавно, вода сверкает на солнце. Когда они выныривают, вода потоками обрушивается с них. Вымокшая хасма выглядит так же смешно, как его намокшие волосы, залепившие всё лицо, и оба хохочут, показывая друг на друга пальцами. Он перестаёт смеяться, когда мягкая влажная лапка ласково отодвигает волосы с его глаз и проводит пальчиком по его щеке.
   - Мой народ говорит, что люди не умеют жить, что они слепы, глухи и бесчувственны. И ещё, что они называют нас ЧУЖИМИ. Что не видят в нас родных братьев и сестёр - общих детей Единой Матери. В моём народе говорят, что люди не умеют любить тех, кто не похож на них. Теперь, когда я знаю тебя, Мёрэйн, я думаю, что мой народ ошибается. Люди совсем не такие.
   - Нет, твой народ не ошибается, Мюссэ. Это просто я не такой, как все.
   - А ты знаешь, я тоже. Я тоже не похожа на других.
   - Правда? Чем?
   - Я хочу детей. У нас это считается дурно.
   - Но ты же двинэа. Двинэа могут делать это.
   - Но я хочу много детей. Как варвары очень старых времён... В долине все считают, что я больная. Все говорят, что я никогда не смогу надеть голубое. Только мастер Еамаро думает, что я перебешусь, и тогда меня можно будет вылечить... А ещё мне нравится учить человеческий. Я же хорошо думаю на нём, да?
   - Потрясающе. Ты даже употребляешь местоимения!
   - А почему ты не такой, как все?
   - Я не понимаю различий, которым люди обычно придают значение. Я вижу то, чего не видят другие и знаю то, что остальные считают бредом... Мне плохо среди них. Они боятся и ненавидят меня. Или любят такой любовью, которая меня пугает.
   - Это потому, что в тебе живёт древний дух, один из сильнейших духов твоего народа. Скажи, твой народ ведь знает, что мы все живём по много раз?
   - Ведунья говорила мне об этом.
   - Ты сейчас мальчик, но в тебе душа старца. Тот, что переродился в твоём теле, был великим в своей предыдущей жизни и знает многие вещи. Ты просто не помнишь, кем ты был раньше... Но если ты будешь учиться тем вещам, о которых знают мудрые - ты обязательно вспомнишь! Если ты будешь учиться - ты сможешь достичь истинного рождения и стать совершенным.
   - Люди не могут быть совершенными, Мюс...
   - Просто ты сейчас живёшь среди ваших двинэа, рождённых в иллюзии, и ничего не знаешь об этом. Все существа могут быть совершенными. Все существа когда-нибудь удостаиваются истинного рождения. Даже я смогу - если перестану хотеть иметь детей. Когда- нибудь, я верю, что смогу.
   - Мне хорошо с тобой. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу возвращаться к своим.
   - Так не возвращайся! Раз мы оба - такие другие среди своего народа, может быть, мы будем жить вместе? И ни с кем - ни с кем больше не общаться?
   - Тогда ты не сможешь иметь детей. И значит - никогда не перебесишься. И вылечиться, значит, тоже никогда не сможешь... И никогда не наденешь голубое.
   - А ты?
   - Что?
   - Чего не сможешь сделать ты, если станешь счастлив со мной?
   - Я не стану воином. И не смогу найти своего друга. И не повстречаю учителя, который будет учить меня быть жрецом.
   - А ты хочешь всего этого?
   - Да.
   - Тогда мы встретимся после. Когда-нибудь, - белоснежная мягкая лапка берёт его за руку, - Когда-нибудь я вылечусь и стану д'анаари. А потом - каладэ. И буду жить в золотом Хоурэари-Но. В Городе-С-Душой-Подобной-Солнцу. Скажи, когда ты станешь воином, а потом жрецом, а потом - совершенным - ты будешь жить там со мной? Ведь правда, будешь?
  
   - Останься с нами, Мёрэйн, - зелёные глаза Мюссэ заглядывали в глаза Мёрэйна. - Здесь тебе все рады. Каладэ готовы принять в Город- С-Душой-Подобной-Солнцу. Ты же знаешь. Зачем возвращаться в несовершенный мир людей?
   - Я ценю то, что ты говоришь, - Мёрэйн слегка сжал белые руки. - Но у моего народа есть свой город, который душою подобен Солнцу. Только мой народ ещё не готов в него вступить, пока что он лишь поёт о нём песни. Я не могу жить здесь, среди этой благодати - пока те песни не стали реальностью для моего народа. Видишь эту звезду? Она - залог того, что я всегда должен возвращаться к моим собратьям. За ними каждый из нас должен отправиться даже в Шмаару, даже в такие места, речи о которых не должны звучать здесь.
   Меарийская звезда на груди Мёрэйна здесь, среди чистоты красок Хоурэари-Но, сверкала ясно, как никогда и нигде. Резкой вязью по ней вились иероглифы фейнганики.
   - "Могущество - ничто, служение - всё"? - улыбнулось Мюссэ.
   - Девиз Ордена, - кивнул Мёрэйн.
   - Серебром тебе путь, любимый.
   - Спасибо. Здорово, что ты помнишь наше орденское благословение. Жаль, что я не могу ответить тебе на него: как я могу желать Серебра облачившемуся в Золото?
   - Нам больше нечего желать, - улыбнулось каладэ. - Но ценно твоё желание что-нибудь пожелать нам.
   - Изопьём же ромари, наш друг, - Лиэсе Моора плавно опустилось на траву рядом с голубым покрывалом, и все последовали его примеру. Мёрэйн взял высокий бокал, поданный ему Мюссэ.
   - Наш друг Имааро расскажет тебе о том, что открылось ей недавно, - произнесло Лиэсе Моора.
   Мёрэйну стало не по себе. Он втянул в рот благоуханный ромари, чувствуя, как тепло и свет растекаются внутри. Расположившиеся кругом каладэ и моронка молча пили напиток. Он гадал, что же послужило поводом для такой необычной беседы. Но тут заговорила хранительница Библиотеки.
   - Я видела сон. Это был особенный сон, Мёрэйн. Из тех, что у меня бывают.
   Мёрэйн внутренне напрягся. В отличие от меари, осознанно контролирующих Текст, Хранительница Библиотеки воспринимала его бессознательно и безвольно. Поэтому порой, среди множества образов из разных времён и мест, никак не имеющих отношения к текущей действительности, у неё бывали откровения - она вдруг ловила чрезвычайно важную для формирования реальности информацию, нечто только зародившееся среди бесчисленного множества вариантов развития событий, но обладающее потенциалом к воплощению. Людей, обладающих подобным даром, называли ясновидящими.
   Два раза на его памяти госпожа Имааро вмешивалась в дела людей, давая Ордену такие своевременные и важные предостережения, что уже никто не подвергал сомнению их ценность.
   - Так что же ты видела, хранительница Ивет? - Спросил он нарочито лёгким тоном, в глубине души понимая, что если бы речь шла о тех обычных сновидческих беседах, которые он уже много раз имел с госпожой Имааро, Лиэсе Моора здесь бы не было.
   - Войну. - Моронка поникла головой, словно внезапно лишившись сил. Вокруг всё затихло. Даже сияние вокруг словно бы угасло, притомившись. - Войну между Тенью и Империей людей.
   - Войну? Но это немыслимо, - растерялся Мёрэйн. - Война между людьми и астреари абсурдна в принципе. Если Тень нападёт на человечество, то применит делитер. Человеческая цивилизация просто исчезнет - тихо, моментально, бесследно, безвредно... А войны не будет.
   - Именно это мне и снилось, Мёрэйн.
   Мёрэйна передёрнуло, и он чуть не опрокинул ромари.
   - Мне снилось, что Совет Содружества Развитых рас признал человечество ментально неблагонадёжной расой и присвоил ему высшую категорию по критерию потенциальной угрозы для планеты. Мне снилось, что Совет принял решение об уничтожении, Мёрэйн.
   - С чего бы вдруг, - пробормотал Мёрэйн обескуражено.
   - Друг наш Мёрэйн, - вдруг произнесло Лиэсе Моора, - Ордену должно быть виднее, что такое происходит с душой человечества, раз вероятности событий показывают подобные вещи.
   Мёрэйн подумал, что роль дипломата ему идёт как корове седло, брат Альнара, Орденский дипломат, пришёл бы в ужас от его умения вести переговоры на международном уровне.
   - Но ведь Совет Содружества признаёт человечество цивилизацией Трансцендентного Интеллекта, - выдавил он наконец. - С тех пор, как Империя подписала Декларацию, мы перестали быть варварским обществом! Мы избавились от неэкологичных технологий, социального неравенства, преступности, религиозной и национальной розни, не говоря уже об угрозе войны! Мы построили эффективную экономическую и политическую систему! Мы наконец-то ушли от устаревших парадигм типа материализма и смогли сделать так, что большинство людей на планете сознают необходимость соблюдать ментальную экологию - теперь мы не выбрасываем в Меа планеты негатив бездумно, как поколения наших предков, а пытаемся бороться с ним... Мы даже освоили меафизику!..
   Мёрэйн так увлёкся, что слишком поздно понял: как раз последнее говорить не стоило.
   - Именно, - мягко сказало Лиэсе Моора. - Меафизику. Ваш народ теперь владеет тайной, которой дано обладать лишь расам, превзошедшим животную природу. Ваша наука и техника дошли до понимания высшей физики. Но доросло ли до понимания ваше сердце? Изобретение, сделанное на радость тому, кто зрел, может стать разрушительным оружием в руках несмышленого ребёнка.
   - То есть, каладэ считают, - похолодел Мёрэйн, - что человечество ещё не доросло по уровню культуры до грамотного использования технологий? И что мы прикончим планету неосторожным поступком - потому что в нас ещё слишком много животного и слишком мало трансцендентного?
   - Мы не говорили, что так считают каладэ, - улыбнулось Лиэсе Моора. - Однако Совет Содружества Развитых рас состоит не только из каладэ. Совет Содружества Развитых рас принял Империю как цивилизацию Трансцендентного Интеллекта условно. Этот статус может быть в любой момент снят решением Совета.
   "Да уж, до настоящей трансцендентности нам и впрямь далеко", - подумал Мёрэйн, вдруг вспомнив рефлекторную игру под названием "Инферно".
   Семнадцать лет назад Совет Содружества принял нелёгкое для себя решение. Что оставалось делать с цивилизацией, овладевшей знанием о Меа? Развитые расы Системы были в замешательстве. По-прежнему не замечать человечество, относя его к классу неразвитых, было уже невозможно. Если человек, ограниченный материалистическим мышлением, живущий, не видя Соседей у себя под носом, был просто одним из животных видов, населявших планету, то человек, умеющий синхронизироваться с информационными полями - другое дело. Это - уже сосед... С которым надо строить отношения. Однако строить цивилизованные отношения с духовно отсталым, деструктивно мыслящим, не экологичным ментально человечеством были согласны не все... После долгих дебатов Империи людей было дано право голоса в Совете Содружества и присвоен статус цивилизации Трансцендентного Интеллекта. Условно.
   - И... - Мёрэйн лихорадочно соображал, пытаясь правильно сформулировать мысль. - И у Совета Содружества есть причины рассматривать вопрос о снятии статуса с Империи?
   - Если причины возникнут, - глубокий голос Лиэсе Моора был убийственно ровен, - Совет Содружества рассмотрит этот вопрос. И, скорее всего, не в пользу Империи. Нам не хотелось бы затрагивать неприятную тему, но мы считаем своим долгом напомнить: только статус цивилизации Трансцендентного Интеллекта защищает человеческую цивилизацию от обвинения в неэкологичности деятельности и ментальной неблагонадёжности. Нам жаль, друг, но мы вынуждены признать: человеческое сознание всё ещё слишком агрессивно и деструктивно.
   - Значит, такие причины не возникнут, - стараясь смотреть в глаза каладэ, сказал Мёрэйн.
   - Нам бы тоже очень этого не хотелось, равно как и вам, - дипломатично улыбнулось глава расы. - Видишь ли, дорогой наш друг, каладэ были бы очень опечалены, если бы Совет Содружества выдвинул вопрос об уничтожении человечества. Стирание из информационного пространства вселенной относительно разумной расы было бы прискорбным искривлением Пути нашего мира. Это деяние осквернило бы парадигму нашего бытия. Каладэ не хотели бы подобного.
   Мёрэйн поёжился. Он знал - каладэ испокон веку считали, что глобальное вмешательство в реальностный континуум "искривляет" Путь, а физическое уничтожение живых существ (пусть даже вредных и опасных) - тем более сказывается на прямоте Пути дурно, и только этому их убеждению человечество обязано тем, что до сих пор существует. Но сохранят ли каладэ эту позицию в дальнейшем?..
   - В прошлый раз, - проговорил он наконец, - когда конклав Тени поднимал в Совете вопрос об устранении человечества в связи с режимом Сюрери - каладэ высказались против. Только вашему слову мы обязаны своей жизнью.
   - Не только, друг наш Мёрэйн. - Лиэсе Моора лучезарно улыбнулось. - Если бы люди не доказали правоту наших доводов на деле - наших доводов было бы мало. Тем, что большинством представителей вашей расы была выбрана Империя, как модель единого мирового человеческого государства, исключающая дальнейшую возможность войны между разрозненными организованными группами, люди подтвердили тот факт, что они преодолели примитивный период социально- духовного развития. Если бы люди не предприняли этот шаг, являющийся доказательством способности их вида к позитивному прогрессу - наше слово не остановило бы решение Совета Содружества об уничтожении человечества.
   "Всеблагие боги всех миров, - думал Мёрэйн, - Как бы сейчас не ляпнуть чего-нибудь, что порушит мировую историю..."
   - Неужели наши высокие друзья думают, - произнёс он вслух, - что Тень решится пойти на этот крайний шаг? О том, что человечество ментально неблагонадёжно, в Совете речь ведётся уже тысячи лет. Если уж во времена инквизиции без делитера обошлось...
   Лиэсе Моора и другие каладэ промолчали. Мёрэйну стало холодно, впервые за много лет, прошедших с тех пор, как он отучил своё тело реагировать на тепло... Он молча воззрился на Лиэсе Моора. Глава самой могущественной из разумных рас мира сидело неподвижно, прикрыв флуоресцентные глаза, и его поза наводила на мысль о глубокой медитации. Впрочем, с каладэ никогда не понятно - когда они в медитации, а когда нет.
   - Но раньше мои соплеменники смотрели на людей просто как на ещё один вид высокоорганизованных животных, - сказала госпожа Имааро. - Теперь же... Теперь человек обладает возможностями, способными жестоко исказить природу планеты, или даже вовсе погубить её, если развитие расы пойдёт по неблагоприятному пути. Человечество названо разумной цивилизацией. И спрос с него - соответствующий.
   - А критерии соответствия этому статусу определены Декларацией, - добавило Лиэсе Моора. - если человеческая Империя своими деяниями нарушит её - она окажется в весьма уязвимом положении, и вряд ли сможет рассчитывать на помощь со стороны каладэ. Возможно, - глава расы взглянуло прямо в глаза Мёрэйну, и меари насквозь прошил этот блистающий взгляд, - люди Империи не вполне владеют положением вещей. Возможно, Ордену стоит задуматься об этом.
   "Альнара!!! - Взмолился Мёрэйн мысленно. - Брат!!! Помоги, где бы ты ни был!!!"
   Пауза затягивалась.
   - Мёрэйн слышит слова Лиэсе Моора, - Мёрэйн прижал руку к груди. - Однако Единство каладэ, как раса, много превосходящая своих соседей по Планетарному Совету своей мудростью и благолепием, уже однажды совершала благое деяние, взяв под своё покровительство несовершенную расу, использовав право поруки на Совете. От лица Империи я прошу Лиэсе Моора о таком покровительстве на случай нарушения Декларации.
   Мёрэйн умолк, улыбаясь не своей улыбкой. Он произнёс всю эту тираду на одном дыхании, только успевая произносить слова, которые сами собой складывались у него на языке. Он вовсе не помнил, что упомянутый только что прецедент с порукой более развитой расы над менее развитой действительно имел место в истории - во время Войны Континентов восемьдесят восьмого раиля. Как удачно, тогда каладэ взяли на поруку, наоборот, астреари, защищая их против иска человеческой Фейнганы. Именно этот эпизод было сейчас так к месту припомнить.
   "Спасибо, Нэррс"...
   Лиэсе Моора помолчало, долго разглядывая его лицо мерцающим взглядом.
   - Хорошо. Единство каладэ возьмёт на поруку Империю людей.
   Мёрэйн позволил себе выдохнуть.
   "За тобой должок, братец", - раздался в его голове ледяной голос.
  
   6 день Долгой Ночи, Листванна
  
   Никогда ещё время для Тэйсе не бежало так быстро, будучи при этом настолько насыщенным. Мучительная растерянность первых дней сменилась эйфорией. Прежде Тэйсе и не подозревал, что способен выполнять наравне со всеми тяжёлую, мужскую работу и быть полезным. Живя вместе с братом, он себя полезным никогда не чувствовал. Здесь же от него не требовалось принимать никаких решений, его труд ценился, рядом всегда были товарищи, с которыми было весело и приятно делить и работу, и отдых.
   В Кагне существовало строгое распределение обязанностей: одни охотились, другие ловили рыбу, третьи заготавливали дрова, четвёртые занимались лагерем. В перерывах между делом - тренировки по стрельбе, метанию ножей и рукопашному бою. Женщины ко всем этим занятиям не допускались, они вообще держались обособленно: почти не участвовали в общем разговоре и проводили время либо в своём кругу, либо каждая со своим мужчиной, когда те были не заняты другими делами.
   - Ты к девкам не подходи, - предупредил его Гагжа после очередной его попытки что-то спросить у Вакши. Девушка игнорировала его, и глядела испуганно, явно стараясь его избегать. - Тут все при мужиках, свободных нет пока... - Он глубоко вздохнул.
   - Да я же ничего подобного не думал, - сказал Тэйсе, стушевавшись. - Я же только спросить...
   Гагжа нахмурился.
   - Не о чем бабе с чужим мужиком разговаривать. Халок узнает - шкуру спустит.
   - Да нет, ну я же... - Тэйсе было очень неловко, что опять свалял дурака. - Мы же... Это... В одном лагере. Я думал, тут у всех со всеми дружба.
   - Дружба! Скажешь тоже. Дружба, брат, вот у нас с тобой. Между мужиком и бабой дружбы не бывает. У баб с мужиками другое бывает.
   Тэйсе совсем смутился.
   - Ну погоди, можно же просто общаться... Ничего не имея при том в виду?
   - Не можно, - отрезал старший парень. - Так халок говорит.
   - А дети у них есть? - Спрашивал Тэйсе, краснея от неловкости.
   - Конечно, есть.
   - А отчего же они не с нами?
   - Что ты, хочешь, чтобы бабы с детьми таскались по бездорожью и подвергались опасности в деле? Они в Убежище, конечно же.
   - А где это Убежище? - Спросил Тэйсе.
   - Подрастёшь - узнаешь, - хмуро ответил приятель, и Тэйсе, уже научившийся разбираться в таких вещах, понял, что халок не велел говорить. Он почувствовал боль - острую, горькую: значит, ему всё-таки не доверяют... Даже Гагжа! Стало неловко и тошно.
   С тех пор, как они двинулись вверх по долине Альнаики, многое изменилось. Костры теперь велено было разводить лишь в глубоких ямах, на переходах вперёд высылали дозорных. Отряд всё время менял дислокацию.
   - Так было не всегда, - вздохнул Гагжа, когда Тэйсе спросил его, почему такие опасения. - Проклятое министерство сохранения, оно запретило Национальное Возрождение. Теперь мы вне закона.
   - Как - вне закона?
   - А вот так. Ввели запрет на вредоносную информацию. Теперь наши идеи признаны агрессивными и побуждающими к насилию, их нельзя распространять.
   - Да, но ведь Декларация, СЛС...
   - А что СЛС? В СЛС говорится: каждый имеет право свободно выбирать мировоззрение, вероисповедание, картину мира... На основе той информации, что у него имеется. Но там не говорится о том, что государство не может просто взять и лишить людей какой-то информации.
   - То есть, - сказал Тэйсе, - у Кагны не отнимают право на мировоззрение. Но запрещают говорить о нём...
   - До поры - до времени, - вмешался один из старших мужчин отряда. - Сегодня заблокировали наш информационный портал и стёрли из открытого доступа ТРИПа книгу кагана, а завтра на нас самих объявят охоту. Вот поэтому мы и ставим дозоры. Это - война.
   - Поэтому мы и идём в Северные Врата! - Воскликнул Гагжа, но старший патриот метнул на него предостерегающий взгляд, и парень умолк, а Тэйсе снова стало не по себе.
  
   Земля под ногами резким уклоном забирала всё вверх и вверх. Альнаика, несущийся в глубоком ложе, внизу под лесистыми обрывами, по которым змеилась тропа, сделался уже и мельче, течение его было бешеным. Вода его была белоснежной от кипящей на бурунах пены. Глядя, как лучи ярких звёзд Йат сверкают на этой белизне, Тэйсе вспомнил старинную алорийскую легенду.
   Алоры, самый, пожалуй, поэтичный из народов Эрендера, издревле называли поток Белым Стражем, Стражем Перевала. Они верили, что воды реки исполнены мощным колдовством, которое защитит Алорию и все северные земли от любого, кто придёт в эти края с огнём и мечом. Многие поколения алоров поклонялись духу реки, пока не пришли эрры со своей новой религией. И знахари алоров передавали из уст в уста пророчество: пока воды Альнаики белы, как горные снега, - ни один враг не пройдёт через Северные Врата - единственный проходимый перевал хребта Белая Смерть после того, как Южные Врата затворились навечно. Тот же, по чьей вине воды Белого Стража покраснеют - не жилец под небом.
   Сюрери оказался сильнее и хитрее многих завоевателей, пытавшихся до него взять роковой перевал. Пали Северные Врата, и воды Альнаики были красными от крови. Презрение, которое испытывал Сюрери к вере северян, не спасло ни его, ни его армию... Ни один из тех, что вместе с ним перешли горы, не вернулся назад.
   Вскоре Тэйсе практически перестал слышать беспрестанный гром воды и приучился кричать вместо того, чтобы разговаривать. Ещё он окончательно привык считать постоянно поднимающуюся поверхность ровной дорогой. Ощущение было такое, будто взбираешься по бесконечной лестнице. Несколько раз отряду пришлось одолевать и настоящие лестницы, вырубленные в камне - взбираться по ним на высокие скальные уступы, с края которых далеко внизу страшно и грандиозно открывался простор лесистых равнин, по которым они блуждали до этого. На одном из них отряд попал в густой туман, и халок велел передвигаться цепочкой, обвязавшись верёвками. Поднявшись выше и поглядев вниз, Тэйсе понял, что они прошли через облака. А тропа карабкалась всё вверх, и в пропасти слева грохотала река.
   Наконец тропа сделала крутой поворот, минуя лесистый отрог. Прямо впереди, вверху, открывался дивный вид: сверкая пеной, Альнаика каскадом вырывался из ущелья, которое поднималось всё выше, на страшную высоту, петляя в распадке между двумя сверкающими пиками. Отсюда, снизу, можно было разглядеть едва заметные стены и башни города, покоящегося на головокружительно далёком перевале.
   По обрывам над рекой вилась лестница с прорубленными в камне, сточенными временем и ветрами ступенями.
   Прикидывая высоту и крутизну подъёма, Тэйсе чуть не взвыл при мысли, что весь этот путь придётся проделать пешком. Но всё же красота этой величественной картины взяла своё, и он не мог не подумать с восхищением о том, что увидит своими глазами легендарный город, борьба за который стоила народам Эрендера столько крови и слёз.
   Тут к нему подошёл Апажа - старший по их группе.
   - Сейчас самое сложное начнётся, - сказал он Тэйсе. - Подыматься в город будем группами, порознь, чтобы не привлекать внимания. Подъём будет долгим, посередине придётся ночевать. Как в город войдём - рассредоточимся. Ты пойдёшь куда хочешь - по музеям, по тавернам, по девочкам - но куда бы ты ни подался и что бы ни случилось, запомни: ты не знаешь меня. Ты не знаешь Гагжу. Ты не знаешь Жёлудя. Ты не знаешь ни одного из этих парней, и, самое главное - ты не знаешь халока. Усёк?
   - Да.
   - К началу ночного времени придёшь вот в этот дом (Апажа назвал адрес и велел Тэйсе несколько раз повторить его). Если с тобой случится неприятность - этого адреса ты не знаешь и никогда не знал. Понимаешь, да?
   - Да, - пролепетал Тэйсе.
   - Если с тобой случится неприятность и из-за тебя будут неприятности у других - у тебя будут неприятности куда хуже, чем Монадер, хорошенько это запомни.
   Тэйсе, сглотнув, кивнул. Слишком вникать в смысл обещания ему не хотелось.
  
   Хоурэари-Но. Вне времени
  
   Гигантская волна... Гигантская волна, которая идёт на берег, на город белого с золотом... Мальчик Мёрэйн уже привык к этим видениям. После того, как он поселился в пэле общинной ведуньи, стал принимать волшебные травы и практиковаться в сосредоточении рассудка, сны усилились. Они стали глубже, ярче, яснее...
   - Бешка... Бешка.
   - Ты почему не спишь, мальчик?
   - Можно с тобой поговорить?
   Старуха покачала головой в темноте и поднялась с циновки.
   - Идём.
   Она запрещала ему говорить в пэле заклинателей. И вблизи огня. И вблизи воды, которую используют для врачевания и настоев. Она предпочитала не обсуждать важные вопросы и на самой земле дэгжаны, вблизи деревни и общинного костра. А в некоторых случаях она разрешала ему говорить только отойдя от деревни на приличное расстояние, и если ветер дул в сторону моря.
   Так что, они отошли далеко в дюны и уселись на песок, мерцающий в свете пурпурных туманностей месяца Дэйн.
   - Говори.
   - Наставница, помнишь, я рассказывал тебе о волне, которая мне часто снится?
   Старуха сидела, обратившись к морю. Тёмные, длинные её волосы, как всегда, скрывали большую часть лица, ветер шевелил складки её ассари.
   - Бешка помнит.
   - Помнишь, ты сказала мне пробовать работать над сном, пока я не пойму, что он хочет мне сказать?
   Ведунья молча кивнула. Она не глядела на Мёрэйна, но он знал, что она внимательно слушает его.
   - Сегодня я увидел сон полностью.
   Мёрэйн помолчал, пытаясь справиться с комком, подступившим к горлу. Внизу, под дюнами, лежало спокойное море, в нём, отражённые, сияли огромные звёзды Дэйна.
   - Дело в том, что это я сам был волной.
   Он не мог бы сказать, откуда, но он точно знал, что скажет ведунья, услышав это.
   Он отвернулся к морю, закрыв лицо руками. Но будто бы видел сквозь руки, как лицо старухи медленно поворачивается к нему.
   - На рассвете ты уйдёшь.
   - Куда? - Он отнял от лица ладони, мокрые от слёз. - Куда мне идти?
   - Бешка не знает. Знать должен ты.
   - Но я не хочу уходить! Я хочу жить здесь с тобой, в пэле заклинателей, и быть твоим учеником, а потом стать ведуном!
   - Нельзя тебе становиться ведуном. И Бешка не может учить тебя. Тебе лучше забыть о ведовстве, мальчик.
   - Что же мне делать?
   - Ты хорошо танцуешь. Из тебя выйдет хороший воин.
   - Но я хочу быть жрецом!!
   Ведунья промолчала, отвернувшись. Мёрэйн вытирал слёзы, они никак не могли уняться.
   - Почему?! - Он вскочил на ноги и уставился сверху вниз на сидящую ведунью. - Почему я не должен делать то, для чего я рождён, объясни!
   Старуха покачала головой.
   - Бешка не говорила, что ты не должен стать жрецом. Нэй! Бешка сказала, что Бешка не должна учить тебя.
   - А кто? Кто должен меня учить?
   Пожилая женщина подняла голову, и её глаза смотрели из-под струящихся прядей.
   - Твой путь сокрыт от Бешки, мальчик. Бешка знает немного, Бешка всего лишь общинная ведунья. Она может видеть лишь то, что близко от дэгжаны. А твой путь уходит далеко! Далеко!
   И старуха, по обыкновению, засмеялась своим странноватым смехом.
   - Так значит, я не буду ведуном... - Мёрэйн развернулся и побрёл прочь по песку. С каждой минутой, утекающей с того момента, как он произнёс ключевое слово, он всё яснее ощущал, что больше не принадлежит этому, знакомому ему миру - дэгжане, Бешке, и даже самому побережью... Медлить не имело смысла.
   Ведунья поднялась и пошла с ним к чернеющим впереди утёсам.
   - Порою не нужно идти на восток, чтобы прийти на восток, - сказала она.
   И это были последние слова, которые Мёрэйн от неё услышал.
   Он ушёл из родной дэгжаны той же ночью, едва стало светать - ни с кем не попрощавшись, не взяв с собой ничего, кроме ассари на своём теле, и ни разу не оглянувшись назад...
  
   - У Мёрэйна была хорошая наставница, - произнесло Лиэсе Моора.
   Они стояли высоко над городом. Выше башен и шпилей, выше лестниц и аркад, выше громад дворцов и лабиринта улиц. Лиэсе Моора - на самом краю стены. Он мог видеть только тёмный силуэт каладэ, подсвеченный лучами низкого солнца - огненная хасма будто горела живым пламенем. Ветер шевелил складки ассари цвета сумеречного неба.
   Неожиданно Мёрэйн обнаружил, что Лиэсе Моора стоит рядом с ним и смотит ему в глаза нестерпимо зелёным, но мягким взглядом. Несмотря на то, что Мёрэйн был выше почти на голову, ему казалось, будто он смотрит на существо снизу вверх. А оно вдруг протянуло ему руку. Не задумываясь, что делает, он коснулся тёплой ладони обнажённой рукой. Поток Силы ударил в него. Он еле устоял на ногах, он еле удержался в теле. Сила, к которой он прикоснулся, не могла быть измерена ничем - но была бережной настолько, что Мёрэйн чувствовал, как эта Сила обнимает его сознание, стремясь мимо, не касаясь его своей сокрушительной мощью. Мёрэйн понял - эта Сила может стереть в порошок, обратить в небытие не только его самого, но и весь Орден, и всю Империю, и Тень, и все цивилизации известного мира... Да что там - десятков миров... Она может сокрушить горы и океаны поменять местами с равнинами. Но она предпочитает не делать этого.
   - Ты слышишь, дитя человеческое? - Раздался голос в сознании Мёрэйна. - Близится буря. Она не гремит, крадётся тихо, исподволь. Станет уже поздно, когда люди твоей расы смогут расслышать её приближение. Буря идёт оттуда, откуда никто не ждёт. Одно сердце, предавшееся унынию, способно рушить цивилизации... Поиски Света ведут к Тени. Борьба с Тенью ведёт в небытие. Ничто зияет. Перед его лицом меркнет жизнь. Хочешь ли ты его? Жаждешь ли его?
  
   Мёрэйн дёрнулся, чтобы вырвать ладонь, и очнулся. Рядом не было никого, кроме хранительницы Библиотеки.
   - Ты не спишь, Мёрэйн?
   - Нет, Ими... Эта роскошь мне недоступна, знаешь ли. Я больше никогда не сплю. В том числе и во время сна.
   Внизу, поблёскивая в сумерках, струились жёлто-золотые воды Ены - Чистейшей. Ассари госпожи Имааро бледно мерцало в тон её бело-голубоватой коже. Чёрные губы и широкие ободки вокруг глаз оттеняли эту нежную бледность.
   - Ты размышлял о моих словах? - Спросила наконец Хранительница Библиотеки. - И о словах Лиэсе Моора?
   - Да. Не понял только одного - зачем вы вызвали меня для всего этого? Почему не моего брата, Альнару?
   Госпожа Имааро кинула на него быстрый взгляд. При упоминании имени краска бросилась ей в лицо и её кожа приобрела более явный голубой оттенок, что в звёздном свете смотрелось восхитительно. Но Мёрэйн почему-то знал: Альнару не вызвали на разговор не по личным причинам.
   - Рэйн, ты всё же редкостный тупица. Альнара - дипломат Ордена, Посланник и Советник. Официальное лицо. Любая беседа при его участии - это уже политика. А мы ведь сейчас не занимается политикой, правда? Просто дружески болтаем... Не так ли?
   - Вот оно что, - невесело усмехнулся Мёрэйн. - Да уж, у нас с Лиэсе Моора получилась занятная... Болтовня.
   - Это очень странно всё, Рэйн. Люди больше не воюют друг с другом. Империя - государство, соответствующее принципам развитого общества. Раньше Тень выдвигала против людей обвинения, упрекая их в ксенофобии и склонности к насилию - и это было главным мотивом к рассмотрению вопроса о превентивном уничтожении. Но теперь этот вопрос снят... Что же может быть не в порядке? Чисто теоретически?
   Мёрэйн горько вздохнул. "Империя - государство, соответствующее принципам развитого общества"... Кто бы знал, чего это стоило! Чтобы люди стёрли со своей карты мира границы, создали единый язык, уничтожили военную индустрию и неэкологичные технологи, перестроили экономику и взяли курс на возрождение экологии и духовный прогресс - потребовалась чудовищная война, потребовалась угроза глобального уничтожения цивилизации. И что? Понимают ли эти люди хоть что-то? Осознают ли они ценность этого мира? Мёрэйн вспомнил болезненного мужчину, которого видел в кабинете пьющим ромари с братом Шэйллхэ. Вот он - портрет обычного современного человека. Этот человек никого и ничего не любит, не ценит и не уважает. Этот человек самого высокого мнения о своём интеллекте - но ни разу не употребил его хоть сколько-нибудь созидательно даже для самого себя, не говоря уже о других. Этот человек беспрестанно страдает, несмотря на то, что ни разу в своей жизни не имел достойных поводов для боли. Этот человек безбедно живёт, сытно ест, тепло и безопасно спит, для него пишут книги, сочиняют музыку, пекут пирожные в кондитерской напротив; для него каждый день восходит солнце и каждый год гремят фанфары Триумфального Шествия. Для него крутится весь этот мир - мир, который удалось спасти, который не превратился в машину принуждения и уничтожения личности, мир, полный чудес, происходящих каждый день. Свободный мир, красивый мир, бесконечный в своём разнообразии мир - он распахнут перед ним во все стороны - принимай и радуйся. И что же? Он ненавидит жизнь. Он считает её скучной. Он кривится, критикует, брюзжит и фантазирует о том, как спрыгнет с моста в реку.
   - Ты молчишь, Мёрэйн?
   - Хочешь, я расскажу тебе сказку, Ими?
   - Это на тебя не похоже, - улыбнулась моронка. - Когда ты приходишь ко мне по ступеням Меа, я часто прошу: расскажи мне что-нибудь, Мёрэйн. Расскажи что-нибудь, как другие, те, кто диктует мне слова, когда я пишу Книгу Жизни... Но ты всегда отказываешься... А тут, когда пришёл во плоти, хочешь рассказать историю. И как мне это понимать?
   - Как то, что я не хочу выступать в роли невидимого наставника некоей склонной к спиритизму дамы, чтобы потом не брать на себя ответственность за суть духовных учений, возникших на основе её трудов. Так уж устроена психология разумных существ: когда разглагольствует сидящий рядом с тобой собеседник, ты спокойно можешь критиковать это, обсуждать, развивать или опровергать. Но если тебе то же самое говорит какой-нибудь дух, явившийся в Сэйде, ты воспринимаешь это как откровение свыше, и мозги твои отключаются: никакой критики, никакого анализа, только автописьмо. Так ты будешь слушать или нет?
   - Придётся согласиться. Ты же всегда скажешь то, что хочешь.
   - Ну так слушай. Жил-был Бог...
   - Ну и начало, Рэйн!
   - А ты чего хочешь, - прищурился Мёрэйн. - Антураж сказки должен зависеть от того, кому её рассказывают. Если уж называешь свою писанину Книгой Жизни - придётся соответствующие сказки слушать. Так вот. Жил был Бог, и было ему смертельно скучно. Ну, представь: ты - Бог, и кроме Тебя ничего нет, потому что Ты - это всё, и всё в Тебе. Поговорить даже не с кем, рассказать о Себе, представляешь? Ужас, да? Так что Бог стал искать выход из создавшегося положения и решил творить. Ну, сотворил Он мир. Мир был прекрасен... Но всё равно Богу было ужасно скучно - ведь в мире не было никого, кто мог бы понять Его, Бога, то бишь, поговорить, опять-таки, было не с кем... Поэтому Бог решил: а создам-ка я человека...
   - А почему не астреари?
   - Так ведь моя сказка о людях, Ими. Хочешь про астреари - придумывай свою. Только им-то больше не нужны сказки. Они уже выросли.
   - Хорошо. Продолжай.
   - Ну, вот. Создал Бог человека, но Ему всё равно было очень скучно. Конечно, человек был симпатичный - ну, идеальный же, а каким ещё он мог бы быть, если в нём Бог выразил все свои представления о совершенстве? Но суть, Ими, состояла в том, что человек делал всё только так, как хотел того Бог. Если Бог представит, как человек поднимает руку и срывает с дерева плод - человек поднимет руку и сорвёт плод. Вообразит, как человек шагает - марш-марш левой! - и человек зашагает. Захочет, чтобы человек пал на колени и бился головой об камень, превознося Его, Бога - и человек падает и бьется. Решит, что человек должен думать о белом бычке - и человек только о белом бычке и думает... А так, без вмешательства Бога, - валяется без мысли и без движения, как те фигурки из арудары, которыми играют ламбитские дети. Ну, короче, надоело Богу. И тогда Бог взял немного Собственной крови и сделал из неё душу для человека - такую штуку, которая, поскольку имеет в себе природу самого Бога, может сама быть источником жизни, обладает способностью самостоятельно принимать решения. И вдохнул Бог душу в человека, и тогда разум человека, прежде способный думать только то, что продиктовано ему Богом, обрёл возможность мыслить самостоятельно. Возрадовался Бог. "Смотри, сказал Он человеку, - какой красивый мир у тебя есть! Это Я для тебя его создал". "Да, он очень красивый, - сказал человек. Ну, зачем Бога-то обижать? - Спасибо Тебе, Господи". И тут Богу стало интересно - ну, человек, сделай же что-нибудь этакое, такое, чего Я от тебя не потребовал! Богу до того набило оскомину смотреть, как всё движется лишь потому, что Он так хочет и только в ту сторону, в какую Он задумает, что Он испытал огромнейшее счастье от самой мысли о том, что человек сможет сделать что-нибудь совершенно для Него, Бога, неожиданное и дивное! Но только вот как убедить его действовать по собственной воле, используя свой интеллект? "Слушай, - сказал тогда Бог человеку. - Видишь вон то дерево? Запомни: плоды с него есть нельзя. Ни в коем случае. Я запрещаю! Делай всё, что угодно, с урожаем других деревьев, а это не трогай, моё. Уразумел?" Ну, человек, конечно, согласился, но вскоре заметил, что не может не думать о запретном плоде. И мысли эти были совсем не похожи на те, которыми он думал, когда был без души. Тогда, когда в нём не было этой божественной частички, он не смог бы подумать чего-то, чего не подумал бы за него Бог. А тут его разум работал, изобретая разные причины, почему Бог вдруг запретил ему кое-что делать. Что ж такого-то в нём, в этом плоде? А, интересно, какой он на вкус? А почему, очень это интересно, только Бог должен к нему прикасаться - а ему, человеку, нельзя? Может, если его съесть, станешь как Бог, таким же великим? Соблазн был слишком большой. И потянулся человек к плоду, и схрумкал его жадно, озираясь по сторонам: не видит ли Бог? Ведь нельзя же... И тут же выплюнул с воплем: "Тьфу, кислятина! Неужели нельзя было создать дерево с идеальным вкусом плодов?!" А Бог, конечно, видел (на то Он и Бог, чтобы всё видеть и знать). И Он ликовал. Ликовал так, как не ликовал никогда в Своей бесконечной жизни. Наконец-то был кто-то, с кем можно было поговорить!..
   А человек стоял потрясённый посреди прекрасного сада: оказывается, мир, созданный Богом, отнюдь не идеален!
   "Да, да! - Шептал Бог, с улыбкой глядя на человека. - Критикуй Меня! Посади другое дерево! Выведи новую породу! Такую, которая никогда не пришла бы в голову Мне! Удиви Меня! Улучши, измени Моё творение! Танцуй со Мной! Играй со Мной! Говори со Мной на Моём языке!"
   Но этих мыслей Бога человек не услышал, потому что теперь он мыслил самостоятельно. Так что он понял всё по-своему. "Наверное, Бог очень разгневался на меня за то, что я сделал, - подумал человек. - Как я мог так поступить?"
   И дальше его свободные мысли понеслись, выделывая такие кульбиты, которые, возможно, и не снились самому Богу. "Я виноват. Я плохой. Теперь Бог накажет меня за это. Я не достоин Его мира. Теперь я буду жить в ужасном мире, потому что я совершил то, что не следует".
   И едва человек так подумал - как мир вокруг него стал меняться. Вместо прекрасного, сияющего сада всё вокруг заросло колючками, которые ранили человека за то, что он плохо поступил.
   Бог с интересом наблюдал за происходящим. "Ну же, трудись, человек, - думал Он. - Ты испортил мой мир своими злыми, некрасивыми мыслями, но ты так же легко можешь его исправить и улучшить по-своему. Сделай же это, Я жду"...
   Но человек-то был уже самостоятельно мыслящим существом, поэтому эти мысли Бога не возымели никакого результата. Человек даже и не подумал попытаться исправлять мир, даже не смог осознать, что это его собственные мысли опоганили его. Наоборот, видя вокруг несовершенство и пакость, человек только убеждался в том, что Бог на него, человека, крепко обиделся. Всё больше печалился человек по этому поводу, всё больше стыда, боли, обиды, негодования и злости он испытывал, и всё хуже становился мир. И видя, что мир совсем превращается в непотребство, стал отчаянно молиться Богу. Но Бог не отвечал - точнее, это просто мир под руководством человека настолько исказился, что оказался другим миром, не тем, в котором пребывает Бог, и в котором можно услышать Его голос.
   И стал человек раздумывать, отчего же всё так хреново-то получилось. "Если Бог велик и всесилен, - рассуждал человек, - то почему же мир так плох? Почему Бог не сделает его идеальным? Почему допускает зло, кривизну, ложь, страдания и лишения? Почему?.. О, нет, Бог не мог сотворить такой ужасный мир, - думал человек, ибо в душе его жила, неизбывно, память о первоначальном мире - красивом, лёгком, в котором совершенно было всё... Кроме вкуса плодов Древа. - Должно быть вовсе не так. Должно быть по-другому. А почему же стало так? Значит, есть кто-то сильный, очень сильный, кто борется с Богом, кто, назло ему, исказил Его прекрасный мир"...
   Кто бы это мог быть? Должно быть, ужасная тварь, противная всему прекрасному, что только есть на свете! Попытался человек постичь, каким уродливым надо быть, чтобы так коверкать мир, и, с этой целью, он попытался вообразить всё самое отвратительное, самое уродливое, что только мог себе представить. И увидел человек облик Зверя, Великого Врага всего, низменного, лживого, злобного, жестокого и уродливого.
   И устрашился человек.
   "Кто, если не Враг, вложил в сердце моё волю ослушаться Бога? - задал вопрос он самому себе. - И кто я после этого, если не раб Божьего Врага?"
   "Конечно", - раздался тут же голос Врага, и Враг послушно, по зову мысли человека, предстал перед его душою.
   "Ладно, теперь хоть всё стало на свои места, - подумал человек. - Я провинился перед Богом и потому попал под власть Врага, который портит мир и делает его полным страданий. Но если я буду хорошо-хорошо себя вести, и, главное, буду считать себя верным рабом Бога, а не Врага - Богу же должно это понравиться? - Тогда Бог простит меня и вернёт в свой замечательный мир, где всё идеально! Что ж, не так уж и плохо, главное - в этом раскладе от меня самого, ничтожного, ничего не зависит, поэтому ничего не надо делать, только молиться и надеяться, что Бог смилостивится".
   Вот так и пошло. С тех пор мир полнится злом, а человек молится, изо всех сил стараясь быть хорошим рабом, чтобы заслужить рай. Враг радуется тому, что человек отказался от власти над миром, добровольно наделив этой властью его, Врага, а Бог всё ждёт - когда же человек пробудится, когда поймёт, чего Он, Бог, от него, человека, хочет?... Когда же, когда прекратит бить челом, и исправит страждущий мир, и станет работать над его дальнейшим сотворением, творя его, как художник творит картину своей мечты. И улыбнётся Богу, говоря: "Я понял, Господи. Давай играть вместе!"
   Бог ждёт. Бог может ждать очень долго. Ибо для Него всякое время близко...
  
   Мёрэйн замолчал и сидел, пересыпая руками золотой песок. В холодном звёздном свете чётко чернели на его руках иероглифы сакримического круга. Неназываемый, высший из знаков Великой Цепи, замыкал круг первой и последней, идеальной фигурой конечного и изначального Совершенства.
   - Мёрэйн... - Моронка слегка прильнула к его плечу в темноте. - Скажи... Как это - когда переходишь Бездну?
   - Я много раз просил тебя не спрашивать меня об этом.
   - Ты мне настолько не доверяешь?
   - Я ни с кем и никогда об этом не говорю.
   - Твоя сказка очень отличается от тех, которые рассказывают люди о Боге, Человеке и Враге. Множество страниц Ивета, который я листаю, занимают эти истории. Они все не такие, как та, которую рассказал ты.
   - Для того, кто смотрит на мир изнутри, всё всегда выглядит иначе, чем для того, кто смотрит снаружи. Человек не может увидеть модель множественности Отражений. И осознать, что Истина - это совокупность всех Отражений, а не доминанта одного из них. Именно поэтому существуют догмы. Существуют каноны сказок о Боге, человеке и Враге. Именно поэтому человек до сих пор думает, что в основе эволюции лежит борьба видов, а мир таков, каков он есть, просто потому что это дано свыше. Проблема в том, что миллионы людей с детства воспитываются в парадигме догмы. Они не могут допустить вероятности других способов взаимоотношений с реальностью, чем тот, который им внушили как единственно возможный. Всё то, что не укладывается в него, они считают утопией.
   - Но как изменить это? Чтобы выжить, человечеству придётся изменить Текст!
   - Люди не могут изменять Текст. Потому что они не допускают возможности подумать о реальности как о Тексте. Который можно редактировать.
   - Некоторые могут.
   - Некоторые, - Мёрэйн подчеркнул слово. - Некоторых мало для того, чтобы именоваться цивилизацией Трансцендентного Интеллекта. На деле же не так уж и далеко ушло современное знание от рассуждений о том, что "камни не падают с неба, потому что им неоткуда там взяться".
   - Если бы парадигма мышления не изменилась - разве человек смог бы открыть Единое Поле?
   - Угу. В том-то всё и дело. Мы открыли Поле и научились делать бирюльки, способные с ним синхронизироваться, и думаем, что всё - это можно считать выходом на ТИ-мышление.
   - Это можно считать выходом, поверь мне, - сказала госпожа Имааро. - Просто не всё сразу. Для перехода со Второй ступени развития на Третью нужно много времени.
   - У Империи его, похоже, нет, - мрачно заметил Мёрэйн.
   - Возможно. - Госпожа Имааро поникла головой. - Эволюционные переходы высших ступеней порой требуют от расы революционных подвижек в изменении сознания. В некоторых случаях цивилизация не в силах удержаться на ступени ТИ кроме как путём восхождения на следующую.
   - Смеёшься? Ты хочешь, чтобы на четвёртую ступень эволюции прыгнуло нынешнее ещё на четверть животное человечество? До Высшей Теории Относительности - нам как до другой галактики пешком. И проблема современной науки в том, что, как и её прабабушка, допотопная материалистическая наука, она считает, что то, к чему она пришла, - вершина. Главное - удобство и комфорт. Меатехнологии делают жизнь лёгкой и приятной. Можно читать новости прямо в своей голове и играть в игры нового поколения. И дальше познавать ничего не нужно.
   - Но Орден владеет парадигмой Четвёртой Ступени.
   - Угу. Орден.
   - Слушай, Рэйн, можно спросить? - Госпожа Имааро бросила в воду небольшой камешек. Камешек подпрыгнул несколько раз и утонул. Золотая гладь пошла кругами.
   - Валяй.
   - Почему Орден просто не откроет людям знание? О Тексте? Почему вы не объясните им всё то, о чём мы сейчас разговариваем?
   - Правда? А как? - Мёрэйн испытующе посмотрел на моронку.
   - Ну... - Хранительница библиотеки замялась. - Есть много способов. Те же книги...
   - Которые имеют обыкновение гореть, и зачастую вместе с теми, кто их пишет.
   - Но ведь сейчас в Империи свобода слова...
   - О, это лишь порождает иные способы сожжения книг. И авторов.
   Мёрэйн отвернулся, тоскливо глядя вдоль берега. Ему не хотелось, чтобы воспоминание, которое посетило его, коснулось хранительницы Библиотеки.
   - Дело не в этом, - отрезала госпожа Имааро. - Всегда можно найти способ сказать слово. Донести Истину.
   - Или навязать, - произнёс Мёрэйн еле слышно. - Однажды Орден уже открыл людям то, о чём ты говоришь.
   Госпожа Имааро умолкла, оборвав мысль, которую уже собиралась озвучить.
   Что стало со Светоносным, попытавшимся облечь в слова Слово? Он хотел открыть людям, что Бог един, - но люди вместо этого услышали "Бог один", и стали враждовать со своими сородичами, называвшими Бога иными именами; он рассказал людям притчу о Враге, которого каждый носит внутри себя, - но люди стали искать вне; он говорил людям о том, что и Бог живёт в каждом из них - но они услышали "Бог живёт во мне"; он сказал им: "Идите за мной!", зовя каждого в Путь - для каждого свой, сияющий... Но они воздвигли ему храмы и распростёрлись в пыли у его ног. Когда-то он говорил им о любви... Но они, служа его идолу, стали творить дела ненависти.
   В памяти госпожи Имааро, как слайды, пронёсся ряд картин: вот дворцы и храмы Фейнганы, её алые площади и лиловые луга, её белоснежные и чёрные, как ночь, зиккураты, где строгие жрецы учат слову Золотого Учения - и многие уши внимают, и многие умы, ещё не готовые услышать великое Слово, давятся им. Вот гигантская волна - она идёт на белоснежный с золотом город, она выше стен и башен, выше дворцов и храмов, выше самого высокого зиккурата... Кажется, что она выше самых звёзд. Её грозный гребень покачивается, сверкая ослепительно...
   Руины... Смерть... Пустынные, бесплодные земли... Корабль с горсткой обезумевших от голода и отчаянья людей, затерянный в бурном море...
   Орды варваров в лохмотьях, рыскающих по дикому, бесприютному континенту в поисках пищи и пристанища - их одичавшие лица поколение за поколением утрачивают печать высокого интеллекта их предков, людей погибшей цивилизации, они вооружены примитивными самодельными ножами и учатся высекать огонь, используя для укрытия пещеры и трещины в скалах. Вот среди лесов и болот восстают крепости и замки, вот варварские королевства, бросающие друг на друга отряды закованных в железо мужчин. Кровавые поля, устланные исковерканными телами и измятым железом. Женщины с глазами, полными страха. Горящие деревни... И вновь восстающие государства, гордо расправляющие флаги, - и вновь падающие в небытие, уничтоженные соседями или внутренними распрями... Речи фанатиков, орды безумцев, козни мерзавцев, хлеб доносчиков...
   У госпожи Имааро закружилась голова, и она усилием воли прервала навязчивый поток видений. Легко коснулась птерой плеча Мёрэйна.
   - Прости.
   - Ты поняла.
   - Но неужели вообще ничего нельзя сделать? И всё, что вы теперь можете - это спокойно наблюдать, как цивилизация рушится?
   Мёрэйн покачал головой.
   - Есть только один способ, чтобы человек что-то понял, Ими.
   - И какой это способ?
   - Он должен дойти до этого сам.
   Мёрэйн бросил камешек на золотую гладь воды. Камешек сделал четыре скачка по ней сначала в одну сторону, потом столько же - в обратную. А потом Мёрэйну надоело, и камешек наконец-то отправился на дно Ены.
  
   6 день Долгой Ночи, Анвер
  
   Раэлин проснулся посреди ночи. Не от звука, не от какой-либо ещё внешней причины. Словно что-то толкнуло его изнутри. Сладко потянувшись, он закрыл глаза, пытаясь вспомнить, что же ему снилось. Снилось что-то очень приятное, но вот что - выветрилось из памяти. Осталось только послевкусие - чудесное, восторженное, эйфорическое, как после встречи с закадычным другом или романтического свидания. Юноша перевернулся, обнял подушку, не сомневаясь, что сейчас же уснёт. И, возможно, ему приснится продолжение дивного сна? Но не тут-то было. Полежав минут десять, он понял, что сна нет ни в одном глазу. Странное чувство, оставшееся от забытого сновидения, будоражило, не давало покоя. Не в силах лежать, он поднялся с кровати. На часах была середина ночи.
   Очень хотелось музыки. Но он забросил гитару, как и велел мистер Остин... Уже двенадцать дней он пытался учиться готовить, что весьма радовало отца. Но раньше, когда на душе было странно, он обычно играл. Пойти и приготовить что-нибудь, потому что "накатило" - эта мысль его рассмешила.
   "Поиграю в рефлектор", - решил парень и взял со стола меатрекер. Произнеся кодовое слово, Раэлин мысленно укорил себя, что слишком мало играл, когда Тэйсе был ещё рядом, слишком мало обсуждал с товарищем его творение. Сейчас код запустит синхронизацию и он войдет в его мир...
   "Файл не найден" - сообщил ТРИП.
   "Что за бред", - подумал Раэлин и запустил программу поиска. После того, как операция была завершена и повторена три раза, а поиск не выдал результатов, Раэлин долго сидел, задумчиво вертя в руках меатрекер.
   Этой ночью он так и не смог уснуть, а днём позвонил Морису. Они договорились пообедать в ресторанчике.
   - Я только сейчас по-настоящему поверил, что... Что он... - Раэлин осёкся. Он не смог выговорить окончание фразы.
   Морис молча кивнул, у губ пролегла горькая складка.
   - У меня пропал файл с его игрой, - сказал Раэлин, когда молчание стало совсем уже невыносимым. - Наверное, я случайно удалил его... Творчество Тэйсе. Проект, которым он жил... У меня словно отняли его самого. Или я сам у себя отнял...
   - А у меня даже никогда не было этой записи, - тихо сказал Морис.
   Раэлин, преодолев робость, положил ладонь на его руку. Морис опустил голову.
   - Он не доверял мне.
   - Знаете, я так хотел выучиться играть - и всё ради того, чтобы Тэйсе мог услышать мою музыку. Я был уверен - ему бы понравилось. А теперь он меня не услышит. Даже если я буду продолжать.
   - Такова жизнь, - сказал Морис. - Никто никого не слышит. Никогда. Особенно теперь - когда все сидят в этом ТРИПе, уткнулись в свои меатрекеры.
   - Я решил завязать с музыкой. - Брякнул Раэлин.
   - А меня уволили с работы, - мрачно сообщил Морис.
   - И чем теперь будете заниматься?
   - Понятия не имею. Вероятно, буду искать другую торговую базу, которой требуется каталог.
   - Вы не думаете попробовать стать писателем? - Робко спросил Раэлин.
   Морис посмотрел на парня, болезненно скривив лицо.
   - И что же мне писать, по-твоему? Какой-нибудь "шедевр" в духе эпигонов Тони Виспера? Гриф "18+", конечно, обеспечит некоторую популярность моему произведению. Покупать будут только потому, что действуют ограничения - это всегда так будоражит читательский интерес... Нет уж, спасибо. Это они убили Тэйсе - эти ваши сказки про другие миры! А ты говоришь - писать!
  
   Дома за ужином Раэлин был молчалив, но отец всё же вытянул из него рассказ о встрече.
   - Мне бы не хотелось, чтобы ты продолжал общаться с этим человеком, - сказал он. - Мистер Эрванд ментально неблагонадёжен, его энергетика и мысли могут осквернить твой илип.
   - Я не могу пропустить похороны Тэйсе, - сказал Раэлин, уткнувшись в тарелку.
   - Посещение похорон тоже влияет на илип не лучшим образом, - вмешалась мать. - Не стоит на них ходить. На таких мероприятиях всегда царит негатив и отрицательная энергия. Ещё домой принесёшь эту заразу.
   - Он мой друг, - хмуро отрезал Раэлин.
   6 день Долгой Ночи, Анвер
  
   - Я переписал текст.
   - И ты думаешь, что это отвратит кого-то от мысли покупать игру? - Виллем Даррс, выпускающий редактор "Вестника Империи", воззрился на своего закадычного друга.
   - Моя цель - не убедить не покупать. А объяснить, как это действует. Пить алкогольные напитки безопасно и даже полезно - если пить их правильно, осознанно, вкладывая в это определённый смысл и соблюдая технику безопасности. С потреблением информации - то же самое.
   - Ну что ты такое говоришь, Сэйрас! Сравнил благородное, эстетическое, утончённое наслаждение вкусом, - Виллем Даррс яростно ухватился за стопку с янтарным напитком. - С безнравственной привычкой, зависимостью, которую порождают ментально заражённые мемы!
   - Когда-то, когда люди ещё не выработали культуру употребления одурманивающих веществ и не начали учить ей детей с раннего детства - наслаждение алкоголем, не поверишь, тоже считалось пагубной привычкой.
   - Точно, сложно поверить! Но... это всё уже не важно, Сэй. - Редактор "Вестника Империи" с досадой скомкал протянутую ему распечатку рекламного макета и швырнул её в корзину для бумаг. - "Инферно" не выйдет на лэйбле.
   - Не выйдет? - Мистер Сэйрас слегка поднял бровь.
   - Игра получила гриф "информация, несущая вред ментальной экологии". Книгу Виспера тоже запретили. Давно пора. Редкостная пакость! Все беды человечества оттого, что люди считают именно так - если я художник, я должен рисовать всё, что только рисуется, а дальше - пусть уж мир разбирается, что с этим делать! Зачем думать, моральны ли герои, и какие чувства вызовет сюжет, какие мысли и убеждения вынесет из произведения человек - искусство выше таких забот, его дело - поразить воображение. Непростительный эгоизм. Вот такие авторы, которые гонятся за рейтингами и деньгой, играя на тёмных инстинктах читателей и рисуя порочные миры, жестокие сюжеты и плохие концовки - такие писатели и виноваты в том, что люди начинают воспринимать зло как норму жизни и поступать как мерзавцы.
   - Милый мой Виллем, ты не задумывался о том, что, может, эти авторы так пишут просто потому, что видят мир так - и имеют на это право, так же, как другой имеет право видеть мир прекрасным... Заткнуть им рот - не лучший способ добиться гармонии во Вселенной.
   - Не знаю, какие там лучшие способы, Сэй. - Редактор "Вестника Империи" быстро пролистал длинную, пестрящую сообщениями криминальную хронику минувших суток. - Но ты только глянь сюда! Лично я этого Тони Виспера задушил бы ещё до того, как он написал свою книгу!
  
   6 день Долгой Ночи, Лабиринт
  
   Они лежали рядом, в высокой траве под звёздами и смотрели в ночное небо - в чёрную, полыхающую огоньками дальних миров бездну, опрокинутую далеко вверху...
   Они молчали. Оба знали, каким именно словам пришло время прозвучать, и им не хотелось говорить. Хотелось продлить этот миг. Сейчас. Пока они ещё вместе. Пока эти слова ещё не прозвучали вслух, не легли между ними, как данность, - просто вдвоём смотреть на звёзды. Ночь плыла над миром, а они молча лежали рядом.
   Мёрэйн приподнялся на локте и с улыбкой посмотрел на него. Внимательные, карие, чуть трогательные глаза больше не смотрели на звёзды, а обратились на Мёрэйна, почувствовав его взгляд. Мёрэйн давно уже привык к тому, что в их выражении появилось нечто новое, более зрелое, более мягкое... Но никогда ещё они не глядели так взросло. Прямо и понимающе. Исчерпывающе. Глаза говорили: Пора. Теперь скажи это.
   - Мне больше нечему тебя учить, - мягко проговорил Мёрэйн.
   Внимательные глаза молча смотрели на него - бесконечно, невыразимо, словно пытаясь вобрать в себя весь его образ, запечатлеть навечно этот момент, сохранить в памяти в мельчайших подробностях. Мёрэйн знал, что он любуется каждой чёрточкой его лица, каждой деталью его первобытного (с точки зрения современного человека) наряда - меховой паркой, вольготно обнимающей полуобнажённое тело, многочисленными ожерельями и браслетами, кожаным ремнём, перехватывающим лоб под лохматой шевелюрой; его взглядом, непринуждённостью позы, отражением звёзд в глазах...
   - Когда на рассвете ты проснёшься, меня уже не будет рядом, - тихо продолжил Мёрэйн. - Ты пойдёшь своей дорогой. И совершишь то, что должен, то, чего жаждет твоё сердце.
   - Ты не жалеешь, что не убил меня?
   Мёрэйн уставился в его глаза. Чуть трогательные карие глаза.
   - Ты думаешь, я не знаю? Я давно знаю. Они послали тебя убить меня. Те, кто носит такие же. - Взгляд карих глаз указал на Меарийскую Звезду на груди Мёрэйна. - Чтобы я никогда не рассказал другим... О моих галлюцинациях.
   - Я не убил бы тебя, даже если бы был уверен в том, что книга, которую ты напишешь, погубит мир.
   - Почему? Неужели благополучие мира не стоит жизни одного человека?
   - Одного невинного человека, Тони. Нет.
   - Если я напишу книгу, которая окажется злом - я буду не так уж и невинен.
   - Что есть Зло? Если кто-то сотворит зло, прочтя книгу - в книге ли дело?
   - Но что если моя книга действительно принесёт миру хаос и болезни? Я знал нижний мир. Ад по сравнению с окружающим. Может быть, лучше молчать о таких вещах?
   - Сможешь ли ты молчать?
   - Нет, не смогу. Тебе лучше убить меня. Сделать то, что ты должен сделать, служитель Ордена. Предотвратить. Пока не поздно. Просто сделай это.
   Он взял руки Мёрэйна в свои и положил его ладони на свою шею.
   Мёрэйн ощущал, как под пальцами бьется пульс. Трогательные глаза глядели в его глаза.
   - Ты делаешь это со многими.
   - Все, с кем я это делаю обычно, совершили преступление, Тони. Исковеркали Путь. Но не ты.
   - Я, быть может, принесу ещё больше зла в будущем, чем убийца или насильник.
   - Будущего не существует. Ни я, ни ты, ни Орден не можем знать - чем будет и к чему приведёт твоя книга.
   Руки Мёрэйна сомкнулись вокруг шеи друга - обнимая вместо того, чтобы задушить.
   - Я хочу, чтобы ты знал: у меня не было лучшего ученика. Да будет тебе путь Серебром, мой друг.
  
   Мёрэйн тряхнул головой, отгоняя картины, прорывающиеся из глубин памяти - слишком уж яркие, живые, явные картины.
   В Лабиринте реальность воспринимается иначе. И частенько в Лабиринте явь и навь меняются местами. Особенно когда существа волнуются. Хозяева Лабиринта своим сознанием живут в Сейде. В текучем сумраке того слоя реальности, где обитают человеческие сны, страхи, стёртые из памяти воспоминания и подспудные переживания. Когда достаточно долго находишься в тишине и темноте, среди этих существ, не умеющих видеть, но умеющих читать мысли и ловить эмоции, - восприятие меняется. А когда существа встревожены - в голову путника так и лезут тревожные воспоминания и кошмары...
   Мёрэйн спешил обратно на форт Гира Моона по тёмным туннелям, а перед внутренним взором мелькали лица. Казнённые убийцы, осуждённые неприкасаемые, головорезы... Каждый из этих людей был законченным мерзавцем - именно с такими обычно имел дело Мёрэйн. С теми, кому уже не могли помочь другие средства... С теми, для кого не было иного выхода. Каждому из них он улыбался своей чарующей, страшной улыбкой. Эта улыбка была последним, что они видели. У каждого из них был долг к Мёрэйну. "Ты мог проявить милосердие, - шептал голос каждого из них. - Но ты был строг... Твоя справедливость сломала жизнь, которая, быть может, смогла бы исправиться. Твоя справедливость лишила последнего шанса. Твоя справедливость оставила нас без надежды, жрец Двуликой Богини!"
   "Твоя справедливость, возможно, обрекла на гибель человеческую цивилизацию, - вторил им покойный Тони Виспер. - Тебе стоило убить меня тогда".
   Последней явилась смуглая ламбитская женщина по имени Аннаэ. Она тенью стояла над ним и смотрела на него осуждающе.
   Прошло довольно много времени, прежде чем он решился сознаться себе в том, что заблудился в Лабиринте. Преследуемый призраками, окружённый ползущей тьмой, он свернул не на ту аппарель. Он спустился по долгой каменной спирали, которая выводила в глубинный туннель. Туннель был похож как две капли воды на тот, который был нужен Мёрэйну. И хоть что-то подсказывало, что что-то не так, он слишком торопился для того, чтобы проделать долгий, утомительный и опасный обратный путь наверх. Насколько было право чутьё, он понял через некоторое время, когда удостоверился в страшном - он находился в совершенно незнакомой части Лабиринта. Сперва он попробовал вернуться назад, к аппарели, но не тут-то было: туннель много раз ветвился, и все переходы были похожи один на другой... Не выручала обычная меарийская способность читать информацию по предметам: эти туннели были построены моронами и давно обжиты незнакомой, теневой жизнью... Здесь не было привычных ориентиров. Подземные коридоры разбегались паутиной, выводили к развилкам, с которых звёздами расходились по шесть и по восемь одинаковых проходов. Мёрэйн остановился на очередном таком лучевом распутье. Он понятия не имел, что теперь делать. Обессилев, он соскользнул с дикрадоски и уселся, обхватив голову руками, пытаясь собраться с мыслями. Сумрак вокруг кипел. Видения Сэйда вставали перед глазами угрожающе явно - такими плотными, гневными и яркими фантомы никогда не бывали наверху, в мире наземья.
   "Ты бросил меня, Мёрэйн, - Немолодая смуглая женщина по имени Аннаэ надвигалась на него, и любимые черты были искажены ненавистью. - Ты думаешь, служение Ей стоит отказа от семьи? Любовь к Ней - дороже любви, которой любят люди? Ты ушёл. Ты оставил меня. Ты бросил меня, Мёрэйн. Я погибла из- за тебя". Мёрэйн ощутил ползущую со всех сторон тьму. Мрак сгустился вокруг, и из темноты извивались щупальца...
   В следующий момент его тело оказалось сдавлено мягкими, упругими, но необоримыми тисками фараманифер. Сердце бешено колотилось. В воздухе пещеры оголтело носились громадные чёрные тени, разрезая воздух птерами. Повсюду бегали многоножки разных размеров - от крохотных до огромных. Мёрэйн сидел на камне, со всех сторон спеленатый желеобразными телами фараманифер, и ему было нечем дышать. Он запустил пальцы в густую шевелюру, пытаясь сосредоточиться. Необходимо совладать с эмоциями. Необходимо успокоить их всех... Необходимо успокоиться самому. Проклятый мастер Гоода... Зачем он услал его в эти туннели на верную погибель...
   Воздух вокруг пришёл в движение. Мёрэйн увидел чьи-то фосфоресцирующие глаза, глядящие на него в упор. А потом на него обрушилась темнота. Ласковые объятья, в которых он находился, сжались. Он с ужасом ощущал, как скользкая, тягучая субстанция вползает ему в ноздри, в уши и в рот. Горло забила пульсирующая слизь чужого, скользкого тела. Нечем дышать. Глаза затопила красная пелена...
   Тем временем в Анвере
  
   - До восхождения Церро ещё один день и одна ночь, - мягко сказал мистер Остин, отпирая дверь.
   - Не могу больше, - Раэлин перешагнул порог. - Здравствуйте, учитель.
   Парень снял с плеча чехол с гитарой и отряхнул его от снега. Утром он тщетно пытался отвлечься от мрачных мыслей, взявшись позаниматься с младшей сестрёнкой: малышку надо готовить к школе.
   "Сюрери, враг человечества, был повержен"...
   - Что такое "враг"?
   Раэлин бросил адаптированный дошкольный учебник истории на кровать. Детские глазёнки взирали на него с требовательным интересом.
   - Спроси у папы.
   По правилам илипинга нельзя отвечать детям на такие вопросы... Дети не должны понимать, что такое "враг". Их илип должен исключать такие понятия. Но как, спрашивается, тогда изучать историю?..
   - Ты хочешь поговорить, Раэлин?
   Лучистые серые глаза... Благоухающие розы на подоконнике, на фоне заснеженных ветвей сада. Запах старых вещей, маленькая комната, заставленная инструментами и диковинными предметами. Чай. Печенье.
   - Мистер Остин... А откуда в мире берётся зло?
   - Что, прости?
   - Ну... - Раэлин отставил чашку, опершись на стол. - Почему в мире случаются плохие вещи и люди страдают?
   Мистер Остин долго молчал, поливая розы из пластиковой лейки, потом уселся за стол и отхлебнул чаю.
   - Ты счастлив, Раэлин?
   - Простите?..
   - По-моему, это довольно простой вопрос, - улыбнулся старик. - Разве нет?
   - Я... - Парень смутился и потерялся. - Я... я не знаю.
   - Что ты не знаешь?
   - Ну, я не могу ответить. В смысле, счастлив ли я. А разве это имеет отношение к делу?
   - Самое прямое.
   Раэлин вздохнул, глядя на окно, на котором не по сезону торжествовали розы. Красота.
   - Позволь тебе подсказать, - улыбнулся репетитор. - Ответь на вопрос - живёшь ли ты так, как именно ты хотел бы жить - хотел бы жить искренне, в самой глубине души - и тогда поймёшь, счастлив ты на самом деле или нет.
   - Мне бы хотелось заниматься музыкой, - вздохнув, произнёс парень. - Да. Этого мне правда хотелось бы больше всего.
   - И что же тебе мешает?
   Раэлин встал из-за стола и подошёл к окну, глядя через стекло на тёмный заснеженный сад.
   - Простите, мистер Остин. Завтра... Завтра будет ужасный день. Тризна по моему погибшему другу.
   Он глядел в окно, и ему хотелось выть. Белела позапорошенная брусчатка. По ней спешил паренёк в одежде курьера.
   - Завтра будет день Рождения Солнца. Каждый год солнце умирает во время Долгой Ночи солнцеворота, но каждый раз рождается снова - чтобы напоминать людям о том, что окончательной смерти не существует. Не бывает так, чтобы кто-то погиб без надежды на возвращение.
   У Раэлина чуть не вырвалось, что старик не может знать о том, насколько безнадёжно то, что случилось с Тэйсе. Но в этот момент учитель музыки подошёл и встал рядом. Он не прикоснулся к Раэлину, но юноша вдруг почувствовал себя так, словно старик положил руку ему на плечо - стало спокойно. Горькие слова так и не слетели с языка. Расхотелось печалиться. Хотелось молчать. И смотреть в окно.
   Птица спорхнула с заснеженной ветки, обрушив вниз целый круговорот снежинок. Курьер остановился напротив окна и свернул к калитке мистера Остина. Звякнул колокольчик у двери.
   Мистер Остин отлучился и через несколько мгновений вернулся в комнату, положив на стол письмо. Раэлин невольно позабыл о приличиях: ведь письмо было писано чернилами, да ещё и на бумаге. На бумаге! Причём не обычной, которую можно видеть в последних печатных книгах, а на такой тонкой, очень белой и прозрачной - какую делали в старину... Полупрозрачный белоснежный лист был покрыт водными знаками, изображающими неизвестный Раэлину герб. Записка была короткой, потому Раэлин нечаянно прочёл текст.
   "Дорогой Учитель! Мы имеем необходимость сообщить Вам, что Ветер усиливается. Мы очень надеемся на Ваш совет на острове Вельмедер". Почерк был аккуратный и красивый, с вензелями. Подписи не было. Раэлин удивился, почему "Учитель" написано с большой буквы, и что такого можно делать на острове Вельмедер, где нет ничего, кроме старинной заброшенной усадьбы, о которой ходят странные слухи, и причём здесь ветер, когда на улице штиль.
   - Ну, допустим даже, я стану музыкантом. Вряд ли я смогу творить такую классную музыку, как Энжи. Таких, как я - десятки тысяч... Так зачем пробовать? Кто меня будет слушать?
   - Раэлин, друг мой, - Мистер Остин тихо прошёлся по комнате за его спиной. - Видишь ли, Музыка - это Игра, и, пожалуй, одна из самых величайших на свете. А смысл игры прежде всего заключается в том, что она наполняет смыслом жизнь того, кто играет, разве нет? Но ты никогда не можешь знать, чьей жизни коснётся игра, в которую ты играешь. Ты не знаешь, кто может услышать твою музыку - быть может, кому-то она укажет дорогу во тьме? Для кого-нибудь станет Светом? Поэтому всё, что остаётся - просто делать то, что ты должен делать. Просто играть. И стараться делать это как можно лучше.
   Он вскинул на плечо скрипку и приладил смычок. Скрипка запела. Нежные, красивые звуки заструились над городом.
   В это же время в Лабиринте
  
   Мёрэйн очнулся, тяжело дыша. Воздух хлынул в лёгкие. Схватившись за грудь, он глотал воздух. Существа рассасывались по стенам и дальним закоулкам. В растревоженном сознании тянулся след музыки. Пела скрипка - так звучит музыка, когда она очень далеко, на грани слышимости. Скрипка пела в глубине Лабиринта. Мёрэйн вскочил на дикрадоску и помчался на звук. Тёмные стены туннелей тянулись по сторонам, мелькали повороты, вились аппарели... Он не останавливался и ни разу не сомневался в направлении пути. Скрипка играла вдали - на грани яви и воображения. Скрипка вела его, и он летел на её голос. Скрипка не умолкала до тех пор, пока впереди не показались ворота базы Гира Моона.
   7 день Долгой Ночи, Северные Врата
  
   Город Северные Врата был основан в древние времена, ещё до эпохи Эллаина, Древнего Объединённого Королевства. Когда-то это была сторожевая крепость, охранявшая единственный доступный для караванов (и армий) перевал через горы - а следовательно, единственный путь с юга и востока на север и запад Эрендера. В эпоху Эллаина город стал граничным форпостом королевства, преграждавшим путь кочевникам и другим диким племенам Южного Предела. Много позже, после падения Эллаина, Северные Врата стали пограничной твердыней Анклава Листванны, важнейшим стратегическим и экономическим объектом Эрендера эпохи Раскола. Предмет вожделения владык всех государств, лежащих по другую сторону хребта, Северные Врата не пережили Империаду. То, на что Тэйсе сейчас взирал с таким любопытством, было, по большей части, искусной реконструкцией. Не было больше только замка правителей - не для кого было его отстраивать. Посреди замкового двора теперь раскинулось озеро, возле которого замерла мраморная статуя Печальной Королевы - такое прозвание получила в народе леди Линесса, младшая дочь последнего владыки Северных Врат. Старшая дочь его, леди Эрмина, бесследно исчезла со страниц истории. Ужасный конец великого дома.
   В городских стенах (их сохранили как память и даже местами отстроили, несмотря на то, что теперь необходимость в них отпала) Тэйсе, как и было уговорено, расстался с отрядом. Бродя по улицам, он невольно вспоминал эпизоды истории и легенды, связанные с этим местом.
   Вправленный в базальтовые стены горного ущелья, город гордо возносил вверх пики башен - словно пытаясь дотянуться до неба, оттеснённого на невероятную высоту другими, ещё более неприступными, пиками - пиками горных вершин. Над ними было безоблачно, если не считать подсвеченной светом звёзд лёгкой перистой ряби. В небе над Северными Вратами не бывает других облаков. Яркий ночной свет играет в стремительном потоке Альнаики, что, падая с утёса, несётся в глубокой расселине. Город нависает над ней, перекидывается через неё, плетёт по её краям своё каменное кружево. За полтора века, прошедших после окончания войны, город был почти восстановлен в былой красе. Мощёные улицы вновь застроены крепкими, ладными домами, витые лестницы карабкаются по склонам, над водопадами изгибаются мосты. Надо всем возносится тонкий шпиль Обители - строгой цитадели, по виду представляющей нечто среднее между замком и монастырём. Именно здесь был некогда последний приют Ордена Астэлады - тайного общества еретиков и алхимиков, с которыми в века эпохи Раскола воевала инквизиция Канонической церкви. Именно здесь совершил свой подвиг легендарный магистр Нгаирэ Ашшими, именно на этой крепостной стене произнёс он свою знаменитую речь, отсюда отправился на инквизиторский костёр. Сейчас возле стены торговали сувенирами: за пару условных имперских денежных единиц можно было приобрести уголёк из костра, на котором был сожжён магистр, лоскуток чёрной мантии в ковчежце с каменьями, и даже щепотку праха в маленьком сосуде ручной алорийской работы. Одна из торговок, заметив любопытный взгляд Тэйсе, схватила его за руку, протягивая небольшой стеклянный кристалл с чем-то блестящим внутри.
   - Кусочек магической звезды самого мессира Ашшими, - прошипела женщина на ухо пацану. - Истинное Серебро! Исцеляет все болезни, приносит деньги, снимает порчу, воскрешает умерших...
   Тэйсе отшатнулся от старушки, едва вырвав руку, а она уже цапнула другого прохожего. Сувениры шли нарасхват: личность "Последнего Магистра" была символом Северных Врат. Каждый турист, побывавший здесь, желал привезти домой что-нибудь этакое.
   Тут Тэйсе почувствовал чей-то взгляд в спину. На мгновение душа у него ушла в пятки: он уже ожидал увидеть стража порядка, но то был лишь бродяга, сидевший в пыли у обочины улицы с гитарой в руках. Тот лукаво улыбнулся ему.
   - Звучит так, словно они все были его лучшими друзьями, да, парень? - Бродяга оказался моложе, чем навскидку показалось Тэйсе - мужчина лет тридцати, в чёрном бесформенном балахоне с вышитой на груди белой розой. Вышивка была грубоватой и сделана явно собственноручно. Длинные волосы свисали прядями, прикрывая смуглое лицо, серые глаза смотрели неожиданно весело и ясно.
   Тэйсе кивнул:
   - А ещё будто его казнили прямо здесь, на месте.
   Он любил блеснуть своим хорошим знанием истории. Казнь состоялась в Стралле, столице Мадии - тогда ещё другого государства. Прежде чем предать еретического магистра огню, его ещё довольно долго держали в темнице инквизиторского замка, так что Обитель никак не была свидетельницей его последних дней.
   - Я вообще не верю во всю эту чепуху, которую мелят об Ордене, если на то пошло, - добавил Тэйсе. - Ровно половина - бред, я так думаю.
   - Ты знаешь, парень, я тоже, - усмехнулся нищий, перебирая струны. - Хочешь, спою?
   - Ну, спой, - сказал Тэйсе, присаживаясь рядом на поребрик. Ему нужно было убить время: до вечера, когда улицы опустеют, было ещё далеко. - У меня нет денег, но есть немного еды.
   - Это куда лучше, чем деньги, - улыбнулся бродяга, ударил по струнам и запел:
  
   Ясен только костёр
   Над любовью моей,
   Только Белая Роза чиста на груди, Должен кто-то сгореть,
   Чтобы стало светлей,
   Чтобы пламя рассеяло тьму впереди...
  
   - "Белая Роза", - вспомнил вдруг Тэйсе. - Ведь такое имя, по легенде, носила Орденская звезда магистра Ашшими.
   - Ага, - кивнул бродяга. - Ты хорошо знаешь историю. Это его песня, кстати. Говорят, он сложил её в подземельях инквизиции и пел, когда взошёл на костёр, перед многотысячной толпой... Такой был человек... Если он был человеком, конечно.
   - Что ж, он верил в свою миссию, - сказал Тэйсе, доставая из вещмешка снедь. - Но светлей тогда не стало. Тогда началась Империада.
   Разделив вяленую рыбу, он протянул половину певцу.
   - Кто знает, чем бы закончилась Война, если бы она началась не с этой смерти. Костёр магистра Ашшими зажёг тогда многие сердца таким огнём, который не погасить было ни церковной догме, ни материалистическому цинизму, ни молоту Кагны. О, рыба? - Бродяга остро глянул на Тэйсе, отмечая своими ясными глазами всё - и бритую макушку, и странную одежду, и вещмешок. Тэйсе внутренне сжался, поняв, какую глупость совершил.
   - Не бойся, - бродяга покачал головой. - Я не сдам тебя полиции. Но слушай, парень, может быть, тебе лучше остаться со мной, а не ходить больше с теми, кто дал тебе это?
   - Остаться с тобой? - Тэйсе вылупил на незнакомца глаза. - Как? Где?
   - Я вижу, у тебя есть проблемы, - сказал музыкант. - А ещё вижу, что ты парень неплохой. Знаешь, какой сегодня день?
   - Последний день Долгой Ночи.
   - Завтра большой праздник. Солнце возвращается, чтобы набирать силу снова и исполнить новый танец на небе.
   - Я не верующий.
   - Это не важно. От того, веришь ты или нет, не зависит то, что зима сменяется весной, а свет торжествует над тьмою.
   - А что же важно тогда?
   - То, что всё живое радуется, когда день становится длиннее. Всё живое радуется жизни, радуется счастью, довольству и гармонии - и ненавидит боль, ненавидит страдание и лишения. Вот она - истинная религия. Всё остальное - построения ума. Вот почему праздник. Это естественно, и нет ничего естественнее, чем отмечать праздники Восьмеричного Круга, так как сама жизнь установила их. Давай отметим Возвращение Солнца вместе, и ты поймёшь, о чём я говорю!
   - А потом что?
   Парень пожал плечами.
   - Будем бродяжить, петь и рассказывать людям легенды. Ты вполне сгодишься. Со мной - не попадёшь в беду. Просто доверься мне.
   Тэйсе внимательно взглянул на незнакомца - и будто увидел его по-новому. Конечно... Взгляд слишком умный и проницательный для уличного бродяги, лицо одухотворённое - совсем не одутловатая рожа отщепенца. Чёрный балахон с белой розой. Орденская песня, все эти разговоры. Этот парень - из тех, кто называет себя последователями легендарного Ордена. Тэйсе слышал о них. Многие считали их ещё одной религиозной сектой, многие - сумасшедшими, некоторые - просто сборищем людей, которым нравится играть в мистическое сообщество, но никто никогда не слышал, чтобы они причиняли кому-то вред. Тэйсе знал, что по доктрине Ордена полагается помогать тем, кто находится в духовном тупике или попал в беду. Скорее всего, этот парень искренен с ним, и даже если это фанатик - действительно хочет ему помочь.
   - И много у тебя таких, "просто доверившихся"? - Скептически спросил Тэйсе сектанта. Тот незлобиво пожал плечами.
   - Кагновские идеи входят в моду, может, будет и много, - сказал он, не отвечая прямо на вопрос.
   - Просто люди наконец-то захотели разобраться, - неожиданно зло сказал Тэйсе.
   - Разобраться в чём? - Спросил парень.
   - Во всём. Империя отняла у нас всё - наши корни, наши традиции, нашу национальность, наши ценности. Мы забыли, кто мы. Забыли, откуда мы пошли и какой закон исповедовали наши предки.
   - А разве это так уж важно? - Удивился бард. - Разве не важнее то, чем являешься ты сам, чем то, кем были какие-то там предки, которые жили в другие эпохи, в другом мире и другой жизнью, чем ты?
   - Почему же тогда столько веков подряд люди чтили своих предков и их заветы как святыню?
   - Потому что в те времена так было проще жить. Мир делился на своих и чужих. Но когда мы приходим к единству человечества - это становится попросту неуместным.
   - Я не считаю неуместным чтить и возрождать традиции своих предков! - Взвился Тэйсе.
   - Да? - Музыкант усмехнулся. - А ты хоть знаешь, кто они, парень?
   - Кто - кто?
   - Ну, твои предки?
   Тэйсе закусил губу. Как и большинство имперцев, он понятия не имел, кровь какой нации течёт в его жилах. Человечество отказалось от понятия национальности сто шестьдесят лет назад. После провозглашения Империи идентифицировать себя с одной из старых наций считалось верхом дурного тона. В первые десятилетия после Войны национальная тема просто-напросто была табу, а позже действительно утратила своё значение. Теперь уже и на самом деле никто не мог бы определить национальные корни того или иного человека.
   Музыкант увидел, что попал в точку.
   - Новый мир - не ровня старому, парень. Раньше один клан жил в какой-нибудь деревеньке веками, всё, что за холмами - уже чужая земля. Почти никаких контактов с внешним миром. Чужак останется чужаком на всю жизнь... Сейчас не так. Сейчас нет границ, отпала в них надобность. Люди готовы вместе работать, вместе жить, любить друг друга и дружить друг с другом - не глядя на различия, не памятуя о том, кто из какой долины.
   - И ты думаешь, это правильно?
   - Я думаю, это закономерно. Это прогресс. В старом мире царила такая разобщённость из-за того, что у людей было мало возможностей общаться друг с другом. Раньше расстояние в пару октав пути было почти неодолимой преградой - неудивительно, что люди, живущие на одной стороне континента, были совсем иными, чем люди, живущие на другой. Но в ТРИПе расстояний нет. Если ты, сидя в центре Эрендера, можешь спокойно общаться с парнем в Ламби - где барьер между тобой и ламбитом? Общение. Возможности общения - вот ключ к отказу от разности. Кем бы мы ни были в прошлом, сейчас мы все - просто люди, и, по-моему, это единственное, что имеет значение.
   - А если я не хочу быть просто человеком? Если я хочу быть шаржа - допустим - или алором?
   - Ты не сможешь. И никто из нас уже не сможет. То есть, играть-то ты, конечно, можешь. Можно напялить на себя волчью шкуру и национальное платье давно сгинувшей культуры. Это сделает тебя сыном этой культуры? Мир изменился, посмотри. Мало того, что уже множество поколений подряд идёт ассимиляция генетическая - но она ничто по сравнению с той ассимиляцией, которая идёт на культурном, на духовном уровне. "Чистых" наций уже давно не осталось. Я видел сегодня, как мимо проходили некоторые ваши. Из Кагны. Как ты думаешь, почему они бреют головы?
   Тэйсе пожал плечами.
   - Так гигиеничнее в походе. Волосы мешают.
   - Удобный миф. На самом деле - наверняка потому, что их тёмненькие шевелюры не вписываются в имидж чистокровных шаржа!
   - Ты слишком много болтаешь.
   - Так говорят, когда нечего сказать.
   - Мне есть, что сказать. Всё это - происки Чужих. Чужие хотят завоевать Империю - вот и внушают вам такие мысли. Недаром так настроили всех против вождя Сюрери и Кагны. Чужим было бы невыгодно, чтобы он победил - сильный политик, который боролся за чистоту человеческой природы. Это история, между прочим. Её необходимо знать.
   - История? - Человек в балахоне покачал головой. - Я знаю другую историю.
   - И какую? - Нахмурился Тэйсе.
   - Во время Эпохи Раскола, - заговорил бродяга, перебирая струны, - был Орден служителей Матери Мира. В те жестокие времена, когда по всему Эрендеру гремели войны, пылали костры инквизиции и религии бросали друг на друга своих приверженцев, споря о том, чей бог истинней и лучше, последователи Ордена были единственными, кто боролся за свет в человеческих душах. У Ордена был магистр, а у магистра был ученик.
   Однажды человеческая низость, страх и жажда власти возобладали над честью - и бывшие союзники объявили магистра еретиком и сожгли его на костре. Тогда его лучший ученик и ближайший сподвижник перестал верить в Свет. Он пал, и сердце его стало тёмным, как Долгая Ночь... Делу Ордена он предпочёл месть за любимого учителя. Но было предсказание: тогда, когда людьми совершится Предельное Зло - Орден возродится снова. Пророчество гласило, что так начнётся последняя война человеческого мира, которая неизбежна для того, чтобы воцарилась гармония.
   Тэйсе вдруг вспомнил:
  
   - Когда люди совершают предельное зло - приходит Юдун и воцаряется в мире людей. Так и было во времена Вождя. Эрендер тогда погряз в крови и смуте, всё по вине треклятой церкви. Были пытки, инквизиция... Войны против неверных. Много несправедливости творилось.
   - Ага. А что было предельным злом?
   - Предельным злом было то, что церковь и государство оклеветали невинного человека из-за денег и власти и казнили как преступника. Это было страшное дело, боги такого не прощают... И тогда Вождь наш призвал Юдуна, чтобы Юдун дал ему силу совершить месть и восстановить справедливость. И Юдун вошёл в него.
  
   - Получается, Сюрери мстил за магистра Ордена?
   - Поначалу - да. А потом ему стало мало и мести. Возомнив, будто он единственный знает, каким должно быть добро, он решил построить идеальный мир. Подчинив всё своей необузданной гордыне и ненависти, он стал тираном. И лжецом. Он просто использовал шаржа, сыграв на их навязчивой идее об исключительности своей расы и национальной гордыне. Всем испокон веку было известно, что шаржа - народ с комплексом неполноценности. Они всегда были одержимы тем, как бы реабилитировать свою нацию от бесконечных исторических провалов, поражений и отставаний в развитии. Сюрери смог дать им то, чего они жаждали. Взамен он получил поддержку целого народа - не самого малочисленного в Эрендере. Если бы не те, кто противопоставил ему идею общечеловеческой Империи, - Сюрери стал бы Властелином мира. Это было бы ужасное властительство - ибо Сюрери жаждал властвовать не только над вещами, но и над душами. Вот какова правда о том, перед кем ты преклоняешься. Победить такое зло можно было только одним способом - полностью отрекшись от себя, принеся себя в жертву миру. Нам следует преклоняться перед теми, кто сделал это.
   Тэйсе невольно вспомнил Эст-Эбберовское: "Выжить - не главное. Главное - победить!"
   - Ерунду ты несёшь, - сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал как можно резче: "история" бродяги с чего-то вдруг сильно тронула его. Его это взбесило и даже испугало. Словно сентиментальная девчонка. Тьфу! Ещё не хватало, чтобы этот сектант заметил, что произвёл на него впечатление.
   - Может, и ерунду, - совершенно равнодушно пожал плечами музыкант. - Ерунда это или нет - зависит не от моих слов, а от тебя.
   Тэйсе подумал, что у него в жизни не бывало более бредового разговора, странно, что он до сих пор продолжает обсуждать всё это.
   - Ладно. А как насчёт тебя? - Не унимался он. - Теперь твоя миссия - ходить по улицам и обращать в вашу веру таких вот, как я? Как там... "бороться за свет в человеческих душах"? Что ты делаешь? Кормишь голодных? Помогаешь всем, кому только можно?
   - Нет. Мы не считаем, что творить добро - значит кормить голодных, давать деньги нищим, дарить одежду оборванцам, утешать страдающих, составлять компанию одиноким. Тот, кто попытается делать подобное "добро", будет обобран нищими и съеден голодными. Им же это не принесёт никакой пользы, кроме минутного насыщения - и то если не передерутся за объедки между собой. Не такое "добро" мы стремимся нести в мир. Но мы всегда будем стараться научить голодного жить так, чтобы он смог быть сыт, нищего - зарабатывать на жизнь, страдальца - находить утешение, одинокого - стать таким, к которому будут тянуться люди.
   - А если кто-то не хочет учиться?
   - Значит, он вполне заслуживает то, что имеет. Мы никому не навязываем свой Свет, мы учим находить источник Света в самом себе. Я не могу дать тебе ничего, чего бы не было в тебе самом.
   Вдруг Тэйсе очень захотелось рассказать этому парню обо всём. О белобрысом верзиле, о Дэне, о кагане и халоке, об отряде, о печатных листах книги, лежащих на дне вещмешка. Довериться. Позволить себя успокоить. Позволить себя уговорить. И остаться здесь, в Северных Вратах, слушая рассказы про Орден Матери Мира и учась играть на гитаре...
   Так, возможно, и впрямь будет более безопасно. Так он не будет нарушать закон и избежит Монадэра: двое бродячих певцов не вызовут интерес у властей, не то что отряд оппозиции, браконьерствующий по лесам.
   Тэйсе попытался представить, как он бросает Кагну, бросает халока, который рассчитывает на него, бросает товарищей, бросает Гагжу, называющего его братом, и Большого Жёлудя - своего друга, весельчака и балагура...
   - Мне надо идти. Меня ждут мои друзья... И мои братья.
   Он поднялся и быстро пошёл прочь, не глядя на бродягу.
  
   7 день Долгой Ночи, форт Гира Моона, Мыс Ветров
  
   Комендант мастер Ёнсе был мрачен. Он сообщил Мёрэйну, что тот уже двое суток считается пропавшим без вести, и его чудесное возвращение - единственная хорошая новость за последние дни. Оказалось, что за время отсутствия вэддана вопрос о делитере вышел- таки на общегосударственный и даже на международный уровень. Империя просила у Соседей помощи в прояснении ситуации, Соседи дипломатично намекали, что уж они-то не имеют никакого касательства к делу...
   - Мастером Стражи были получены ответы от имперских спецслужб, - рассказывал комендант. - Данные о личности этого человека отсутствуют не только в базе Ламби. Они отсутствуют во всех базах Империи.
   Мёрэйн не стал говорить, что не ожидал ничего иного.
   - Это ещё не всё, вэддан, - добавил мастер Ёнсэ. - Мы отправили запрос двинэа, на Фёроэн и... И в Тень.
   - И что? - Мёрэйн сжал руки на жгуте т'аанды.
   - И... Ничего. Судя по данным всех баз, такой человек не рождался, не жил и не умирал на планете за последние сто пятьдесят лет.
   - Что говорит Тень?
   - Тень всё отрицает.
   "Тень всегда всё отрицает", - едва не сорвалось у Мёрэйна.
   - "В базе Конклава фракций Пояса Тени отсутствуют данные по искомому существу, скорее всего, имеет место сбой аппаратуры, в обработке вторичного запроса отказано". Вот дословный текст дешифрованного сообщения Уаша-а-Фё.
   - Ну, ясно...
   - Разумеется, теперь, после проверки данных, - мастер Ёнсе слегка поклонился Мёрэйну, - мы имеем полное право послать им вторичный запрос...
   - Разумеется, имеем, - вздохнул Мёрэйн. - Только что это даст?..
   Встреча с мастером Гоодой не подняла настроения.
   - Вэддан Мёрэйн, очевидно, полагает, что дело, препорученное ему Стражей, может подождать, - с ходу обрушился на него Мастер Стражи.
   - О нет, конечно, не может, - не удержался от колкости Мёрэйн. Он был порядком вымотан Лабиринтом и всей этой бессмысленной экспедицией и зол. - Если бы я принёс новости о том, что не выяснил ничего нового, на пару суток раньше - это кардинально бы помогло расследованию, очевидно, так полагает мастер Гоода?
   Сейчас, при виде Гооды, он ощутил раздражение ещё и оттого, что из-за твердолобости этого старика был вынужден проделать долгий и опасный путь без всякой пользы, если, конечно, говорить о расследовании случая с делитером и не касаться нечаянной дипломатической миссии, которая дел Стражи никак не касалась. Как меари, он знал о том, что должен был оказаться на Эмокабэ в тот день - чтобы попасть в Хоурэари- Но... Меа устроило ему эту поездку. Но, как всякий меари, он был ещё и человеком. И человеческая часть его природы осуждала Мастера Стражи за нелепое поручение, вследствие которого она, эта его человеческая часть, вполне могла расстаться с бренным телом.
   - Мастер Гоода полагает, что вэддану Мёрэйну стоило бы объяснить, где вэддан Мёрэйн находился в течение двух суток, - распалялся главнокомандующий. - Если, конечно, вэддан Мёрэйн не считает себя свободным от миссии, возложенной на него Орденом...
   - Раз уж мы заговорили о миссии, возложенной на меня Орденом, - перехватил Мёрэйн, - возможно, мастеру Гооде стоило бы вспомнить, что таковая не ограничивается служением в Неприметной Страже. А также поразмыслить над тем, что выяснить, откуда в Ламби взялся хиззов делитер, сейчас куда важнее, чем выяснять, где вэддан Мёрэйн провёл лишние пару суток. Предпочтительно, если для этого будут приниматься адекватные решения, а не что-нибудь вроде идеи проверить данные на устройстве, которое находится на другом конце страны, и до которого следует добираться по дороге, почти не оставляющей шансов остаться в живых. Потому что пока все результаты нашей работы сводятся к одному выводу - парень, которого мы ищем, не существует.
   Мастер Ёнсэ, молчавший всё время перепалки, переводил взгляд с лица Мастера Стражи на лицо меари. Мастер Гоода побагровел. Мёрэйн - побледнел ещё больше, чем было для него обычно. Глаза у него слегка потемнели. Комендант сделал шаг вперёд, чтобы привлечь к себе внимание обоих, точнее - отвлечь таковое на себя.
   - Какие будут распоряжения, мастер? - Нейтрально спросил он, стараясь выдержать такой тон, каким приветствовал Гооду каждое утро.
   - Продолжать поиски, - сжав зубы, проговорил старик и повернулся к Мёрэйну. - Подобное по части вэддана, не так ли?
   - Как же иначе, - не удержался от язвительного тона Мёрэйн. - Я жду ваших распоряжений, Мастер Стражи.
   - Не привидение же продало мальчишке делитер! - Взорвался мастер Гоода. - Кто-то же должен был видеть этого человека, трахаться с ним, сдавать ему комнату в таверне!
   Выплеск эмоций был необдуманным, и старик это сразу же понял. И, поскольку змеиный взгляд Мёрэйна ему было не одолеть, он обрушился на коменданта:
   - Обыскать всю Сильвеарену!! Доставить сюда всех пиратов, бродяг, тавернщиков, портовых девиц! Посадить под замок всех неприкасаемых! Пусть все они пообщаются с вэдданом Мёрэйном - и тогда мы посмотрим, существует этот парень или не существует!!!
   Выдав эту тираду, Гоода согнулся пополам. Старику не хватало воздуха, он ощущал, как всё его существо свернулось жгутом где-то в солнечном сплетении, как от удара. Мёрэйн, пожав плечами, развернулся и пошёл прочь. За его спиной Мастер Стражи заходился кашлем. Мёрэйн сжал губы и ускорил шаг, стараясь делать так, чтобы попадающиеся навстречу люди не видели его глаз.
  
   7 день Долгой Ночи, Северные Врата
  
   Когда вечером Тэйсе не без труда отыскал указанный ему адрес и условленным образом постучал в дверь, ему было тревожно. Слишком много секретов. Однако когда дверь отворилась, все сомнения и страхи испарились, уступив место совсем другим впечатлениям. Потому что на пороге стояла незнакомая девушка. Одета она была необычно: длинная льняная рубаха, вышитая по вороту и подпоясанная плетёным пояском, поверх - накидка из волчьего меха, с перекинутым через плечо хвостом, длинные русые волосы заплетены в косу. Словом, выглядела хозяйка как героиня исторического фильма о Шаржанском Каганате времён ранней эпохи Раскола. Тэйсе замер, уставившись на незнакомку во все глаза... А ещё отметил, что девушка ненамного старше него. Красавицей её назвать было нельзя, круглое лицо было усеяно веснушками. Но зато стоило Тэйсе произнести заветное "Эваш Сюрери!", и оно преобразилось: глаза засияли, и девушка улыбнулась ему так приветливо и радушно, что внутри у него словно прошла тёплая волна: ещё никогда особа противоположного пола не смотрела на него с такой открытой улыбкой, стоя так близко.
   - Ты, наверно, Гром, да? Ребята говорили, что должен прийти Гром, парень, который сделал виртуальную игру.
   - Ага, это я, - сказал Тэйсе, почувствовав, как краснеет.
   - А меня зовут Куля, - представилась девушка. - Кулердина, вообще-то, но лучше просто Куля.
   Тэйсе согласно улыбнулся. Шаржа не любят слишком длинные имена и обычно их сокращают. Когда кто-то называет их сокращённым именем, они считают это признаком дружбы. Сокращают имена шаржа обычно странно: будь Кулердина эрркой, её бы, конечно, звали Диной, ведь очевидно же, что так благозвучнее. Но у шаржа свои лингвистические вкусы. Морис, который, как филолог, был чувствителен к таким вещам, говорил, что даже благозвучные имена шаржа умудряются сократить так, что они звучат как насмешка. Впрочем, спохватился он, у него у самого, в отличие от Кули- Кулердины, вообще никакого имени нет.
   - Это твой дом? - Любопытствовал Тэйсе, пока девушка, озираясь по сторонам, запирала дверь.
   - Моего отца, - кивнула Куля. - Его зовут доктор Даллан, может, ты о нём слышал. Он не последний человек в Национальном Возрождении. Идём, все уже в сборе.
   Тэйсе, сняв башмаки и верхнюю одежду, оставив в прихожей вещмешок, прошёл следом за ней в гостиную, которая оказалась полна народу. Здесь собрались его друзья - Апажа, Гагжа, Большой Жёлудь и ещё несколько человек из отряда. По царившей в комнате атмосфере Тэйсе понял, что из всех он - единственный, кто останавливается в этом доме впервые. Его представили хозяину. Им оказался нервный старичок с курчавой белокурой бородой и такими же бакенбардами. Он принял Тэйсе так, как принимают незнакомых родственников, остановившихся проездом, - гостеприимно, хоть и немного сдержанно. Куля принялась накрывать на стол, собранный посреди комнаты. Молодая девушка в национальном платье, обслуживающая мужчин, ставящая на стол миски с похлёбкой, тарелки с оладьями и бокалы с пивом, смотрелась завораживающе. Тэйсе невольно залюбовался этим зрелищем, напомнившим ему сцену из какого-нибудь исторического фильма.
   - Доктор Даллан - старый друг халока, - сказал Большой Жёлудь, когда Тэйсе плюхнулся на скамью рядом. - Он учёный. Историк. Выдающийся, и, между прочим, очень дельные книги пишет.
   - Историк? - Заинтересовался Тэйсе. - А я, вроде, никогда не читал его работ, - сказал он с набитым ртом. Он был счастлив. Впервые за столько дней (ему казалось - целую вечность!) он сидел на настоящей скамье, поедал оладьи и пил пиво, а, как известно, лучше алорийского домашнего пива - только таррэнское.
   - Это не странно, - сказал доктор Даллан. - Моё имя не признано официальной наукой. И работы мои не встретишь на каждом шагу.
   - Отец восстанавливает подлинную историю, - вставила Куля, которая уже закончила с беготнёй и тоже села за стол рядом с доктором, оказавшись, к смущению Тэйсе, прямо напротив. - Его работа не выгодна имперской власти, и поэтому его не признают. Но он делает именно то, что необходимо - изучает историю, какой она была на самом деле, очищая факты от лжи.
   - Моя группа занимается исследованиями по Настоящей Хронологии, молодой человек, - пояснил доктор. - Быть может, вы слышали о таковых.
   Тэйсе кивнул. Он действительно слышал о группе безумных учёных, разрабатывающих теорию, что официальная хронология истории цивилизации была фальсифицирована. Основоположник этой теории был изгнан из Академии десяток лет назад, покинул Анвер и, вроде бы, осел где-то на периферии.
   - Это версия о том, что наша цивилизация в два раза моложе, чем это утверждают историки? - Тэйсе очень хотелось показать себя сведущим: Куля смотрела на него.
   - Это правда, а не версия, - горячо воскликнул доктор Даллан. - А вот то, что якобы существовала так называемая "Древняя Фейнгана", коя была утрачена в результате "катастрофы" и "наследством" коей стала ламбитская культура и культура эрранского, северо- западного Эрендера - вот это, действительно, версия, причём ложная.
   - То есть вы имеете в виду, что никакой Фейнганы не было? - Заинтересовался Тэйсе.
   - Во всяком случае, её не было в том смысле, в котором нам представляет знания о ней официальная история, - ответил доктор Даллан.
   - То есть как это? - Спросил Тэйсе.
   - А вот так, - воодушевился доктор, поняв, что нашёл слушателя. - Видите ли, молодой человек. Что утверждается? Официальной историей? А? Утверждается, что шесть тысяч лет назад - в незапамятные времена! - существовало некое могущественное государство, которое являлось прародиной всего человечества нашей планеты, мощной планетарной империей с высочайшим уровнем развития культуры. Так?
   Тэйсе кивнул.
   - Далее утверждается, - доктор Даллан вскочил из-за стола, принявшись ходить туда-сюда по комнате, - что сие государство полностью и безвозвратно погибло в результате мистической катастрофы. Верно?
   Тэйсе снова кивнул.
   - Мощная цивилизация, великолепная держава была в одночасье сметена с лица планеты, - продолжал доктор, нарезая круги по комнате. - Без следа! Согласно официальной версии, в результате катастрофы уцелели две немногочисленные группы людей. Одна из них, меньшая, спаслась на кораблях, пересекла океан и достигла берегов северной Астрааны. Позже, размножившись, эти люди заселили горное плато у подножий горы Ламби-а-Мо, так появилась ламбитская цивилизация.
   Тэйсе, увлечённый разговором, за которым, как он заметил, следила и Куля, хотел было блеснуть своими знаниями, но обнаружил, что доктор Даллан вовсе не считает эту беседу диалогом.
   - Другая группа "спасшихся", - доктор интонационно подчеркнул кавычки, - была куда многочисленней и разношёрстней. Эти люди и обосновались на территории Эрендера, который в то время, согласно официальной версии, - доктор опять выделил слово интонацией, - представлял собою дикий, заросший дремучими лесами на западе и покрытый бескрайними степями на востоке континент, почти не обитаемый никем, кроме отсталых, неразвитых кочевников, ведущих полуживотный образ жизни. В этих условиях "потомки фейнгов", вынужденные строить новую цивилизацию с нуля, быстро одичали. Они деградировали, утратив ту великую культуру, которая приписывается Фейнгане, и все знания своих предков. Вдобавок ко всему, они были вынуждены бороться за место под солнцем с кочевниками - куда более дикими и нецивилизованными. Тем не менее, эрры - как эти "потомки фейнгов" стали называться по имени одного из их племён - сохранили некое знание о погибшей цивилизации и стали стремиться воссоздать на территории Эрендера нечто похожее на великую державу - мощное, единое государство. Так, по официальной версии истории, возникло Объединённое Королевство - Эллаин.
   Тэйсе, наконец утоливший голод, перестал жевать оладьи и воззрился на доктора. Тот, впрочем, уже не смотрел на присутствующих, увлёкшись своей лекцией.
   - Итак, что мы имеем? - возопил доктор, заломив руки за спину. - Мы имеем, согласно официальной версии, наследие "Великой Фейнганы" в лице, с одной стороны, ламбитов далеко за морем, на Западном континенте, а с другой - молодой эрранской цивилизации с её Эллаином - на Восточном континенте. И плюс - кочевников. И что же дальше?! - Доктор наконец обратил внимание на своих слушателей и обвёл их лица драматическим взглядом. Все молчали, ожидая, что же дальше, поэтому он продолжал:
   - А дальше Эллаин, просуществовав какое-то время, распался. Под действием децентрализующего процесса феодальной раздробленности, с одной стороны, и под ударом кочевых племён - с другой, государство развалилось сначала на несколько, а затем на множество кусков. Кочевники, якобы "испытав влияние", - доктор весь скривился, подчеркнув кавычки, - культуры Эллаина, получили толчок к развитию, дав начало нации шаржа и народам Южного Предела. Так учит нас официальная история.
   - Но вы это опровергаете, - сказал Тэйсе, потому что доктор умолк. И тот взорвался с новой силой:
   - Да! Мы опровергаем! Всё было совсем иначе! Настоящая Хронология утверждает, что история нашей цивилизации началась не так давно, вовсе не шесть тысяч лет назад, а гораздо позже, что не было никакой "погибшей Фейнганы" и не было никакого Эллаина. В древности действительно существовало мощное единое государство - но это было государство шаржа, подлинной расовой элиты человечества. И существовало оно на северо-востоке Эрендера - на территории нынешнего Шаржана и отчасти - Древней Алории. Под своей рукой оно объединяло несколько разных наций, другой, не шаржанской, крови, отсталых и менее развитых, с худшим, чем у шаржа, генотипом, в том числе и так называемых эрров - народ, который позже основал государства Северного Предела - Эбберию и Эстерлэнд, и, что важно, - вольный город Анвер. Низшие нации всегда завидовали шаржа и всегда пытались дискредитировать их, разными способами отнять у шаржа их законную власть над человечеством. После разделения Державы на множество разрозненных государств, влияние на континенте, благодаря заговору низших наций против шаржа, перешло к эрранским странам, а Анвер стал культурным центром Эрендера и всей цивилизации - таким образом, вся культура, вся наука, все знания, всё образование и книгопечатание были сосредоточены в руках эрров. Шаржанский Каганат стал отщепенцем эрендерской политики, всеми силами дискредитировался. Тогда и был предпринят преступный, циничный акт - подделка всемирной истории. История была фальсифицирована, чтобы оболгать шаржа, навсегда лишить их статуса высшей нации. Была придумана мифическая Фейнгана, а потом - не менее мифический Эллаин. В образах этих государств отразились черты Исконной Державы, существование которой замалчивалось, но с той разницей, что это величие было приписано предкам эрров, а предки шаржа были преподнесены как дикие, не знавшие ни письменности, ни огня полузвери!
   - Эрранское враньё, - вставил Большой Жёлудь. - Попытки оболгать великую нацию!
   - Ложь очевидна, - подхватил доктор Даллан. - Как я не раз рассматривал в своей работе, мы не имеем практически никаких достоверных свидетельств о первой эпохе Эрендера - а это огромный отрезок времени, заметьте! А о временах Фейнганы - тем более! Только легенды, в которых явный вымысел соседствует с размытыми, обобщёнными, архетипическими картинами и образами, лишёнными конкретики! На этом основании мы склонны полагать, что вся первая эпоха Эрендера, как и время Фейнганы, были просто придуманы, вставлены в хронологию историками, с целью скрыть истинную канву событий.
   - Но есть же летописи, - не удержался Тэйсе.
   - Летописи были подделаны, мой юный друг, - сказал доктор, остановившись, наконец, и присев на край своего стола. - Все летописи были переписаны во времена поздней эпохи Раскола.
   - Артефакты?
   - Подделка.
   - Памятники культуры...
   - Вы не задумывались, юноша, - снисходительно улыбнулся доктор, - как удачно - для фальсификаторов! - оказалось, что практически все памятники культуры Фейнганы бесследно погибли в результате катастрофы? Кроме пресловутого Ивета, который был "воссоздан" церковниками не полностью и значительно позднее - заметьте, это признаёт сама церковь! А когда именно и кто его "воссоздавал" - а вернее, создавал - никто толком и не знает! Ну, а палимпсесты? Удачное объяснение - новая религия пыталась стереть следы старой. Я вижу здесь другую подоплёку. Что если Каноническая Эрендерская церковь боролась вовсе не с так называемым "золотым учением", которого на самом деле никогда не было? Что если было необходимо скрыть, уничтожить, стереть из истории документы, свидетельствовавшие о величии шаржа?
   - Ну, а ламбиты? - Не сдавался Тэйсе. Беседа захватила его целиком, пиво ударило в голову, Куля слушала разговор внимательно, и, конечно, пара умных фраз произведёт впечатление на девушку... - Ламбиты жили за океаном несколько тысяч лет, отрезанные от Эрендера. Никто даже не знал о них, пока их не открыли уже в новое время...
   - Ламбиты! - Взрыв был такой, что Тэйсе тут же пожалел о своих словах. - В каждой бочке затычка - эти ламбиты! Все знают, - доктор, соскочив со стола, надвигался на Тэйсе, - что ламбиты безграмотны. Их культура невероятно низка. У них практически нет письменности - кроме допотопного иероглифического письма - государственности и религии - если не считать шаманов, которых они называют ведунами, с их примитивным поклонением силам природы. Откуда, скажите на милость, взялось представление о том, что ламбиты - вообще выходцы из мифической Фейнганы? Только на основании устного предания о каком-то демиурге, который якобы привёл их народ откуда-то из-за моря!
   - Их иероглифы... - Тэйсе уже понимал, что лучше замолчать, но не удержался. - Их иероглифы совпадают, за рядом деталей, с иероглифическим алфавитом Фейнганы...
   - Молодой человек! - теперь доктор просто вопил, нависая над Тэйсе. - Не несите чушь! Вы когда- нибудь видели, - произнёс он с расстановкой, - хоть один письменный документ Древней Фейнганы? Все россказни о так называемой "фейнганике" мы имеем из легенд о так называемом "Ордене Астэлады", якобы сохранившем часть наследия погибшего государства - организации ещё более мифической, чем всё остальное, так как даже официальная историческая наука отрицает её существование!!!
   Тэйсе умолк. Он сильно жалел, что влез в этот разговор и стал полемизировать с доктором. Теперь его дочь наверняка думает, что он - полный балбес, подумал он с досадой.
  
   - Ты ей понравился, - прошептал ему на ухо Большой Жёлудь, когда доктор с дочерью удалились по своим комнатам, а парни легли спать - все вместе, на полу гостиной.
   - Что? - Тэйсе едва не подскочил. - Она тебе сказала?
   - Дурак же ты. Нет, конечно. Но она на тебя поглядывала и улыбалась. По-моему, всё чётко. Так что лучше тебе не терять времени.
   - О чём ты? - Тэйсе в темноте запылал. Он старался сделать голос ровным.
   - Хочешь сказать, она тебе не нравится?
   - Ну...
   - Клёвая девчонка, - прошептал кашевар. - И, главное, идейная, это редко бывает у наших женщин. Они с отцом - чистокровные шаржа.
   - А почему живут здесь?
   - Даллан купил этот дом, чтобы прятаться от властей. На другое имя... К тому же здесь, в Алории, у нас много друзей. Много сочувствующих Национальному Возрождению.
   - А почему алоры поддерживают шаржа? - Спросил Тэйсе.
   - Да не шаржа они поддерживают, а саму идею Национального Возрождения. Здесь много тех, кому небезразлична алорийская культура, а наши идеи помогут им её сохранить и возродить. Знаешь, почему халок привёл нас сюда?
   - Нет, - ответил Тэйсе.
   - Здесь сам каган.
   - Что?!
   - Тише ты. Ребятам дай поспать. Каган здесь, говорю.
   - А почему ж никто не говорил?
   - А это тайна. У кагана много врагов. Никто не хочет добра шаржа. Министерство мира запретило публично высказывать что-то, что подчёркивает рознь - как они это называют. Происки Чужих... Министерство придумало этот предлог, чтобы поймать кагана и упрятать на Монадер. Повсюду их агенты. Надо молчать.
   - Ясно. - Тэйсе был охвачен противоречивыми эмоциями. Теперь ещё и это! Сам верховный глава Кагны, которого он видел только один раз и о котором всегда говорили только шёпотом - тут. В одном с ним городе!
   - Завтра выступать будет.
   - Эээ... Что? Что будет делать?
   - Говорить. Перед народом.
   - Перед нашими?
   - Не только. Собрание на городской площади, наши друзья организовывают. Много будет народу слушать.
   - А это не опасно? Ну, власти... Сам говоришь, агенты повсюду?
   - Да. Поэтому такой большой секрет. Все мы сильно рискуем ради завтрашнего дня.
   - Но почему такой риск?
   - Как - почему? Это же объявление войны. Как ты не понимаешь! Имперские власти заклеймили наши ресурсы в ТРИПе как вредные и не рекомендуемые для чтения! Они всеми силами пытаются оградить людей от правды! А мы? Что, будем молчать?! Нет... Каган не смолчит. Каган намерен дать им бой.
   - Бой?.. - Прошептал Тэйсе.
   - Бой. Мы покажем имперцам, как худо иметь нас во врагах. Мы восстановим историческую справедливость!
   "Все хотят восстановить историческую справедливость, - думал Тэйсе, засыпая. - А я-то сам кто? Что я? Откуда пришёл? Я обязательно выясню это! Вот бы оказалось, что я шаржа! Это так круто - быть шаржа..."
  
   Глава 7. Пущенная стрела
  
  
   1 Церро, форт Гира Моона, мыс Ветров
  
   - Он никогда его в глаза не видел, - сказал Мёрэйн.
   - Уведите!
   Человек, глубоко дыша, привалился к стене, не сводя с Мёрэйна полных ужаса глаз. Конвойные увели его, неприязненно косясь на позорную татуировку, покрывающую половину лица. Для них он просто "неприкасаемый". У него нет имени, личности, истории - только клеймо на лице, предупреждающее всех о том, что он чудовище. В отличие от конвойных, Мёрэйн знал его имя, личность, историю. В отличие от них, он прожил всю жизнь этого человека - пусть и концентрированно, за один короткий миг прикосновения. В отличие от них, он побывал этим человеком. Для него этот человек не был просто "неприкасаемым". Мёрэйн понимал каждый его поступок, знал каждое движение его души. И вот таких "просто неприкасаемых" у Мёрэйна побывало уже очень много... Через край.
   Он тяжело опустился на циновку, и, привалившись к стене, совсем как заключённый недавно, закрыл глаза. В узком окне медленно светало. Он не спал всю ночь. Точнее - этой ночью не спал никто на форте Гира Моона и широко в его окрестностях. Сутки прошли в допросах. У Мёрэйна уже начала кружиться голова от калейдоскопа чужих воспоминаний, затаенных обид и сексуальных фантазий, среди "гостей" чисто случайно обнаружилась толпа воров, парочка браконьеров и даже один убийца, которого уже несколько лет безуспешно разыскивали, но ни один никогда в глаза не видывал торговца с Дэйном на щеке.
   - Прекращаем на сегодня, мастер Ёнсе, - сказал Мёрэйн. - Пора готовиться к празднованию Возвращения солнца.
   Входная циновка приподнялась, и в келье появился мастер Гоода.
   - Приготовили ещё двоих, - сообщил он. - Эти могут быть интересными...
   - Сегодня я больше не провожу дознания, - отрезал Мёрэйн.
   Гоода остолбенел.
   - Если мастеру Гооде не изменяет память, мастер Гоода не давал такого распоряжения.
   - Мастеру Гооде она изменяет, - сказал Мёрэйн, поднимаясь на ноги. - Сегодня день Рождения Солнца, и скоро восход.
   - А не кажется ли вэддану, - Гоода побагровел и сверлил его глазами, - что во время чрезвычайного положения мы не можем позволить себе отвлекаться на праздники?
   - Да неужели? - Мёрэйн вплотную подошёл к Гооде - так, что их сэйдамы едва не соприкоснулись. Мастеру Стражи стало не по себе, но он был слишком взбешён, чтобы испугаться. - Возможно, мастер Гоода осмелится дать распоряжение солнцу, чтобы оно не восходило, - тогда не придётся "отвлекаться" на праздники Восьмеричного Круга.
   Мастер Ёнсэ побледнел. Но мастер Гоода ничего не замечал.
   - Покамест я являюсь Мастером Неприметной Стражи. - Процедил он зло. - И я говорю: пока Стража не закончит дело с делитером, расследование не будет прервано ни на минуту!
   Очевидно, сказалась усталость после ночи допросов... Или что-то другое? Мёрэйн почувствовал, как внутри поднимается ледяная волна. К своему ужасу, он понял, что едва может её контролировать.
   - Вы хорошо уточнили: покамест вы являетесь главнокомандующим, мастер Гоода, - прошипел он сквозь зубы, - но, сочту своим долгом вас предупредить: если вы будете продолжать в таком духе, это недолго продлится.
   - Вот как? - вскинул голову старик. - Оказывается, вэддан Мёрэйн наделён полномочиями смещать Мастера Неприметной Стражи Ламби?
   - Я наделён полномочиями послать тебя в Шмаару, - тихо произнёс Мёрэйн. - А ты даже не представляешь себе, что это может означать в устах меари.
   Мастер Ёнсэ двинулся, вставая между Мёрэйном и Гоодой. Коменданту очень хотелось схватить старика за шиворот и выволочить прочь из кельи. Однако привычка к субординации была сильнее: он не мог позволить себе даже вмешаться в разговор.
   - Ты слишком далеко заходишь, служитель Ордена! - Мастер Гоода расчувствовался настолько, что забыл о д'анаарийской манере речи.
   - Не далее, чем ты, человек.
   Лицо мастера Ёнсе меняло цвета: из бледности его бросало в краску и наоборот.
   - Я? - Мастер Гоода окончательно потерял самообладание. - Я всю свою жизнь верой и правдой служу Ламби! И именно за безупречность я вознаграждён тем высоким доверием, которым меня облекли!
   И тут он услышал холодный голос внутри своего сознания.
   - "Хорошее дерево, разумеется, дороже плохого ребёнка. Не я виноват в том, что твой сын оказался дерьмом", не так ли, мастер Гоода? Не иначе, как безупречность толкнула тебя сказать эти слова?
   В келье повисло молчание. А потом Мастер Стражи подобрался и, метнув сначала на Мёрэйна, затем на коменданта яростный взгляд, чётко развернулся и, не говоря ни слова, вышел.
  
   1 Церро, Анвер
  
   На столичном кладбище было много народу: праздник. С тех пор, как Империя смешала все религии и мировоззрения, иветонические обряды проникли в жизнь эрендерских граждан, вне зависимости от их степени духовности и вероисповедания. Так случилось и с праздником Рождения Хоурэ: этот день эрендерцы сделали негласной традицией посещения погоста, поминания усопших родственников. С чего повелась такая традиция, никто уже сказать не мог бы. Может быть, потому что праздник неоднозначный, половинчатый. Солнце, вроде бы, вернулось - но теплее не стало. Суровый месяц Йат остался позади - но начался Церро, месяц Поверженного - тоже не слишком приятное времечко, ассоциирующееся с чем-то гнетущим. Излом зимы. Надлом, перелом... Утрата... Кладбище. Традиция. Ритуал. Всё это несказанно бесило Мориса. Сейчас все эти обывательские семейки в модненьких, удобных шубках и пальто, пришедшие сюда якобы почтить память - а на самом деле распить бутылку и поговорить за жизнь! - казались ему отвратительными, пошлыми притворщиками. Прямо как его мать. Вот она стоит - в нескольких шагах от него, опираясь на руку своего мужика, того самого, из-за которого распалась их семья, из-за которого парень остался фактически беспризорным! Плачет. Осторожно, стараясь не размазать макияж. Что плакать? Надо было раньше головой думать, и, желательно, не только о себе. Морис почувствовал, как поднимается давление - последние годы оно часто стало шалить. Нет, он не устал... Похоронная церемония была короткой - чего уж там, все понимали, что гроб пустой, и всё это - формальность, дань традиции, обряд... Но всё это вымотало Мориса. Разговор, который у него накануне состоялся с матерью, был тяжёл. Сегодня, на похоронной процессии, они избегали смотреть друг на друга. Под ногами была слякоть от перемешанного с землёй снега, над головой качались голые ветви. Мать Мориса придерживала рукой шляпку. Она явно старалась не наступить в грязь и не испачкать платье - дорогое, из чёрного бархата с парчовыми вставками. Её лицо было плохо различимо под чёрной вуалью.
   Снег равнодушно падал на свежую могилу и каменное надгробие. Смеркалось. Морис тупо смотрел на коричневый холмик, на глазах покрывающийся белым. Мысль о том, что там нет тела Тэйсе, приносила ещё больше страдания, чем если бы он видел покойника сегодня на прощании. Даже похоронить нормально не смогли. Где он сейчас? На дне Тайна? Морис представил себе всплывший труп - разлагающийся, раздутый, страшный. Он невольно вспомнил о том, как фантазировал: вот он шагает с моста в реку...
   Несправедливо! Это он, Морис, должен гнить там, в воде, если уж на то пошло. И эта пустая могила под снегом... И его мать, драматично курящая сигареты. Несправедливо! Несправедливо! Несправедливо!!! Я ненавижу Тебя, Бог... Я ненавижу тебя, Бог! - Повторял Морис мысленно, на разные лады, как ламбиты читают мантру.
   Он был готов к чему угодно. Что разверзнется земля, что на могильный камень опустится ворон и заговорит человеческим голосом, что он, Морис, просто вот сейчас стоя здесь, вдруг что-то поймёт...
   Ничего не происходило. Вообще ничего. Морис стоял над пустой могилой и не знал, куда деваться от потока мыслей в своей голове. Ему хотелось броситься на этот влажный холмик, уткнуться в него лицом, рыдать, кричать, биться головой о камень - и чтобы не было ничего, кроме этого! Чтобы он вопил, а голова была пустая, как эта припорошенная снегом могила.
   Но он стоял и молчал, а в голове проносились мысли - ясные, спокойные, беспощадные.
   Морис вспоминал другие похороны, пять лет назад. Тогда они вот так же стояли над могилой, и тоже вдвоём, в окружении толпы каких-то людей - второстепенных, ничего не значащих. Вдвоём, потому что у Тэйсе был срыв, он лежал в клинике под присмотром психологов и врачей. Тогда его мать тоже стояла на мокрой земле рядом со свежей могилой. На ней не было макияжа, и она не позаботилась о вуали. На ней вообще не было лица.
   После кладбища поехали в ресторан. Морис выпил апельсинового сока и съел блинчик с икрой. Есть не хотелось. Общество, собравшееся за столом, было ему омерзительно. Эти подруги его матери со своими мужьями и тем более друзья её нового супруга - все они не знали Тэйсе, и все эти их "бедный мальчик!", "ужасная, безвременная кончина!" - были просто тошнотворны. Кроме того, Морис ощущал на себе любопытные взгляды. В каждом из них ему чудилось осуждение. Это он упустил мальчика. Пусть формально юноша был уже совершеннолетним, но всё равно - это его, Мориса, ошибка. Его воспитание. Хоть бы кто из них подумал - а каково это было с её стороны - оставить ребёнка на него? Нет, никто её не осудит. Она поступила правильно. Она должна была думать о себе.
   После смерти Эрванда-старшего Морис думал, что мать сойдёт с ума. Она могла днями сидеть на одном месте и смотреть в одну точку, пока не окликнешь. Она перестала следить за собой, реагировать на происходящее, интересоваться чем-либо. Порой он силой заставлял её есть, порой уговаривал вставать с постели по утрам. Так прошёл год.
   А потом она стала посещать центр илипинга, с ней работали психологи и илипмейкеры. На её лицо вернулся макияж, она достала из шкатулки любимые когда-то, но забытые после утраты украшения. Вскоре она прошла новый курс омоложения. И вот однажды она позвонила, сказав, чтобы они с Тэйсе не ждали её к ужину: в этот раз она будет ночевать не дома.
   Морис с трудом нашёл себе место, стараясь не встречаться взглядом с родственниками её нынешнего мужа. Единственным, кого он здесь знал, был Раэлин, школьный товарищ Тэйсе - паренёк пришёл один и сидел, не проронив за весь день ни слова. Он не плакал, а когда кто-то из сердобольных дам предложил ему сказать поминальное слово, тихо отказался.
   Морис поднялся и, стараясь не привлекать всеобщего внимания, вышел в курилку. Зачем он туда пошёл, он не смог бы сказать.
   В курилке была его мать. Она сидела на диванчике, дымя сигариллой. Вуаль она откинула, её лицо, густо накрашенное, выглядело, несмотря на курсы омоложения, старым и усталым. Она взглянула на него сквозь дым, в глазах её стояла боль.
   - Тебе бы выпить что-нибудь, Морис. Станет легче.
   - Тебе, может быть, и станет легче, - процедил Морис. Он не хотел ей грубить. Но иначе не выходило.
   - Я тоже его любила, - тихо сказала она после паузы.
   И тут Мориса прорвало.
   - Да? - Сжав руки, он навис над ней, глядя на неё с ненавистью. - Любила, говоришь? Особенно сильно, наверное, тогда, когда собрала чемоданы и уехала чёрт знает куда, не так ли?
   - Морис, - женщина сильно затянулась и закашлялась. Он не поспешил к ней на выручку. - Ты же отлично знаешь, что Тэйсе ненавидел Дариэна и никогда бы не смог ужиться с ним. Он считал это предательством по отношению к Джейми.
   - А это разве было не предательство?! - Мориса несло, и он уже не мог остановиться. - Его ты тоже "любила"! Так любила, что запрыгнула в постель к первому попавшемуся мужику, только успела зазеленеть его могила!
   Она поднялась с дивана и с размаху ударила Мориса по лицу. Он схватился за щёку. Она быстро вышла.
   - Ты во всём виновата! - Орал он ей вслед, стоя с красным лицом посреди комнаты, в сигарном дыму. - Ты одна во всём виновата!!! Ты всегда думала только о себе! Всегда заботилась только о том, как тебе лучше! Всегда спихивала все проблемы на меня, а сама - белая и пушистая! Как удобно! Ты же сука, а не мать!! Сука!!!
   Он не мог остановиться. В комнату заходили люди. Вдруг кто-то подошёл и взял его за плечо. Это оказался Дариэн, его отчим. Он был внушительным, высоким и тяжеловесным мужчиной, хоть уже и в летах.
   - Слушайте меня внимательно, - процедил он в самое ухо Мориса. - Если бы вы не были сыном Вивианы, я бы давно уже сдал бы вас в полицию. Клянусь посохом Святого Сэйраса, если вы сейчас же не замолчите и не начнёте вести себя как джентльмен, я так и сделаю.
   Морис плохо помнил, что было дальше. Хоть он и не пил спиртного, воспринимал он всё, как в тумане. Помнил, как к нему подошёл тот мальчишка, Раэлин. Взял под руку и увел оттуда. Поймал дилижанс.
   - Я отвезу вас домой, - сказал он. - Идёмте.
   Морис еле убедил его не беспокоиться. Ещё не хватало, чтобы этот юнец носился с ним.
  
   1 Церро, Северные Врата
  
   Соборы города надрывались праздничным звоном: в широкой седловине перевала, между двумя снежными пиками, восходило солнце - необычайно яркое, золотое в густо-синем горном небе. Прозрачный воздух резал морозом и пьянил, как вино. Когда солнечный диск поднялся над горами, служба в храмах закончилась, и народ повалил на городскую площадь, чтобы почтить восход народным гулянием. Толпа собралась большая: многие съехались в город со всей Листванны - на праздник к родственникам. Большинство были алоры, и многие в национальных костюмах: горцы до сих пор не отказались от них, хоть и носили их в нынешние дни в основном лишь по праздникам. Вот и сейчас то здесь, то там можно было заметить платья и камзолы с орнаментами кланов, сложные национальные причёски. Тэйсе и его товарищам пришлось протискиваться сквозь толпу, чтобы подойти к условленному месту. Наконец они увидели кагана: в длинном меховом плаще, с халоками по обеим сторонам, он стоял на стене руин цитадели. Тэйсе пробрался близко к стене и теперь искал глазами знакомых парней. Прямо слева от него оказалась Куля. Она вставала на цыпочки, чтобы лучше видеть вождя. Тэйсе предложил подсадить её на выступ стены, и она улыбнулась.
   Говорить каган умел. Говорил он громко и со страстью. Тэйсе стоял и слушал.
   Меткие, горячие фразы кагана будили в его душе странные чувства. От них внутри поднималась какая-то смутная, первобытная тоска по чему-то исконному, древнему, неведомому, но родному. Воображение рисовало тревожные, суровые картины. Главным героем этих картин был он, Тэйсе. Но в них он был не имперским мальчиком, а мужем, несущемся на врага с тяжёлой секирой наперевес. Смысл жизни его был прост и понятен - защитить свой дом, свою землю, свой клан, своих стариков, свою женщину и своих детей - всех таких же, как он, похожих на него, близких ему - от чужих, непохожих, непонятных. От врагов. От слуг Зла.
   Он был очарован, возбуждён. Он кипел и пылал.
   И не он один. Были в толпе люди, у которых загорались глаза от слов человека на помосте. Были те, кто сурово хмурился и задумчиво кивал головой.
   И тут раздались выстрелы. Речь кагана прервалась, кто-то пронзительно закричал, по людскому морю на площади пошла свалка. В редеющей толпе замелькали красные мундиры имперской полиции. И другие мундиры - светло-лиловые.
   Куля схватила Тэйсе за руку:
   - Отряд министерства сохранения мира! Они знали!
   - Что теперь делать?!
   - Нас подставили! Их предупредили о наших планах, это ловушка! Скорее. Нам надо выбраться из города! Будем прорываться.
   Они кинулись прочь, а позади люди в светло-лиловых мундирах окружали людей в серо-красной форме сторонников Кагны.
   - Делай всё что угодно, только не давай в себя попасть, - кричала Куля на бегу. - Ты слышишь? Только не давай им попасть в нас! Ни за что!!
   Тэйсе вспомнил о пистолете, который так и остался у него. Он был на дне вещмешка, и парень принялся лихорадочно шарить рукой в рюкзаке. Наконец пистолет удалось достать, и рука неловко сжала оружие. Это был второй случай, когда он взял его в руки... Первым был тот, что привёл его сюда. Серое и красное... Человеческие мозги на стене...
   Куля потянула его куда-то в сторону, в одну из боковых улиц. Вместе с ними бежали другие патриоты. Навстречу попадались горожане и два раза - полицейские. Одного из них застрелил парень, бежавший рядом с Тэйсе, и Тэйсе пришлось перескочить на бегу через его труп. Всё происходило как в игре, и Тэйсе не мог отделаться от ощущения нереальности происходящего. Наконец впереди показались восточные ворота - узкая арка, зажатая с двух сторон скальными стенами, уходящими к уступам двух горных пиков, царящих над перевалом.
   Перед воротами стоял отряд людей в лиловой форме. В руках у них были щиты и оружие - импульсные "пистолеты" с тонким раздвоенным "дулом", напоминающим жало змеи. Широкая полоса возле ворот была усыпана неподвижными телами.
   - Не давай им попасть, - твердила Куля как заведённая. - Не давай им попасть!!! У них электроколючки!
   На людей в лиловом снова наступали люди в красно-сером. Слышалась пальба. Только теперь Тэйсе понял, что палили винтовки в руках сторонников Кагны: "электроколючки" стреляли бесшумно. Когда их выстрел попадал в цель, один из патриотов падал на землю без каких-либо видимых повреждений и больше не двигался, когда в цель попадали пули патриотов - миротворцы тоже падали на землю... Но они истекали кровью и кричали. Тут послышались возбуждённые крики: министерский отряд начал отступать. Соратники Тэйсе бросились вперёд. Пошла беспорядочная свалка. Совсем рядом сосед Тэйсе по бойне натолкнулся на щит миротворца, колотя по нему обломком арматуры, но тут же упал, получив невидимый заряд из непонятного оружия. Тэйсе выставил пистолет. Солдат поворачивался к нему. Тэйсе видел раздвоенное жало "электроколючки".
   "...Не давай им попасть..."
   Тэйсе с воплем спустил курок. Солдат упал на неподвижное тело того, кого сам обездвижил только что.
  
   Победа. Странное слово. Победа - это подтверждение своего права. Победа - это возможность идти дальше. Но прежде всего победа - это другой человек, лежащий у твоих ног в луже крови.
   Тэйсе смотрел на труп - один из многих, но такой особенный! - и пытался понять, что чувствует. Он не чувствовал ничего особенного. Не так, как в прошлый раз.
   - Эй, друже!
   Кто-то хлопнул Тэйсе по спине, он развернулся и увидел Гагжу: под глазом у парня был большой синяк, одежда забрызгана кровью, он был взвинчен и размахивал отобранной у кого-то "электроколючкой".
   - А мы уж думали, что потеряли тебя, Гром! Ух ты, молодчина! Первое испытание боем!
   Вокруг раздавались стоны: патриоты добивали раненых ножами. Другие по двое выносили тела павших собратьев.
   - Мы много потеряли?
   - Всё отлично. Мы взяли ворота. Каган с халоками уже ведут всех вниз. Идём же!
   Через два часа, во время спуска, пострадавшие у ворот патриоты начали приходить в себя. Их несли попеременно, пока они не смогли встать на ноги и продолжать путь.
   - Что происходит? - Тэйсе в недоумении глядел по сторонам.
   - Нейропарализатор, - пояснила Куля. Девушка шагала рядом: после случившегося они с отцом не могли оставаться в городе. - Оружие войск Сохранения Мира. Парализует на время, не причиняя никакого физического ущерба - но зато пока те, кого они подстрелят, не могут ничего делать, они их хватают, лишают возможности защищаться и отправляют в свои ментокоррекционные колонии. Это был их расчёт - захватить кагана и халоков, и многих их нас, и упрятать на Монадер, где они бы стали промывать нам мозги своими программами. Ведь закон Империи - это милосердие, оно запрещает убивать. Имперские власти не могут причинять боль и уничтожать. Но мы - можем. Поэтому мы победили - и будем побеждать впредь. Эваш Сюрери ли!!!
   Тэйсе выходил из города как во сне... Мощёная дорога, извиваясь серпантином, уходила вниз, исчезая в тумане облаков под ногами. Позади и вверху оставались ворота, возле которых лежали мёртвые тела тех, кто никогда не убивал, служа милосердию. Кровь и мозги, серое и красное. Рядом с ним шагали люди в сером и красном - те, для кого милосердие тех, других, казалось страшнее смерти.
  
   1-2 Церро, Анвер
  
   Подъехавший дилижанс был переполнен - в праздничный вечер многие возвращались из гостей, ресторанов и с народных гуляний. И с кладбища. Морису пришлось ехать стоя. Только тут он почувствовал, насколько устал. Духота и гул голосов в маленькой кабине, несущейся сквозь тьму на антигравитационных крыльях, действовали на нервы. Его мутило, и каждый рывок при перемене скорости отдавался болью в теле. На очередном повороте он едва не упал, повиснув на поручне.
   - Эй, любезный! - Прикрикнул он на водителя. - Нельзя ли вести поаккуратней?
   На него в недоумении уставились с десяток пар глаз. Это было неслыханное в имперском транспорте поведение. Но Морису было всё равно. Ему плохо, он ужасно себя чувствует, а этот паршивый водитель действительно гонит. С какой стати он обязан говорить ему "сударь" и "извините, пожалуйста"? Пусть думают о нём что угодно! Осточертело! Осточертело соблюдать эту чёртову меаэкологию, раскланиваться, говорить вежливо, не повышать тон... Хватит!
   Дилижанс снова заложил крутой вираж, и Морис, потеряв равновесие, упал на плечо стоявшего рядом мальчика, едва не выбив у того из рук меатрекер.
   - Совсем чокнутый этот водитель! - пробормотал он.
   - А вы держитесь за поручень, сударь, - сказал мальчик. - Тут дорога петляет и всегда трясёт.
   - А ты ещё поучи меня, - процедил Морис. - Тоже мне, учитель нашёлся.
   - Просто мой трекер очень дорогой, сэр, - сказал паренёк, с изумлением вскинув на него глаза. Ему никогда раньше не доводилось видеть, чтобы люди так неэкологично вели себя в общественном месте. - А вы его чуть не уронили.
   Морис уставился на паренька. Тот был примерно возраста Тэйсе или чуть младше. Как этот маленький наглец может быть таким спокойным, таким самостоятельным, таким уверенным в себе? Такие вот разъезжают, отсвечивая трекерами стоимостью в две зарплаты Мориса и поучают взрослых, в то время, как ребята из приличных, интеллигентных семей срываются...
   - А ты, я погляжу, слишком разговорчивый! - Для Мориса самого стало неожиданностью, что он вдруг стал кричать. На него в ужасе и растерянности взирал весь дилижанс. - Да твою бы эту игрушку вообще бы треснуть б стену как следует - будет только больше пользы. Только и знаете, что пялиться, как дебилы, в свои гаджеты!
   Многие из пассажиров стали пробираться к выходу, поглядывая на Мориса.
   - Что здесь происходит? - протолкалась по салону необъятных форм дама и положила руку на плечо паренька с трекером. - Что случилось, дорогой?
   - Я не знаю, - растерянно сказал мальчишка. - Я не сказал ничего такого.
   Мориса трясло. Он вцепился в поручень, хотя свободных мест теперь хватало и он вполне мог сесть. Как ему хотелось выдрать этот поручень с корнем и исколошматить им кого-нибудь!!!
   - Ах, он не сказал ничего такого! - Кривляясь, закричал он. - Не сказал! Ну извините! Ну простите ради Бога! Я нарушил вашу гармонию и ваше хорошее настроение!
   - Сударь, не кричите на меня, - дама заслонила опешившего окончательно мальчика своим телом.
   - Я?! - У Мориса сорвался голос, и он сипел. - Да с чего вы вообще взяли, что я с вами разговариваю? Я стою, вас не трогаю, что вы ко мне лезете?!!
   - Господину, похоже, плохо, - вставила девушка сбоку, - неудивительно, что разговаривает сам с собой.
   - Надо вызвать службу поддержки, - забормотали в толпе у выхода.
   В этот момент дилижанс остановился. Пассажиры посыпались из него, по очереди прижимая к декодеру карты мемобанка. Все спешили как можно скорее покинуть дикрамобиль с заражённым негативной мысленной энергией информационным полем, но все деликатно пропускали друг друга вперёд, теснясь, извиняясь и улыбаясь. Пара человек явно медитировали, читая про себя речёвки психологических настроев. Наконец кроме Мориса в салоне осталась только дама, вступившаяся за мальчика.
   - Надо вызвать службу поддержки, сэр, - обратилась она к водителю дилижанса. - Или полицию33. Это безобразие, что такие субъекты гуляют на воле, заражая нормальных людей.
   - Да вы не беспокойтесь об этом, мадам, - сказал водитель. - Уверяю вас, я всё улажу сам. Доброго вам вечера.
   - Да! - Заорал Морис. - Доброго вечера! Конечно, я вам подпортил ваш вкусный воздух, уж извините. А впрочем, это ничего. Вам даже полезно. Помедитируете - и всё пройдёт! Илипинг - великая вещь, не так ли? Он, конечно, решит все проблемы, и всё снова станет позитивно, креативно и здорово!
   - Прошу вас, сэр, не спускайте это дело! - Крикнула дама водителю напоследок. - Проследите за тем, чтобы этот человек был обезврежен!
   - Поверьте, мадам, я позабочусь об этом!
   Автоматическая дверь дилижанса захлопнулась и заблокировалась. Дикрамобиль рванулся с места.
   - Ты дорвался, урод, - услышал Морис глухой голос водителя.
   Он устало опустился на один из мягких бархатных диванчиков. Он был готов и к экспертизе, и к признанию его социопатом, и к направлению на беседу с психологами и илипмейкерами. Всё к этому шло. Ещё в кафе. Дальше так продолжаться не может.
   Жаль. Так всё нелепо. Прекрасная семья. Высшее образование. Филолог. Кандидат... Составитель каталога. Брат - преступник и самоубийца. Мать-шлюха. Социопат, который закончит свои дни в психушке? Где ошибка? Как можно было бы всё изменить? Но не всё ли равно? Нет...
   Несправедливо. Всё несправедливо...
   Водитель не звонил в полицию. В службу поддержки - тоже. Он гнал дилижанс куда-то в темноту, на бешеной скорости. Мимо окон проносились огни какого-то предместья.
   - Что вы делаете? - Закричал Морис. - Куда вы меня везёте?
   - В царство справедливости.
   - Остановитесь немедленно!
   Водитель ничего не отвечал и продолжал гнать. Морис почувствовал, как им овладевает страх. Он уже не размышлял о превратностях своей судьбы. Скорчившись, он сидел в пассажирском кресле. Ему было плохо. Ему было очень плохо.
   Остановились в предместье, у каких-то ворот. Перед воротами зиял пустырь, по краям обсаженный редкими деревьями. Где-то рядом плескался один из каналов Тайна. Здесь не было фонарей, свет шёл только из караулки возле ворот.
   Водитель поднялся из своего кресла и навис над Морисом. Прямо напротив Морисовых глаз оказался логотип на его куртке. Логотип был смутно знаком. Морис сфокусировал на нём взгляд, чтобы не видеть лица этого человека. Чтобы не думать о том, что будет дальше, он лихорадочно вспоминал, где видел эту картинку. Вспомнил. В комнате Тэйсе. Это был логотип его дурацкой рефлекторной игры. Надо же. Любитель рефлекторных игр попался.
   Но тут ему стало не до анализа, потому что здоровенные ручищи схватили его за грудки.
   - Таких тварей, как ты, - прорычал водитель, - обычно сдают куда положено. Потом их определяют в специальные места, где промывают мозги сказками, притчами и гипнозом. Но тебе не повезло. Потому что мне осточертело это гуманное цацканье со всяким дерьмом, которое пачкает вокруг себя. Потому что у меня тоже есть сын, и я не хочу, чтобы какой-нибудь говнюк вроде тебя смотрел комедийные фильмы в санатории после того, как взорвёт ему мозг, навешав комплексы на всю жизнь. И у меня есть жена, и мне не хочется, чтобы такая тварь, как ты, безнаказанно орала на неё. Выходи. Этот рейс для тебя бесплатный.
   Морис сжался. Его столкнули на землю. В руках у водителя оказалась монтировка. Он вмазал Морису по лицу, со всей силы. Морис отлетел, заплетаясь ногами, схватившись ладонями за щёки. Глаза словно куда-то провалились, он ничего не видел... Ему никогда не было так больно. Тут его ударили в живот, потом - по низу спины... Удары обрушились на Мориса со всех сторон. Противник бил куда попало - по лицу, по голове, по спине, по груди, в пах. Его повалили и вдавили лицом в землю. Снег вперемешку с грязью набился ему в рот, в ноздри, а сверху сыпались удары. Он заслонялся руками, пытаясь защитить голову, и скоро перестал ощущать руки. Он рыдал, но не знал, что течёт по лицу - кровь, слёзы или мокрый снег...
   - Не бейте! - Умолял он. - Пожалуйста! Больше не надо! Больше не надо! Не надо! Пожалуйста!
   Его продолжали бить. Он пытался убежать, полз, выплёвывая зубы. Его продолжали бить. Он выл, рыдал, захлёбывался кровью, слезами и снежной грязью. Его продолжали бить. У него больше не было сил кричать и закрываться от ударов, не было сил даже просить - "Не бейте!" Его продолжали бить.
   Он проваливался в небытие, теряя сознание, и снова приходил в себя под градом ударов. Его продолжали бить. Шли минуты, часы, годы, антавы, раили... Его продолжали бить, продолжали бить, продолжали бить, бить, бить...
  
   ...Он лежал на расквашенном снегу, в драной и заляпанной землёй и кровью одежде. Он не знал, сколько времени прошло прежде, чем он смог разлепить заплывшие глаза. Поначалу он боялся, что остался без них - зрение застилал кровавый туман. Прошло ещё больше времени, прежде чем он начал снова различать очертания предметов. Потом он сумел, превозмогая боль, подняться на колени и поползти. Потерял сознание. Очнулся от холода.
   Позже он не мог понять, как заставил себя, каким образом смог встать на ноги и ковылять. Меатрекер был разбит вдребезги, да и некому было бы позвонить... Он не думал о том, как это неправильно - когда в беде обнаруживаешь, что позвонить абсолютно некому, даже если бы у тебя и был меатрекер... Он думал лишь о том, что ночь морозная, а на этот безлюдный пустырь до утра не заглянет ни одна живая душа. И потому, если он не доползёт до проезжей дороги - он умрёт от переохлаждения. Нельзя свалиться на следующем шагу. Нельзя упасть. Нельзя потерять равновесие. Надо добраться до шоссе. Выжить. Он думал только об этом. Он больше не думал о несправедливости жизни.

33 Полиция в Империи занимается не только вопросами правонарушений и урегулированием беспорядков, но и работой с гражданами, генерирующими негативное инфополе в общественных местах (с ними проводятся беседы, а в случае необходимости выдаётся направление на ментокоррекцию), хотя в случаях хамства в транспорте (или любого другого негативного социального поведеня) чаще обращаются в службу поддержки - нечто вроде ментальной скорой помощи в Империи.
  
   Восхождение Церро
  
   Плачь, Падший Властелин! Глава твоя гордая склонена к выстуженной земле. Волосы твои, когда-то сиявшие золотом, посыпаны пеплом. Не преклонявший колен, ползёшь ты в грязи земной, как червь, и персты твои рвут в лохмотья златотканые твои одежды. Цитадель славы твоей разрушена, и камня на камне не осталось от неё. Трон твой ныне - прибежище аспидов, и хладные скалы вознеслись выше него. Царственный венец твой расколот, и терние вьётся над осколками. Всё, что было твоим величием - дым пожарища! Всё, что было твоей гордостью - прах! Всё, что было победой твоей - твоё поражение!
   Повержен! Повержен!! Повержен!!! Нагой, ты смеёшься. Ты воссел на вершинах скал и увенчал чело тернием, и поишь прах своей кровью. И пав на колени, ты кричишь: Слава!
   Что за цитадель может сравниться величьем с красой неба Твоего и земли Твоей? И восстаёшь, велик, как никогда прежде - ибо ты прозрел.
  
   Шестнадцать звёзд созвездия Церро, Поверженного, раскинулись в небе. Ледяная вода приятно ласкает нагое тело. Она сверкает и переливается оттенками золотистого, серебряного и пурпурного света: шторм отошёл, и сияют звёзды - мириады разноцветных точек, сбившихся в мерцающие разноцветные туманности, но все их затмил сияющий в зените Церро - Поверженный, созвездие падения.
   Созвездия Ближних Звёзд нетрудно узнать - они всегда выделяются на пылающем ночном небе Ателады. Но звёзды Церро особенно огромны. Их мертвенное, белое сияние плещется в тёмной морской зыби.
   Мёрэйн растянулся на воде, качаясь на волнах и глядя в ночное небо.
   Брат Альнара как-то объяснял ему, отчего звёзды такие разные. У них разный цикл жизни, разная температура и разный состав... И к тому же есть дальние миры - это те, которые выглядят как точки, а есть ближние миры - это звёзды Метасистемы. И яркие созвездия, сияющие огромными лучистыми светилами - это как раз они и есть... Люди древности, передававшие знания об устройстве мира при помощи символов, своей фантазией соединили эти звёзды воображаемыми линиями в фигуры, наделив получившиеся образы значением. В этих небесных фигурах они видели сакримов - божественных Проводников на Путях судьбы.
   С тех пор созвездия Ближних Звёзд называют на Астэладе именами сакримов, и разделяют годовой круг на двадцать одну часть - по времени господства каждого сакрима на небе.
   Как бы там ни было, для Мёрэйна всё равно ничего не изменилось с тех пор, как он мальчишкой смотрел на сверкающие в небе фигуры сакримов, а Бешка, общинная ведунья, называла ему их по именам. Для него звёзды всегда были и так и остались знаками магической тайнописи. Что не мешало им быть шарами плазмы, вращающимися по измеренным орбитам.
   Ныли старые шрамы. Сколько лет прошло, а они до сих пор отзываются фантомной болью в те моменты, когда Мёрэйну плохо. Он приложил ладонь к груди, покрытой сетью рубцов, провёл пальцами вдоль длинного шва, пересекающего живот... Когда болит душа, трудно принять тот факт, что твоё тело в полном порядке, и швы на самом деле не разошлись и не стали вновь кровоточить... Ведь каждый раз, когда в мире творится жестокость и боль - они будто бы открываются вновь, возвращая его на залитую кровью землю.
   В такие минуты он отшатывается, заглядывая в бездну собственной души, ибо видит там ненависть. Холодную, яростную, злую. Ненависть никогда не утихала совсем. Жгучая ненависть к слабости человеческой души, толкающей человека творить насилие над другим ради того, чтобы убедить себя в том, что он силён и велик. Эта ненависть душит и рвёт его на части в те самые страшные моменты, о которых он никогда никому не расскажет. В те моменты, когда кажется, что всё было напрасно. Что ничто не изменится к лучшему. Как можно не быть жестоким к тем, кто творит жестокость? Можно ли не чинить боли тем, кто множит боль? И плачет дождь, и рыдают волны над забытыми руинами погибшей Фейнганы.
  
   Сегодня он проснулся в самый тёмный, глухой час ночи. Море гневно грохотало под скалами. Он проснулся от предсмертного крика. Крик этот не слышал никто кроме него, Мёрэйна. На форте царила тишина.
   Теперь, закинув руки за голову, он лежал в холодной воде, покачиваясь на тёмных волнах, и думал о мастере Гооде.
   История этого гордого, самолюбивого и властного старого воина закончилась только что, меньше часа назад. Об этом ещё не знал никто из Неприметной Стражи, только позже, утром, за благовестом солнца его хватятся и начнут искать. Скоро ли найдут в каком-нибудь из бесчисленных фьордов Мыса Ветров его растерзанное волнами и птицами тело? Догадаются ли, о чём он думал в этот глухой час, когда поднялся на башню и бросился со стены в бушующее море?
   Это вряд ли. Помимо неразберихи с делитером, за мастером Гоодой не знали изъянов, которые могли бы стоить ему репутации.
   Но свой изъян знал сам Гоода - и этого хватило. На церемонии чествования солнца Мастер Стражи избегал взглядов Мёрэйна.
   "Хорошее дерево, разумеется, дороже плохого ребёнка. Не я виноват в том, что твой сын оказался дерьмом". Слова жестокие, грубые. Сказанные так и при таких обстоятельствах, что, произнеси их обычный человек общины - он бы заслужил татуировку на лицо; Мастеру же Стражи Неприметных подобный бездуховный поступок стоил бы карьеры - человек, удостоившийся голубых одежд, не может мыслить и вести себя столь нечисто.
   Мастер Гоода не предполагал, никак представить не мог, что тот незначительный эпизод двухлетней давности когда-нибудь всплывёт. Последним, кто мог бы рассказать о том случае, был его несостоявшийся убийца - но тот уже никому ничего не расскажет. И вот, оказывается... Ведун знает.
   Ведун, конечно, играет с ним, дав ему понять мысленно, а не бросив обвинение вслух, при коменданте. Он сделает это потом, в более подходящий момент. Возможно, завтра. Ведун всегда недолюбливал его, Гооду - и, конечно, не упустит случая сжить его со свету, теперь, когда честь Гооды у него в руках! Он предъявит обвинение. А потом... Позорный допрос на меаграфе, воспоминания на экране, словно заморское кино, доступные для обозрения всем и каждому... И решение Неприметной Стражи - он, Гоода, в свои шестьдесят четыре года, со всеми своими заслугами, лишается всех степеней и звания мастера и обязуется снять с себя голубое ассари... Нет. Он не позволит свершиться такому позору.
   Мёрэйн смотрел на сияющие звёзды Поверженного невидящим взглядом. Сколько вот таких гибельных фантазий проходило через него? Не важно. Он никогда не привыкнет. По лицу холодно струились слёзы.
   Вообще-то всё сложилось правильно. Гоода не годился на должность, доставшуюся ему. Руководство Стражи, отдавшее на выборах предпочтение боевым качествам и опыту командующего, проглядело недочёты в духовном воспитании, и такое могло обернуться бедой похуже... Гоода погиб из-за скверны. Если бы он был духовнее - не случилось бы трагедии в горной деревне. Был бы мудрее - нашёл бы в себе силы принять и понять этот урок. Теперь Неприметная Стража изберёт нового главу, и, возможно, он будет куда лучшим мастером, более мудрым, менее подверженным игре собственных страстей, рассудительным и дальновидным...
   Мёрэйна это уже не касалось. Перед мысленным взором стояло лицо старого мастера Гооды - хорошего воина, чёткого командира. Этого лица больше нет, вместо него - зияющая боль. Боль от понимания того, что всё могло быть иначе. Свет звёзд в разрывах набежавших облаков бросал разноцветные блики на волны...
   Ему всё равно, кого изберут следующим. Здесь ему находиться больше нельзя...
   Ещё вчера он принадлежал форту, Мысу Ветров, Неприметной Страже... Но всё изменил тот миг, когда предсмертный вопль, не уловимый человеческим слухом, оборвался. В этот миг Мёрэйн покинул форт Гира Моона.
   Никто не услышал и не заметил, как он уходил.
   2 Церро, Анвер
  
   - Имперская Служба Поддержки. Я вас слушаю.
   - Так, девушка! Мне нужно что-нибудь о технике конгревного тиснения кожи лахиомского зубра! Только побыстрее, я спешу.
   - Мадам, я могу посоветовать вам дать запрос в стандартной поисковой системе ТРИПа.
   - Девушка! Вы, вообще, слушать умеете? У меня мало времени! У внука послезавтра юбилей, и я хочу подарить ему кошелёк ручной работы, ведь в наших магазинах нет ничего толкового, сплошная безвкусица... Мне срочно нужна техника тиснения, понимаете?
   - Мадам, у нас не информационное бюро.
   - А где у нас информационное бюро? О, Всеблагие, девушка, да что ж вы бестолковая такая!
   - Информационные бюро в Империи уже 9 лет как упразднены за ненадобностью. Любая информация есть в ТРИПе, в прямом доступе.
   - Вы мне про этот бестолковый ТРИП не говорите! Ничего там нет путного. Я набираю вопрос, а он мне, вместо того чтобы написать точно, что мне делать, выдаёт кучу каких-то ссылок!
   - Мадам, ТРИП выдаёт вам список ресурсов, где вы можете прочесть что-либо по интересующей вас теме. Вам остаётся лишь выбрать, какой вам наиболее подходит - и ваша проблема будет решена.
   - Ах, как у вас всё складно получается. Вот вы бы мне и помогли это сделать, а то сидите там, небось, только чаи гоняете...
   - Мадам, простите, но вы позвонили в Службу Поддержки. Мы не даём справок, мы работаем с людьми, попавшими в затруднительное положение и нуждающимися в экстренной психологической либо иной помощи...
   - А вы, девушка, от меня не отмахивайтесь. Это ваша работа - отвечать на звонки, помогать людям с их проблемами. Вы обязаны мне помочь!
   Эрмина оглянулась: вокруг уже собралась толпа сотрудниц, отключившихся от своих терминалов, чтобы послушать разговор. Все хихикали в кулачки, возводя глаза к потолку и сочувственно кивая.
   - Девушка, так я дождусь обслуживания, или нет? - Не унимался трекер терминала. - Безобразие какое-то! Ничего не добьешься в этой стране! Вот так вот у нас всё и работает!
   - Мадам, извините, но мне придётся отклонить ваш звонок, - ровным тоном произнесла Эрмина под приглушенное похрюкивание коллег. - Мы работаем с психологически тяжёлыми случаями, и...
   - А мой случай разве не тяжёлый?! Да как вы вообще работаете!
   - Мадам, я совершенно согласна: ваш случай действительно очень тяжёлый. Он выходит за рамки моей компетенции... К моему большому сожалению.
   Похрюкивание за спиной у Эрмины перешло в стон и всхлипывания.
   - Девушка, не хамите!
   - Всего доброго, мадам.
   Эрмина дала отбой, заблокировала номер абонента и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Рядом кружком хохотали операторы.
   - Бывают же животные, - брезгливо передёрнула плечами одна из сотрудниц, постарше.
   - Когда же они все наконец перемрут, - вздохнула другая женщина, помладше. - Эти бабки, живущие в прошлом веке и отравляющие жизнь молодому поколению...
   - Не говори так. Сама в старости будешь такой же.
   - Я? Никогда в жизни!
   - Все так говорят. Думают, что будут сильно отличаться от старшего поколения, но сами приходят к тому же, за что осуждали стариков.
   - Ой, не скажите... Сейчас, после принятия Декларации, каждое поколение будет умнее и развитее, чем предыдущее. Все эти варвары, воспитанные при материализме и понятия не имеющие, что такое ментальная экология, просто вымрут, а мы наследуем мир...
   Эрмина сидела, закрыв лицо руками. Коллеги думали, что её трясёт от хохота, но это было не так. В ушах звенели реплики их оживлённого разговора, в голове проносились их мысли, внтри плескались их эмоции - розовая тревожная рябь поверх красной, едкой бури, которая бушевала в Эрмине уже не первый день. Справляться с ней, подавляя в себе всплески чужих эмоций, было тяжело... Так тяжело, как никогда. Никогда со времён Империады. Поборница ментальной экологии, активистка просветления информационного фона планеты всё продолжала искренне желать смерти ничтожным бездуховным стариканам, остальные продолжали раздражаться и язвить... Эрмина почувствовала, что в голове мутнеет. Её била крупная дрожь. Рука инстинктивно метнулась к груди и сжала ту вещь, которая висела в вырезе платья. Для сотрудниц Эрмины эта вещица выглядела как необычный медальон, одна из обычных дамских безделушек, что носят под декольте. В ладонь Эрмины, покалывая сквозь перчатку, впились острые серебряные лучи Звезды.
   - Помоги мне, Владычица, Мать! - Безмолвно вырвалась молитва. - Ради силы Иллериса, которую я ношу!
   - Ладно, девочки, - глубоко вздохнув, она поднялась с кресла. - Я пойду наверх, попью чаю: надо же как-то соответствовать общественному мнению.
   - Конечно, Миночка, ну что вы, - закивали сотрудницы. - После такого-то! Конечно, отдохните!
   - Что? Нашу Эрмину обидели? - Вошедший только что в зал стильно одетый мужчина приблизился к столу. Это был начальник технического отдела, предмет воздыханий всей операторской. - Кто посмел?
   - Ничего особенного, - отмахнулась Эрмина. - Мы с одной леди не сошлись во мнениях насчёт функций Службы Поддержки.
   - О, сочувствую. Бедные маленькие ушки, что им приходится выслушивать каждый день! Иногда мне хочется сделать обрыв связи, чтобы спасти вас, - мужчина улыбнулся так, что Эрмина почти ощутила скрежет зубов окружающих женщин.
   - Благодарю. Но я полагаю, что спасти от неудачного разговора человека может только его собственное умение вести диалог.
   Начальник техотдела поспешно ретировался, а Эрмина вышла из зала операторов, провожаемая взглядами: восхищёнными, завистливыми, а кое у кого и откровенно недружелюбными.
   - Мда-а-а уж, - протянула одна из сотрудниц, когда за Эрминой затворилась дверь. - Вы это слышали? Как вам?
   - Вечно умничает, - буркнула другая.
   - Ну да. Вместо того, чтобы уже сообразить: по-настоящему умная женщина должна уметь быть глупой. Иначе так и будет одна. А годы-то идут...
   - Годы? А сколько же ей лет? Она так молодо выглядит...
   - Что ты. Да она работает-то с самого основания Службы Поддержки!
   - Ух ты! Надо узнать контакты её ДНК-корректора...
   - И всегда была одинока. Ни мужика, ни детей...
   - Зато платья одно безумней другого.
   - А это правда, что она никогда не ходит без перчаток?
   - О, да. Это её изюминка. Небось считает, что это очень оригинально.
   - Может, какая-нибудь травма? Родимое пятно?
   - Или шрамы от суицида. У неё бывает странный взгляд, вы знаете... Отрешённый такой. Я бы не удивилась, узнав, что у неё с головой не всё в порядке.
  
   Эрмина поднялась по лестнице, тяжело цепляясь за перила. В груди всё наливалось свинцом. Дрожащими руками она отперла дверь своего кабинета и замерла от неожиданности: из мягкого кресла, стоящего возле её стола, ей навстречу поднялся невысокий немолодой мужчина с суровым, прорезанным чёткими морщинами лицом, в дорогом чёрном костюме-тройке. Из-под тёмных очков, которые он сдвинул, завидев Эрмину, глянули глубокие тёмно-карие глаза.
   - Добрый день, леди Эрмина. - Раздался негромкий бархатный голос с необычными обертонами. - Вы, должно быть, утомлены? Я имел удовольствие приготовить вам чай. Ваш любимый сорт.
   Эрмина всплеснула руками и по-девчоночьи бросилась ему на шею, прижалась губами к щеке.
   - Наконец-то!
   - Ну-ну. - Нежданный гость крепко обнял её, прижав к груди и глядя прямо в глаза. Ни слова больше не произнеся, они улыбались друг другу - какой-то очень похожей, рассеянной улыбкой. Эрмина трепетала, но это был уже не озноб. Его руки были горячими, почти обжигающими, их жар чувствовался сквозь ткань платья. И нечто било из них невидимым потоком - струясь прямо через кожу, сквозь плоть, внутрь Эрмины - возвращая силы, наполняя, переполняя, пока не стало трудно дышать...
   - Хватит, мессир Ашшими, вы так меня испепелите, - наконец прошептала она, после чего была аккуратно усажена на диван для посетителей. В руках оказалась чашка горячего чая.
   - Есть новости, мессир?
   - Есть, и неутешительные.
   - Я знаю о бойне в Северных Вратах. - Эрмина пила чай - вкусный, травяной. - Неужели что-то ещё?
   - Много чего ещё. Но я к тебе не за этим.
   Тяжёлые рыцарские руки снова привлекли Эрмину к себе. Девушка положила голову на плечо их обладателя и закрыла глаза, борясь с желанием провалиться в транс глубже. Поток энергии прекратился, но по всему телу разливалось успокаивающее тепло. Говорить не было сил и не хотелось. К счастью, с ним не нужны слова.
   - Обожаю. Так давно... Не виделись... Скучала! Люди... Усталость... Провал... Теряю силы. Плохой диалог. Не смогла. Что-то происходит. Больна. Надеялась...
   Она ещё очень плохо умела "говорить по-меарийски", как они это называли между собой. Укладывать мыслеобразы в связное повествование куда сложнее, чем слова. Но можно не беспокоиться. Старший брат поймёт всё правильно. Старшие братья Эрмины всегда всё понимают. Не то, что она.
   - Знаю, - отозвалось в её голове. - Потому пришёл.
   - Порой мне кажется, что вы только и занимаетесь тем, что спасаете меня, мессир. - По лицу катились слёзы. Она чувствовала, что улыбается, и эта улыбка никак не вязалась с вспыхнувшим в памяти образом горящего осаждённого города.
   - Это прошлое, Мина. Постарайся не жить им. Никогда.
   - Почему-то сейчас это снова вернулось - через столько лет. И так живо! Меня преследуют кошмары - они куда ярче яви... Мессир, они никогда не были такими яркими!
   - Я знаю.
   - Откуда?
   - Ты думаешь, сестра, я из другого теста, нежели ты? Сейчас больны мы все. Кто-то переносит это лучше. Кому-то даётся сложнее.
   - Я думала, что чувствую себя так плохо, потому что я слабее всех.
   - Не слабее. А наоборот сильнее - по некоторой части.
   Эрмина встрепенулась, широко раскрыв глаза.
   - Вы хотите сказать, что это Иллерис... - Она прижала руку к Звезде на груди, - реагирует на... нечто такое, о чём мы еще не знаем?
   Собеседник накрыл её ладонь своей.
   - Иллерис - Звезда Чтеца Душ. Тот, кто носил её до тебя, был сильнейшим эмпатом Ордена. Эта сила, соединившись с твоей природной склонностью к эмоциональным контактам, сделала тебя...Ммм... Как бы сказать...
   - Вторым Иллерисом, - прошептала Эрмина вслух. - Если бы вы знали, как я боюсь повторить его путь.
   - Знаю, - ровно ответил бархатный голос и продолжил мысленно:
   - Поэтому сейчас будь особенно осторожна, Мина. Всё куда хуже, чем мы предполагали.
   Последнюю мыслефразу Эрмина услышала глубоко в своём сознании. Слишком глубоко, отметила она. Примерно на той глубине, до которой не достучатся информационные прослушивающие устройства.
   - Что происходит, мессир? - Спросила она на том же уровне и тут же почувствовала, как где-то внутри, в солнечном сплетении, шевельнулась чужая воля - куда более древняя и могущественная, чем её, по сравнению с которой она чувствовала себя мотыльком, былинкой... Девушка непроизвольно дёрнулась в панике.
   - Не бойся. Дальше не пойду. Хотя это сейчас тебе не помешало бы ...
   На периферии сознания вспыхивали не её мысли и вызывали чужие - хотя уже и такие знакомые - эмоции. Где-то в глубине, за темнотой перед закрытыми глазами, пылала стена огня. И если очень пристально вглядеться, можно было различить в языках пламени неистово кружащуюся в танце фигуру... Эрмина в восторге следила за этим неуловимым танцем, наслаждаясь оказанной честью: экс-магистр Ордена Нгаирэ Ашшими редко при соприкосновении позволял заглянуть так глубоко, чтобы можно было увидеть его возлюбленную и наречённую - повелительницу шемов, богиню Ашнэ.
   - Когда же ты уже перестанешь бояться открываться...
   Эрмина молча обвила руками его шею и зарылась лицом в его плечо. Ей не хотелось признаваться, что всё её существо сжимается в комок даже при малейшем соприкосновении с его силой. Но от молчания было мало проку - он читает её насквозь.
   - Сегодня тебе придётся на это пойти, Мина, - мягко произнёс бывший магистр. - Идём.
   - Куда?!..
   - В Вельмедерский дворец. Думаю, настала пора поговорить с мессиром Альвэ, нашим возлюбленным братом и магистром. И то, о чём будет идти речь в Вельмедерских стенах, не должно звучать иначе, чем в самой недосягаемой глубине наших душ.
  
   Сотрудники пожелали Эрмине удачи в её предприятии: конечно же, все помнили о заболевшей тётушке, навестить которую она отпрашивалась ещё вчера. Больная тётушка - это так грубо и банально, но у Эрмины не было настроения выдумать что-то пооригинальнее. Впрочем, мессира Ашшими, держащего её под руку, вообще никто не заметил...
   Дилижанс остановился возле Триумфального моста.
   Мессир Ашшими подал ей руку. Они чересчур быстро поднялись на мост, и она слегка запыхалась. Со стороны могло показаться, что молодая леди помогает перевести дух своему пожилому спутнику - возможно, отцу или дядюшке. На деле было наоборот. Энергия жизни, бившая от спутника, дурманила и одновременно будоражила Эрмину, как крепкое вино.
   На середине моста они остановились. Эрмина потянулась к сумочке и извлекла портсигар с тонкими белоснежными папиросами. Мессир Ашшими многозначительно поднял брови. Эрмина немного нервно рассмеялась.
   - Да, представьте, в последние годы я пристрастилась к курению. Это всё Шэлле: приучил меня стрелять у него сигареты... О, нет. Я опять забыла зажигалку.
   Мессир Ашшими, неуловимо усмехнувшись, плавным жестом протянул руку. На кончике его указательного пальца колебался небольшой, ровный язычок пламени. Его забавлял детский восторг Эрмины по поводу таких вот вещей, как и те многочисленные уловки, к которым она прибегала, чтобы добиться от него чего-нибудь "этакого". Что ж, "его маленькая Мина" была единственным существом, которому удавалось чуть ли не вить из него верёвки. Она была ещё так молода! Она ещё не утратила того качества, которое он утратил тысячи лет тому назад - умения удивляться.
   - О, Лики Владычицы, что же вы делаете! - Прикурив, Эрмина украдкой оглянулась по сторонам. Мимо них по мосту струился оживлённый поток прохожих.
   - Что-то не так, миледи? - Улыбнулся Ашшими.
   - Это же могли увидеть люди!
   Ашшими покачал головой.
   - Люди видели. Но они видели, как я протянул вам зажигалку.
   - Потому что вы создали иллюзию зажигалки?
   Ашшими посмотрел ей в глаза, и она на миг утонула в горячей тёмной бездне его взгляда.
   - Нет, дорогая. Нам не нужно утруждаться, потому что иллюзию они создают себе сами. Зажигалка должна быть, поэтому они видят зажигалку. Люди не верят в чудеса, но не подозревают о том, сколько чудес сами себе творят каждый день.
   Эрмина выдохнула ментоловый дым. Внизу разворачивалась панорама острова Святого Сэйраса - панорама знакомых и таких дорогих улиц. Мощёные брусчаткой тротуары, двухэтажные дома с изящными балкончиками, уютные кафе под стильными вывесками, названия которых одно остроумней другого... Её сердце защемило.
   - Но с Империей же не случится ничего ужасного? Ведь нет? Скажите же! Ведь сейчас Орден силен, и Октава в полном сборе... И Империя - действительно благополучная и великая страна...
   Мессир Ашшими, облокотившись о перила моста, обвёл взглядом раскинувшийся по обоим берегам реки, по большим и малым островам город.
   - Мы были сильны как никогда во времена Фейнганы. Тогда мы тоже были на пике своего могущества. Фейнгана была величайшей из людских держав... Но я видел её гибель.
  
   2 Церро, Анвер, остров Вельмедер
  
   Среди многочисленных островов в Анверском течении Тайна - островов больших и маленьких, застроенных до последнего клочка почвы и необитаемых, общественных и частных, - есть один, о котором молчат путеводители и гиды. Остров Вельмедер высится на отшибе, в стороне от групп других анверских островов, соединённых разводными мостами и паромными переправами. На этот остров нет моста, а гондольеры, заслышав название "Вельмедер", отвечают неизменным отказом, не объясняя его причин любопытным туристам.
   Несколько сотен лет назад остров был фамильным владением графа Вельмедера, который вошёл в историю Эпохи Раскола как один из самых знаменитых деятелей Иветонического Возрождения34. Иветоническое Возрождение началось после того, как были найдены некие манускрипты, имевшие то же происхождение, что и 44 канонических тома Ивета - священной книги Канона церкви. Тогда догма канонической церкви впервые пошатнулась, потому что экспертизой было установлено, что книги Священного Писания и эти таинственные кодексы написаны одной и той же рукой и примерно в одно и то же время. Многих людей этот факт заставил признать, что Священное Писание является частью текста куда более старого и масштабного, нежели утверждала церковь. А главное - что Золотое Учение Светоносного было совсем не таким, каким его преподносила официальная религия. Многими умами в то время овладела жажда восстановить утраченное тайное знание, которым владели те, кто написал Ивет, но сгинул вместе с погибшей цивилизацией. Люди измышляли сложные и порой дикие ритуалы, тщась приблизиться к тайне. Так появились разнообразные мистические общества, каждое из которых считало себя преемником великого Ордена. Анверское общество тайных наук было одной из самых многочисленных и сильных таких организаций. Ему-то граф Вельмедер и завещал всё имущество, в том числе имение на одном из островов Тайна.
   Теперь старинный, мрачноватой архитектуры дворец с химерами и монументальными барельефами, почти не видный в гуще старого разросшегося сада, заполонившего весь островок, много лет пустовал - по крайней мере, так полагали горожане. Остров по-прежнему считался закрытым частным владением и по документам принадлежал Анверскому клубу мистиков - организации ныне совершенно легальной.
   Порой клуб действительно собирался в Вельмедерском дворце, и тогда чудаковатый смотритель пригонял к набережной Лидии Мессингер лодку, на которой перевозил оккультистов на остров и обратно. Однако редкие собрания клуба были далеко не единственными случаями, когда его лодка перевозила на Вельмедер пассажиров. Сегодня странный, молчаливый старик забрал с набережной сперва светловолосого мужчину средних лет, затем - одетого в отделанную металлом кожу парня с очень длинными рыжими волосами. Через какое-то время его пассажирами стали строгий пожилой господин в чёрных очках и дивной красоты дама, прикрывавшая лицо вуалью. Последним, за кем на городскую набережную приехал перевозчик, был высокий, стройный человек в чёрной сутане, из рукавов и ворота которой выплывала белоснежная пена кружев, странно контрастировавшая с облачением священника - однако менее странно, чем тонкие, нечеловечески красивые черты безвозрастного лица и рассыпанные по плечам белоснежные волосы с серебристым отливом.
   Сойдя на маленькой пристани, господин в сутане прошёл через заснеженный сад и узорные массивные ворота. Он поднялся по мраморной лестнице, едва уловимо улыбнувшись каменным химерам на фасаде - так улыбаются старым знакомым. Затем, миновав холл, забранную сине-золотым ковром лестницу и длинные анфилады комнат, он оказался перед массивными дверьми с искусной резьбой, изображаюшей сцены из иветонических притч. Двери распахнулись, пропуская его вперёд. В зале, за круглым столом с серебрянной инкрустацией в виде восьмиконечной звезды, сидели плотный пожилой господин, известный некоторым высокопоставленным лицам Империи как глава тайных дел гвардии Его Императорского Величества, светловолосый мужчина, известный в медицинских кругах как доктор Исключительных дел имперского госпиталя, и рыжий молодой человек, известный многим как лидер популярной музыкальной группы Мастер Снов, а также мало кому известная леди из Службы Поддержки и никому не известный высокий джентльмен с аристократическим лицом. Его каштановые волосы были аккуратно забраны в небольшую косичку с бархатной бабочкой и слегка припудрены, ухоженные пальцы унизаны перстнями, на запястьях сверкали наручи из литого серебра с тиснёным узором. Из складок его чёрной мантии на груди, распластанное по белоснежной блузе с пышным жабо, высовывалось большое кожистое крыло, слегка напоминающее крыло летучей мыши-переростка. Почувствовав интерес хозяина к вошедшему, карликовый теневой птеродактиль выбрался из-под мантии и вскарабкался на плечо человека.
   Довершал компанию черноволосый синеглазый юноша в чёрно-белом ассари, с обнажёнными руками, покрытыми сложной татуировкой. Последний, в отличие от всех остальных, был не материален: свозь юношу слегка просвечивал интерьер.
   - Брат Ашшими, брат Шэйллхэ, брат Аэнгрин, сестра Эрмина, брат Альнара, Брат Мёрэйн, - поприветствовал каждого вошедший.
   - Магистр Альвэ.
   Собравшиеся дружно поднялись.
   - Приветствую вас, дорогие братья и любезная сестра. - Магистр кивнул, дал всем знак садиться и сам уселся за стол. - Сегодня мы здесь, ибо нам нужно обсудить важное дело.
   Все взгляды обратились к ещё одному - пустующему - креслу.
   - Учитель наш занят, - ни к кому не обращаясь, произнёс мессир Дэймонд Альвэ. - Дело, не требующее отлагательств, помешало ему явиться, чтобы говорить с нами. Предлагаю начать наш совет.
   - И дай Меа, чтобы он не оказался военным, - тихо добавил мессир Ашшими.

34 Иветоническое Возрождение - религиозно-философское движение Эпохи Раскола. Оспаривало постулаты официальнй религии, признавая магию, астрологию и язычество частью Учения Фейнганы (официальный канон причастность учения Фейнганы к таким вещам отрицал), и, исходя из этого, считало эти методы познания реальности не потиворечащими вере в Светонсного.
  
   2 Церро, Анвер, остров Святого Сэйраса
  
   - Ты не можешь сосредоточиться, Раэлин. Плохо себя чувствуешь?
   Раэлин опустил руки, обняв гитару.
   - Я лишь отнимаю ваше время, мастер. Из меня никогда не получится хороший музыкант. Я... Я не умею играть просто... для себя. Знаете, раньше я думал о Тэйсе, когда играл. Я представлял себе, как он будет слушать мою музыку. Теперь его нет... И нет музыки. Я не представляю, кому это вообще нужно - то, что я пытаюсь делать. Я, пожалуй, пойду.
   На душе у парня было темно, как в самый глубокий час Долгой Ночи. Занятие, которое с самого начала не заладилось, заканчивалось отвратительно.
   - Нет, останься, Раэлин, прошу тебя, - сказал мистер Остин.
   - Сэр, ну что вы... - Смутился парень. - У вас ведь полно более толковых учеников. Более перспективных. И уж, наверное, есть дела поважнее, чем возиться со мной.
   - У меня нет дел важнее, чем рассказать тебе сейчас о музыке, Раэлин, - улыбнулся старик. - Так что садись. Кажется, я знаю, как тебя развлечь.
   Пожилой преподаватель поднялся и прошёлся по комнате. Комната его была полна всевозможных, и престранных, вещей. Были здесь и старинные часы со стрелками и маятником (они всегда шли, но показывали неправильное время, а бить принимались невпопад ровному часу), и диковинные географические карты (на них были изображены страны и континенты, которых нет и никогда не было на карте настоящего мира), и потрёпанные книги на непонятных языках, и какие-то чудные игрушки, и, конечно, целая коллекция самых разных музыкальных инструментов. Порой учитель рассказывал Раэлину увлекательную историю какой-нибудь вещи из его собрания.
   Теперь же старик извлёк откуда-то и вовсе чудной предмет: прямоугольное пластиковое устройство длиной примерно с локоть Раэлина, большая часть которого была покрыта металлической сеткой. На верхней панели располагалась ручка, за которую эту штуковину можно было переносить с места на место, как небольшой саквояж. Возле этой ручки были какие-то кнопки, неимоверно громоздкие - каждая с две подушечки пальца. Но окончательно потрясло Раэлина следующее: поставив диковину на стол, мистер Остин извлёк откуда-то из пазов на её боку железный штырь, потянул его и стал удлинять его в размерах, пока тот не превратился в длинный металлический ус, покачивающийся в воздухе. Тогда учитель музыки направил его к потолку и закрепил специальным клапаном, а потом нажал на одну из кнопок - послышалась шипение, исходящее от металлической сетки. Мистер Остин покачал головой и принялся крутить какое-то колёсико сбоку. Шипение усилилось. Раэлин с распахнутыми глазами следил за манипуляциями учителя. В фантастических книжках о вымышленной планете Земля он читал о допотопных средствах связи, передающих сигналы при помощи радиоволн, но до сего дня был уверен, что подобные утройства - литературный вымысел.
   - Это называется транзистор, - пояснил мистер Остин.
   - И он работает?! - Изумился Раэлин. - Радиостанций же не существует!
   - На Астэладе - нет, - улыбнулся мистер Остин. - Но я его немного усовершенствовал.
   Старику наконец повезло: из транзистора вместо шипения раздалась музыка - громкая, грозная, похожая на военный марш. Раэлин едва не подпрыгнул на месте. Учитель музыки неодобрительно покачал головой и покрутил колёсико дальше, музыка сменилась бормотанием на каком-то ином, очень странно звучащем языке. Раэлин во все глаза глядел на невидаль, не смея прикоснуться к ней пальцем.
   А мистер Остин крутил колёсико, и транзистор шипел, вещал, кричал, рыдал и музицировал. Наконец репетитор пробормотал: "вот это подойдёт" и остановил палец: из транзистора лилась песня. Мелодия простая - до того, что кажется знакомой только потому, что понимаешь: настолько идеальное созвучие не могло не появиться на свет. Тёплый, душевный голос пел:
  
   Под небом голубым
   Есть город золотой
   С прозрачными воротами
   И яркою звездой...
  
   А в городе том - сад:
   Всё травы да цветы,
   Гуляют там животные
   Невиданной красы.
  
   Одно - как жёлтый огнегривый лев,
   Другое - вол, исполненный очей,
   С ними - золотой орёл небесный,
   Чей так светел взор незабываемый...
  
   - Что это за группа? - Восхищённо воскликнул Раэлин. - Такое просто не может не быть мировым хитом! Как же получилось, что я никогда её не слышал?!
   - Это не удивительно, друг мой, - ответил мистер Остин. - Ведь эта группа существует не в нашем мире.
   Раэлин покосился на учителя. Мать порой говорила, что мистер Остин чокнутый.
   - Не в нашем мире? Что вы имеете в виду?
   - Только то, что Музыка - везде. Музыка, друг мой, это именно то, что связывает нас с Абсолютом. Она пронизывает миры от самых высших сфер до самых нижних, она соединяет вселенные случайно брошенным сочетанием звуков. И ни один музыкант не может знать, для кого именно он играет и где, когда и как прозвучит его музыка.
  
   А в небе голубом
   Горит одна звезда.
   Она твоя, о ангел мой,
   Она твоя всегда...
  
   Кто любит - тот любим.
   Кто светел - тот и свят.
   Пускай ведёт звезда тебя
   Дорогой в дивный сад...35
  
   Раэлин зачаровано слушал песню. Наконец он не выдержал: схватил гитару и стал подыгрывать, а затем и подпевать. Он играл, следуя за мелодией, ведомый музыкой, он повторял, со-творял и перетворял её, ощущая, как она оживает под пальцами. Он играл, чувствуя, как на губах расцветает экстатическая улыбка. Он играл, забыв обо всём на свете, потому что на свете не было больше ничего - ничего не существовало кроме Музыки.

35 Текст группы "Аквариум".
  
   2 Церро, Анвер, остров Вельмедер
  
   Льдисто-голубые глаза магистра обвели взглядом присутствующих. Изящным жестом он протянул руку и ладонью кверху положил её на стол. Кружевные складки манжета идеально ровно упали на сияющее серебро. Мессир Ашшими вытянул руку и накрыл ладонью ладонь магистра. Все остальные повторили этот жест. Когда очередь дошла до Эрмины, она помедлила лишь секунду. Затем быстро положила ладонь - физически поверх руки брата Шэйллхэ, но на самом деле - поверх нематериальной руки Мёрэйна. На миг ощутила холод от прикосновения к холодной коже целителя, но в следующую минуту все телесные ощущения исчезли - то, что творилось на эмоциональном и ментальном уровне, сминало и уничтожало чувственность. Она стала всеми ими. Одновременно. И в то же время почувствовала, как её читают все, и все - и каждый по-разному - живут и что-то делают у неё внутри, глубоко в её сознании. В голове помутилось, и её тело, не выдержав нервного напряжения, упало без чувств, откинувшись в кресле. Она спокойно позволила себе эту слабость: с телом, находящимся в обмороке, намного проще входить в то состояние, которое её братья называют словом "слияние". Состояние, для которого в человеческом языке не существует слов.
   - Теперь нашу беседу не услышит никто, - на Меа-уровне Ти магистр Дэймонд Альвэ выглядел ещё красивее, чем на физическом плане. Холодный свет, исходивший от него, ослеплял бы, если бы здесь было уместно говорить о зрении. Его мыслефразы раздавались внутри, воспринимаемые не слухом. При этом они были понятнее, чем обычная речь, и исключали возможность быть неверно истолкованными36. - Итак. Вот это, - он шевельнул пальцами свободной руки, и на стол, мягко соткавшись из воздуха, упал свиток фантомной бумаги, исписанной аккуратным бисерным почерком, - аналитическая сводка брата Ашшими по полицейским архивам за последние полтора месяца: уровень преступности в Эрендере превысил средние показатели почти в пять раз. В двенадцать раз - по городу Анверу. Разбой, дебош, драки, насилие. Опять активизировались националисты. Вчера в Северных Вратах они выступали с публичными призывами к свержению Имперской власти и разгромили миротворческое подразделение. А вот, - второй свиток лёг рядом с первым, - отчёт сестры Эрмины: несчастные случаи, бытовые ссоры, депрессии, мании, фобии, жалобы на подавленное настроение, ненависть. Не лучше с новостями у брата Шэйллхэ: заболеваемость раком возросла в четыре раза, помимо небывалого за всю историю Империи всплеска всех прочих патологий. Ну, и наконец, новости брата Мёрэйна. Ламби не отстаёт от Эрендера: браконьерство, насилие, ментальная скверна, покушение на убийство, экземпляр теневого оружия, попавший в руки к человеку, самоубийство Мастера Неприметной Стражи, не сумевшего справиться со своими страстями. И пророчество о близкой войне от нашей дорогой хранительницы Библитеки. Я впечатлён.
   Магистр умолк, постукивая длинным пальцем по листу с отчётом брата Мёрэйна. Под его взглядом прыгающие, бегущие вкривь и вкось мёрэйновские строки выпрямлялись и укладывались идеально ровно - как и всё, к чему прикасался своей мыслью Орденский Комбинатор.
   - Это было предупреждение, мессир, - сказал Мёрэйн. - Каладэ не заинтересованы в конфликте между Тенью и человечеством - поэтому они обратились к Ордену. Чтобы мы выявили и предотвратили угрозу. Откуда именно она исходит - непонятно, но угроза есть. Хранительницу Библиотеки мучают кошмары, вероятности показывают конфликт. Жители Тени волнуются: они ощущают изменение фона. И... не только они. Вы все знаете, о чём я говорю.
   Он умолк и глаза его потемнели.
   - Когда Меа темнеет и тяжелеет - слабеем мы, - кивнул магистр Альвэ. - или... Некоторые сходят с ума. Наша задача - не доводить этот мир до такого состояния, чтобы подобное вновь стало возможным. Кстати, о жителях Тени. Брат Альнара, друг мой, а что там в Тени? Фракция радикальных ксенофобов по- прежнему настаивает на пересмотрении Декларации?
   - Нет, - ответил господин с перстнями и браслетами, погладив теневого птеродактиля. - Кажется, они наконец поняли, что проиграли. Декларация пересматриваться не будет.
   - Поняли, говоришь? И что же? Их не смущает изменение ментального фона информационных полей над Эрендером? Или они разучились читать показания меаридеров?
   - Они никак это не комментируют, мессир.
   - Вот как. Никак не комментируют, значит. Странно. Ментальные бури Эрендера не укрылись от внимания каладэ, которые редко обращают оное на дела других рас. А Тень, которая более всех следит за фоном Меа, значит, никак не комментирует зашкаливающие показатели. Но вы же, Альнара, не только посланник Империи в Поясе Тени, у вас есть и ещё более... тонкая, хм... миссия?
   - Этим путём мне тоже ничего не удалось узнать, мессир, - произнёс Орденский разведчик. - Покамест.
   - Хорошо. От Тени к свету. Так откуда может исходить угроза? Что порождает Ветер Меа? Предположения?
   Все притихли, прислушиваясь друг к другу. Слишком много нитей ситуации. Слишком сложное плетение.
   - Бремя милосердия, - наконец уронил в тишине начальник имперской тайной полиции. Теперь так называют имперские ценности, - мессир Ашшими остро глянул на Аэнгрина, и рыжий музыкант потупился. - Не иначе, наш министр сохранения мира слушает "Мастер Снов". Видите ли, в интервью газете сэр Ронноу охарактеризовал произошедшее именно так. Имперская власть терпит поражение от преступников, потому что, согласно законодательству, основанному на ценностях Империи как цивилизации уровня трансцендентного интеллекта, вынуждена проявлять милосердие к преступникам, то есть не применять методы, вредящие жизни и здоровью человека. "Преступные элементы, дикие и отстающие в развитии от цивилизованного общества, свободны от морали и закона, - заявил мой приятель, министр. - На нас же, представителях развитой расы, лежит бремя милосердия". Фразочка стала мемом. Теперь все СМИ трещат о том, что "бремя милосердия" ведёт к гибели мирных граждан, позволяя преступникам гулять на свободе. Со всеми вытекающими, как вы догадываетесь. Блогеры уже на все голоса орут "зачем нам такое бремя".
   - Что вы думаете об этом, Сэйрас?
   - Что тот, кто поставил на пост этого осла, встал в тот день не с той ноги. Если бы он не боролся с националистами, а больше работал над тем, как дискредитировать их идеи, не пришлось бы нести на себе "бремя милосердия".
   - Думаете снять министра?
   - Старик этого не переживёт. Бедняга верит в свою государственную миссию, как иные в Бога.
   - Ради его пути рискуете безопасностью страны?
   - Это бремя милосердия, - едко бросил экс-магистр. - Да и лошадей на переправе не меняют, как говаривали в старину.
   - И что вы собираетесь делать?
   Ашшими глянул на магистра, и его глаза блеснули тёмным янтарём.
   - Разумеется, то, чего не могут себе позволить войска сохранения мира. Мои люди действуют не от лица власти - на них, с политической точки зрения, не лежит бремя милосердия. Если бы сэр Ронноу не объявил войну нацвозам, я обошёлся бы без крови. Но увы, министр не оставляет мне другого выхода.
   - Я не в восторге от этой идеи, Сэйрас.
   - Как и я. Но порой и менестрелю приходится брать в руки клинок, - он снова поглядел на Аэнгрина. - Не так ли, друг мой?
   Музыкант отозвался смесью горечи и решимости:
   - Согласен с братом Ашшими. А ещё кто-то должен заняться показателями ментального фона информационных полей. Если всё будет ещё хуже, чем оно есть сейчас - Соседи не должны узнать об этом.
   - Иными словами - модерация ТРИПа и подлог данных меаридеров, - помолчав какое-то время, сказал Альвэ. - Разумно, но от этой идеи я тоже не в восторге, Энжи.
   - Как и я, - ответил музыкант. - Но у нас нет другого варианта. Я отправляюсь в Информационный центр.
   - Действуйте ювелирно, оба. Ну что ж... - Магистр обвёл всех своим нечитаемым - даже в моменты слияния - взглядом. - А теперь нам надо решить, что мы делаем вот с этим.
   Тонкие аристократические пальцы щёлкнули, и в воздухе над столом, полупрозрачно перекрывая вид на лепные пилястры и изящные гобелены, соткалась голограмма окраины большого города, застроенной прямоугольными пятиэтажными зданиями и гаражами, с чахлыми деревьями, изуродованными пилой и ножом, с текущей между гаражей речушкой в мазутных разводах. Возле неё на крохотной детской площадке играли несколько детей. Один из них увлечённо избивал палкой и без того щербатый куст сирени. Стоявшая рядом мамаша столь же увлечённо беседовала с подругой, качающей коляску. Вокруг, в затоптанной пыльной траве, там и сям валялись обрывки пакетов из-под чипсов, яркие пивные банки, окурки и прочий мусор. Совсем неподалёку, возле гаражей, сидела и курила компания молодёжи. Оттуда доносились развязный хохот, мат и похабные шутки.
   Брат Ашшими задумчиво вперил взгляд в изображение. Леди Эрмина сжалась от сильной боли. Аэнгрин отпрянул, казалось, каждый волосок его тяжёлого рыжего хвоста, сейчас переброшенного через плечо, топорщится. Мёрэйн буквально почувствовал, как от лица отхлынула кровь. В памяти невольно ожили картины из другого времени, другой реальности. Шэйллхэ обеспокоенно наблюдал за мыслями Мёрэйна.
   - Мечта современного человека, - прокомментировал магистр Альвэ. - Мир, пренебрегший всеми теми моральными законами и той моделью общества, которую удалось выстроить здесь. Кем бы ни был создатель этой невинной детской шутки, он сделал всё возможное для того, чтобы наблюдаемое нами на этой картине проявилось в реальности. Что скажете? Миледи?
   Льдистые глаза остановились на лице Эрмины, и та наклонила голову, отметив, как нелепо изображать жесты вне тела, да ещё когда оно при этом без чувств валяется в кресле.
   - Мессир, я выполнила ваше задание. С копией, принадлежащей медиакомпании, пришлось особенно трудно.
   - Но мой приятель Ронноу и здесь отличился, - добавил Ашшими. - Выходит закон о защите от информации. Илипинг на государственном уровне. Игру не издадут.
   - Иными словами - её просто запретят как информацию, несущую вред Империи? - Спросил магистр.
   - Да. Жителей Империи будут всячески ограждать от этой и другой подобной информации. От всего, что пропагандирует насилие, эмоционально травмирует и формирует негативные мыслеобразы.
   - Но это, фактически, отмена принципа Свободы Личностного Самоопределения, - воскликнул Аэнгрин. - А как только Империя нарушит его - она потеряет статус ТИ. И Тень заявит, что общество, стоящее на ступени развития информационных технологий, но не исповедующее трансцендентные ценности, представляет собой угрозу для мира.
   - Они намерены соблюдать СЛС формально, - пояснил Ашшими. - Любой гражданин Империи будет волен по своему вкусу выбирать информацию - разумеется, из той, что доступна. Просто не вся генерируемая информация ему будет доступна.
   - Это бомба замедленного действия, - подытожил магистр Альвэ. - Создание избыточнго потенциала информационной энергии всегда приводит к взрыву. Но люди, в особенности наши политики, ещё недостаточно разбираются в информационной физике, чтобы это знать. Запрет на информацию только увеличит её значимость и силу. Запрещаемое найдёт способ для воздействия на умы. И тогда бомба взорвётся.
   - Но я стёрла все копии, - устало напомнила Эрмина.
   - Не все, - сказал Аэнгрин. - Откуда бы ни была стёрта информация, всегда остаётся ещё один носитель... - Он поднёс палец к виску. - Последняя копия - у создателя игры.
   - Значит, у нас есть только один вариант решения, что делать. Это то, что надо было сделать ещё очень давно. - Альнара бросил выразительный взгляд на Мёрэйна. Мёрэйн с вызовом выдержал этот взгляд.
   - Мессир... Вы всегда утверждали, что недопустимо идти на крайние меры, - обратился он к магистру.
   - По-моему, настало подходящее время для крайних мер, - ответил Альвэ.
   Аэнгрина передёрнуло. Эрмина почувствовала, что её мутит. Когда мутит ментально - это куда неприятнее, чем когда подобное происходит физически.
   - Я против, - Мёрэйн первый нарушил молчание, затянувшееся после слов магистра.
   - Я тоже, - поддержал Шэйллхэ. - Стереть фрагмент сознания человека, да ещё такой масштабный, как творческий проект, который он вынашивал годами и который прорастает корнями глубоко в его подсознание - это значит почти полностью перекроить личность. Если человек и выживет после такого - то уже не будет собой. Я против.
   - И я, - сказал Аэнгрин. - Сколько трудов было вложено в творение, сколько радости и боли, сколько бессонных ночей... Лишить парня его произведения, его работы? Да никогда!
   - Я за, - высказался Альнара. - Это, конечно, зло. Но если мы не пойдём на это, случится куда большее зло, неизмеримо большее. Не так ли?
   - Я уже видела войну, - Эрмине самой было ненавистно решение, которое она приняла. Она была благодарна за то, что в Ти можно говорить - вернее, думать - без обиняков. - Я видела мир на краю гибели. И потом я видела, как человечество выздоровело. Медленно, постепенно, но стало добрее и спокойнее. Я не хочу, чтобы люди снова впали в безумие. Я за то, чтобы воспрепятствовать этому любой ценой.
   - Ашшими? - Магистр Альвэ поглядел на экс-магистра. - Остались вы.
   Брат Ашшими долго молчал.
   - То, что сотворил этот мальчик - это пущенная стрела, - тяжело сказал он наконец. - Пущена не со зла, не во зло и, скорее всего, без цели - но цель появится, возникнет, ибо цель всегда возникает, когда стрела слетает с тетивы. Эта стрела найдёт свою цель - так или иначе. Если только дать ей лететь. Я не вижу другого пути предотвратить катастрофу. Да.
   - Да что вы такое делаете, - вдруг отчаянно взвыл Мёрэйн. - Опомнитесь, неужели вы забыли, кто уже однажды в истории применял подобные методы?! Если бы здесь был Учитель - Он никогда бы не поддержал это!37
   - Никто никогда не знает, какой вариант одобрил бы он, - оборвал магистр Альвэ. - Решение принято. Мы сотрём "Инферно" из Полей Ти. Или... - он глубоко вздохнул, - или уничтожим создателя игры. Что нам о нём известно?
   - Ничего, - буркнул Аэнгрин. - Он нигде не указал своего гражданского имени, не допустил ни одного штриха, по которому возможно было бы установить личность.
   - В ТРИПе он обозначает себя как Гром, - добавила Эрмина. - И на всех форумах известен под этим именем. Больше о нём ничего толкового не удалось отыскать.
   - Вот уж действительно, гром среди ясного неба, - сказал магистр. - Подозреваю, что если мы ничего не предпримем, разразится настоящая гроза.
   Ашшими взмахул рукой, и на стол, прорезав голограмму, упали несколько листков фантомной бумаги.
   - Вот подборка цитат Грома, из его личной переписки и комментариев на форумах... И, разумеется, семантико-ментальный анализ игры.
   - Придётся заняться, - Аэнгрин быстро пролистал листки. - Думаю, архив министерства сохранения мира Империи сможет помочь в этом.
   - И что ты собираешься делать, позволь узнать? - Слегка изогнул бровь магистр Альвэ.
   Музыкант взмахнул бумагами.
   - Идентифицировать личность Грома, конечно! По ментальному рисунку, сопоставляя с данными базы...
   - В Империи полмилиарда жителей, Энжи, - заметил магистр Альвэ. - Учитывая аналитические способности брата Ашшими и твой ни с чем не сравнимый энтузиазм, этот список сокращается примерно до пятидесяти миллионов... Но всё равно идентификация может затянуться, ты не находишь? В нашем же распоряжении считаные сутки. Леди Эрмина.
   - Мессир?
   - Боюсь, нам опять понадобится ваша исключительная способность к контактам. Возьмите эти данные. Нужно, чтобы вы проследовали по этим мыслям, миледи. И пришли к тому человеку, к которому они вас приведут. Войдите в его сознание.
   - А дальше, мессир? - Эрмина чувствовала себя так, словно её затягивает в опасный водоворот. Ментальное насилие. Ментальное хакерство... Нарушение неприкосновенности личности.
   - Дальше... - мессир Альвэ помолчал, изучая её чувства. - Дальше вы отыщите в закоулках его памяти коды программы рефлекторной игры "Инферно". И передадите их мессиру Ашшими.
   Эрмина не нашла в себе сил ответить.
   - Это чрезвычайная мера, знаю, - мягко сказал Альвэ. - И важно, чтобы помнил об этом не только я. Не допусти ошибки, Мина.
   - Слушаюсь, мой друг, брат и магистр.
   Семь рук разошлись. Мессир Дэймонд Альвэ поднялся из-за стола.
   - Приведите леди в чувство. Благодарю вас за содержательную беседу, господа.

36 Характер общения, которое происходит между существами, когда они ментально соединяются на Ти- уровне, сильно отличается от физического диалога. В дальнейшей сцене это общение описано как обычный разговор для простоты восприятия.
37 Голос Учителя был восьмым, но наиболее значимым в Октаве Ордена. Его мнение в данном случае было бы решающим.

Глава 8. Сказки о силе

  
   2 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец
  
   - Мастер Стражи погиб из-за меня.
   Они беседовали на балконе Вельмедерского дворца. Магистр Альвэ - опершись о массивную мраморную балюстраду, бесплотный Мёрэйн - сидя на балюстраде вполоборота и опустив голову. Он не знал, куда деваться от льдистого взгляда магистра, который чувствовал на себе, хоть физические глаза Альвэ и глядели не на него, а куда-то сквозь ветви заснеженного сада.
   - Мастер Стражи погиб из-за себя. Ты знаешь это - почему же чувствуешь себя виноватым?
   Разумеется, Дэймонд Альвэ знал ответ. И Мёрэйн знал, что он знает. Но это не имело значения. Это никогда не имело значения между ними...
   - Я пожелал указать ему его место, приструнить. Поэтому дал понять, что мне известно о его гордых и жестоких словах, которые привели к гибели ту женщину. Гоода был грязен духовно, и я не смог удержаться от того, чтобы показать ему это. Учитель как-то говорил, что в душе абсолютно каждого человека лежит потаённое сокровище, которое когда-нибудь - спустя многие жизни опыта, уроков и работы над собой - откроется миру и явит, возможно, по- настоящему великого философа, талантливого педагога, мудрого лидера, утончённого художника или просто прекрасного человека... Но я слишком слаб. Я слишком молод38 и ещё слишком хорошо помню тяжесть Нижних миров... Иначе почему не в силах я искренне полюбить этот пока ещё облепленный грязью алмаз в душе чудовища? Я одержим гордыней, дерзая осуждать других...
   - Ты одержим гордыней, это точно, - сказал магистр. - И прежде всего она заключается в том, что ты сам стремишься быть безупречным. Тебе невыносима мысль о том, что ты - не воплощённое совершенство мудрости и гармонии.
   Мёрэйн уставился в пол.
   - Рэйн, а чего ты хотел? - Услышал он глубоко внутри. - Может быть, ты думал, что будешь чужд порока и скверны - вслед за некоторыми людьми, которые сочиняют о нас небылицы, подобные легендам об ангелах - тех, что пишут в религиозных книгах Нижнего Мира? Может быть, ты забыл о том, что если люди лишь иногда могут видеть Тёмный Лик Матери - то мы смотрим в него постоянно! Ты считаешь себя непорочным? Совершенным? Ты знаешь, что становится с теми, кто достиг подлинного Совершенства в мире?
   - Они покидают его, - кивнул Мёрэйн. Пошёл лёгкий снег. Сквозь полупрозрачный образ юноши кружились снежинки.
   - У каждого из нас был этот выбор. Уйти Туда. Или остаться Здесь. Ты знал, на что шёл, когда надевал Звезду.
   Мёрэйн ощутил взгляд морозных глаз магистра где-то в солнечном сплетении - там, где сейчас весело кружились снежные хлопья. Звезда налилась тяжестью, к ней очень захотелось прикоснуться.
   Что он и сделал, дёрнувшись от фантомной боли: ведь если бы он прикоснулся к Звезде во плоти, острые края лучей до кости вспороли бы руку. Мёрэйн хорошо помнил эти ощущения.
   Звезда Ллхаймэ - самая разрушительная из восьми Меарийских Звёзд, та, что омыла мир слезами, была покрыта вязью гравировки, изображавшей лилию в круге. Надпись вилась по кругу, выведенная иероглифами высокой фейнганики:
  
   "Могущество - ничто. Служение - всё".
  
   Девиз Ордена.
   Мёрэйн медленно перевернул Звезду - той стороной, которая обычно сокрыта от взглядов. Выгравированные на обратной стороне письмена гласили:
  
   "Твой враг - в тебе самом".
  
   - Не стоит забывать об этом ни на миг, - ровно сказал магистр. - Необходимо всегда быть готовым сразиться с самим собой. И помнить, что стоит оступиться - сорвёшься.
   - Один раз я уже сорвался.
   - Это старая история. Тот долг ты выплатил сполна.
   - Не сполна - раз мне приходят в голову такие чудовищные мысли!
   - Я вижу твои мысли. Я знаю твой самый худший кошмар. Гигантская волна - не правда ли? Человечество, со всеми его пороками, со всем порождённым им злом, грязью, несправедливостью - исчезающее под покровами вод! Новый мир - чистый, совершенный, неосквернённый - восставший из вод потопа, отмытый от грязи и тягот цивилизации, свободный... Не так ли, Мёрэйн?
   Голубой лёд затопил всё видимое пространство, воздух зазвенел.
   - Брат Мёрэйн, - произнёс, уже вслух, голос магистра. - Вам полагается епитимья.
   - Конечно, мессир, - Мёрэйн соскользнул с балюстрады и поклонился, готовясь ко всему. У Альвэ порой бывали странные фантазии.
   - И заключаться она будет вот в чём: я лично освобождаю тебя от всех ограничений, которые ты добровольно на себя возложил, - усмехнулся магистр. - И не вздумай игнорировать это.
   - Ммм... Мессир? Что вы имеете в виду?
   - А то, - Альвэ, задумчиво глядя на Мёрэйна, потеребил белокурую прядь, - что доктрина Ордена не подразумевает монашеской аскезы на данном этапе нашего пути. Но ты, в своей гордыне, стремишься доказать самому себе свою святость. Ты работаешь как проклятый. Вообще не отдыхаешь. Не позволяешь себе никаких развлечений, никаких наслаждений, никаких маленьких безумств... Или больших... Ты всё время занимаешься делами Ордена, делами Библиотеки, делами Неприметной Стражи, делами мастера Гооды, делами всего человечества. Так вот, я лишаю тебя этого удовольствия самоотречения. Ты завтра же отправишься в таверну и напьёшься доброго напитка из золотого корня, на пару с хорошим другом. Наверное, этот двинэа, капитан из порта Сильвеарены, вполне подойдёт. И смотри - исполни сие на совесть. Не вздумай заскочить повидаться с приятелем на пару часов - нет, ты должен хорошенько поразвлечься, друг мой и брат. Ешь, веселись, да крепко напейся, как говорят в народе - просто в хлам.
   - Слушаюсь, мессир, - отвечал Мёрэйн. Дэймонд Альвэ не изменял себе: его решения всегда оказывались удивительны.

38 Мёрэйну 160 лет, и он помнит лишь одну из своих жизней: по меарийским меркам он ещё совсем юноша.
  
   2 Церро, Анвер.
  
   Тепло на лице. Солнечный свет. Луч не яркий, ласковый. Хорошо.
   Морис открыл глаза. Кругом, сколько хватало взгляда, полыхал волшебный закат над бескрайней равниной. Какие-то строения, похожие на зиккураты древнего города, чернели на фоне огневеющего неба. Морис пару минут разглядывал пейзаж, прежде чем до него дошло. Обои.
   Морис пошевелился на постели. Это получилось с трудом: тело слушалось плохо. Ничего не болело.
   Открылась дверь палаты: датчик дал сигнал, что пациент очнулся. Подошла медсестра.
   - Здравствуйте, сударь. Как вы себя чувствуете?
   - Хорошо... - Морис растеряно смотрел на пожилую женщину в лиловом. Лиловый на фоне огненно- золотого и красного... Красиво. - Здравствуйте. Я... Я не помню, как я очутился здесь. Где я?
   - Вы в травматологическом отделении Имперского госпиталя Исключительных дел, сударь.
   - Исключительных дел... - тупо повторил Морис. - В травматологическом?
   Госпиталь... Что-то, связанное с госпиталем, заставляло его испытывать чувство вины. Точно... Он ужинал в госпитале с доктором О-Монованом тридцать третьего числа. В ту ночь пропал Тэйсе... Тэйсе готовился встрелить из злополучного пистолета, возможно, в тот момент, когда Морис пил с доктором странный напиток, нежась в тёплом пледе... Зелёные глаза. Тяжёлые сигареты. Мягкий, но уверенный голос.
   "Позвоните брату. Прямо сейчас".
   - ... Не сейчас, пожалуй.
   - Да, сударь, - говорила медсестра. - Вчера вас привезли сюда без сознания, в тяжёлом состоянии. Проезжий дилижанс нашёл вас на дороге, вы лежали без чувств. Множественные переломы конечностей, два сломанных ребра, сотрясение мозга, гематомы. Потребовалась интенсивная терапия, включая информационную коррекцию и курс регенеративной стимуляции.
   Морис глубоко вдохнул. Выдохнул. Кольнуло болью.
   - Пока вам прописан полный покой. Кости сращиваются, идёт регенерация.
   - Спасибо...
   - Благодарить надобно водителя, который привёз вас сюда и добился приёма. Время у нас, сейчас, к сожалению, неспокойное - случается всякое. Госпиталь переполнен. Вы желаете заявить в полицию?
   Морис отвёл взгляд. Вспомнил события, предшествующие его ночному приключению.
   - Не стоит... У полиции и так сейчас много дел, - добавил он. С горечью вспомнил, как люди в форме передали ему вещи Тэйсе.
   - Да. В городе всплеск преступности. Но вам не стоит об этом тревожиться, - спохватилась медсестра, - вам противопоказано разговаривать и, по возможности, размышлять. До свидания. Я буду рядом, вызовете меня, если понадоблюсь.
   Качая головой и явно укоряя себя за оплошность, она поспешила к двери.
   - Постойте! - Морис сел на кровати. Медсестра, уже собиравшаяся затворить дверь с той стороны, снова заглянула в комнату.
   - У вас в госпитале, если я не ошибаюсь, работает доктор Джейслин О-Монован. Могу я поговорить с ним?
   Сестра остановилась, сжимая ручку двери. На лице её отобразилось замешательство.
   - Вы ошибаетесь, сэр. Такого доктора у нас в госпитале сейчас нет.
   Морис откинулся на постель, застонав - сделал слишком резкое движение. Замечательно. Он ещё и оказался жертвой непонятного розыгрыша.
   - А почему вы заинтересовались доктором О-Монованом? - Спросила сестра. С её лица не сходило странное выражение.
   - Так представился мне один знакомый, забудьте... - Но тут Морису отчётливо вспомнился весь вечер тридцать третьего йат, впервые за всё время. Когда пропал Тэйсе, Морису было не до того, чтобы думать о встрече со странным доктором. Теперь же...
   - Как он не работает в госпитале! Мы же ужинали вместе... В его кабинете... - Он размышлял вслух, уже забыв о сестре. - Мы ели в кабинете, во флигеле! Это соседний вход от центрального, слева, если смотреть от ворот. Там куча картин... И пианино... И лимонное дерево! Он не выносит фибронового освещения и предпочитает канделябры...
   - Подождите, я сейчас, - сказала медсестра неестественным голосом и вышла из палаты.
   Она вернулась не "сейчас", а через полчаса, и не одна, а с доктором - приятным на вид крепким стариком, который приветливо поздоровался с Морисом.
   - Вот, этот господин уверяет, что знаком с доктором О-Монованом и бывал во флигеле, - как-то виновато отрапортовала медсестра.
   Морис переводил взгляд с её заинтересованного лица на лицо пожилого врача.
   - Именно, - нетерпеливо сказал он. - А в чём дело?
   - Дело, любезный мистер Эрванд, - вздохнул врач, - в том, что господин Джейслин О-Монован, светлейшая ему память, действительно работал в нашем госпитале. Выдающийся хирург и выдающийся человек. Сравниться с ним в мастерстве может только один врач, которого мне выпало счастье знать. Доктор О- Монован был заведующим госпиталем пятьдесят три славных года. Он ушёл на покой в тринадцатом году.
   - В тринадцатом... - Морис посчитал в голове. - Четырнадцать лет назад, то есть?
   Что-то явно не складывалось. Пятьдесят три года человек занимал должность заведующего, которую получил явно не мальчиком, затем прошло ещё четырнадцать лет... Сколько же должно быть лет случайному знакомому Мориса? Да, конечно, современные техники омоложения...
   - Нет, сэр, - врач смотрел на Мориса всё страннее и страннее. - В тринадцатом году второй антавы39. Вто-рой, - повторил он по слогам.
   - У доктора О-Монована действительно были апартаменты в южном флигеле, - вставила сестра. - Его картинная галерея и пристрастие к фортепьяно и органу, которыми он владел виртуозно, известны... Как и любовь к комнатным растениям и нелюбовь к искусственному освещению. Но флигель закрыт уже сто лет! Вскорости после того, как господин О-Монован отошёл от дел, там случилась какая-то авария, а из-за того, что больных стало тогда уже намного меньше, чем в старые времена, и госпиталю не нужны были такие большие площади, его заперли, и с тех пор он в нерабочем состоянии.
   Морис с минуту переваривал информацию.
   - Ясно... Спасибо. Вопросов больше нет.
   - Не переживайте, мистер Эрванд, - смущённо заговорил доктор. - Вы психически здоровы. Скорее всего, виновато действие стимуляторов - оно могло вызвать бесконтрольную синхронизацию с информационным полем клиники, содержащим воспоминания сотен работников и пациентов, что в изменённом состоянии сознания...
   Морис умоляюще поднял руку.
   - Я... Я вас понял, доктор. Спасибо.
   - Мы можем применить транквилизатор, если вас беспокоит...
   - Нет, нет... Благодарю. Мне хотелось бы остаться одному.
   - Конечно, мистер Эрванд!
   Оставшись один, Морис бессмысленно уставился на голографические обои, сменяющие один феерический вид другим. События прошедших дней казались мешаниной абсурда.
   Он потерял брата. Отрёкся от науки. Богохульствовал в храме. Оскорбил мать... Его чуть ли не до смерти избил водитель маршрутки. Да... А ещё он общался с призраком.

39 Главной единицей ладианского летосчисления является 44-хлетие - антава.
  
   2 Церро, перевал Северные Врата
  
   Выбитая в камне тропа, гигантскими зигзагами петляющая по краю ущелья - вот что представляет собой с восточной стороны перевал Северные Врата. Этот путь, ведущий с перевала к самому подножию хребта, намного длиннее, чем подъём с западной стороны, из высокогорной Листванны, и у пешеходов занимает октаву, а при плохой погоде - и не одну. Однако теперь им мало кто пользуется: между городом на перевале и станцией внизу курсирует дикрофуникулёр, в небе над пропастью и заснеженными склонами парят воздушные шары - частные и пассажирские. Шары ходят из Северных Врат в Страллу, Накаву и крупные города Южного Предела, путешествовать на них из Листванны на восток и юг континента выгоднее и удобнее, чем спускаться с гор и ехать на поезде. Так что фуникулёр обычно не особенно популярен и ходит раз в сутки в одну сторону...
   Сегодня он отошёл не по назначенному времени и был полон под завязку. Тэйсэ смотрел в окно: вверху уходил в небо склон, внизу громоздились скалы, блестели потоки, петляла тропа, в воздухе пестрели воздушные шары - дальше, ближе, разного цвета и формы.
   - А нас не сцапают внизу? - спросил он у Гагжи, сидевшего рядом.
   - Да что они нам! - воскликнул Гагжа. - Пусть присылают хоть десять отрядов! Их бойцы с этими колючками - один смех. Даже фуникулёр отбить не смогли. Верно Тролль рассчитал.
   - А он точно умеет управлять фуникулёром?
   - Ну, мы же едем, - ухмыльнулся Гагжа.
   Тэйсе снова хмуро уставился в окно. Он в который раз убеждался в том, что происшедшее в Северных Вратах было чётко спланировано, не так спонтанно, как он предполагал. Миновав ворота, они захватили фуникулёр. Фуникулёр управлялся снизу. На станции внизу к этому моменту Тролль с группой патриотов, подошедшие к перевалу с востока, уже перехватили управление. Вместе с ними под перевалом, запрятанный в одном из ущелий, ждёт дикрапоезд, гружёный оружием и боеприпасами.
   За окном потемнело, видимость пропала: фуникулёр вошёл в облака. Тэйсе отошёл от окна и стал пробираться между парнями, ища Кулю.
   - А потом мы свергнем Империю, - говорили вокруг.
   - Стралла - следующая...
   - А там - и сам Анвер...
   - Сегодня важный день, - послышался голос кагана, и все затихли. - Сегодня мы заставили всех увидеть, насколько уязвима позиция тех, кто выбирает противоестественные ценности, навязанные врагами людского рода. Сегодня мы сказали своё слово. Мы показали им, что есть сила, а что есть "бремя милосердия". Сила - это готовность умирать и убивать. Сила - это превосходство над врагом. Наша сила - в том, что мы не отрицаем очевидный факт того, что человек - всего лишь животное. Как это делают те, кто стремится к деградации вида...
   Речь оборвалась на полуслове, послышался звук разбитого стекла, в толпе закричали... Тэйсе обернулся: вождь осел на пол с арбалетной стрелой в шее.
   Последующее Тэйсе помнил смутно: вокруг образовалась давка, сумятица, все орали, из окон сыпались стрелы. Парень справа от Тэйсе застыл с выпученными глазами: из груди торчал болт. В этот же момент на юношу навалились сбоку, он уклонился, и на место, где он только что стоял, упал мертвец со стрелой в глазу.
   Тэйсе выхватил пистолет, но лишился его в тот же миг: следующая стрела выбила оружие, лишь чудом не задев его. Тэйсе, взвыв от боли, прижал к себе руку, в которой только что держал его.
   - Гром!
   Кто-то схватил его и потянул на пол. Оказалось, это кашевар: мальчишка прикрывался щитом, одним из тех, что они захватили у мёртвых солдат министерства Сохранения Мира. Большой Жёлудь придавил Тэйсе к полу и исхитрился укрыть щитом их обоих.
   - Лежим и не двигаемся. Надо доехать до низа.
   - Что происходит?! Ведь Сохранение Мира не может стрелять!
   - Это не Сохранение Мира.
   В этот момент сверху на щит что-то упало. Тэйсе вскрикнул.
   - Хорошо, - сказал Большой Жёлудь. - Мёртвые прикроют нас от стрел.
  
   3 Церро, Сильвеарена
  
   Утро обещало быть солнечным: небо, схваченное лёгкими перистыми облаками, полыхало звёздами и пурпурно-лиловыми туманностями, которые и не думали бледнеть в разливах голубо-серебристого рассвета над морем. Звезда Иллантаро огромным алым цветком таяла в светлеющем небе на западе, точно над раздвоенной вершиной священной горы Ламби-а-Мо. Мёрэйн мог видеть её каждый раз, когда тропа поворачивала на запад, - двуглавая Матерь Гор высилась на горизонте, сверкая снегами в звёздном свете. Каждый раз, видя её, он прижимал руку к груди, отдавая дань почтения - как принято у ламбитов.
   Тропа, по которой шёл Мёрэйн, вилась краем утёсов обрывающейя к морю Стены Лиит. Между ней и далёкими горами раскинулось, как большое блюдо, всё плоскогорье Ламби. Как обычно, край казался совершенно диким. Это свойственно поселениям Астрааны. В этом ламбиты полностью переняли обычаи каладэ - жить так, чтобы их присутствие ничем не нарушало торжественную гармонию природы. Но Мёрэйн знал, где, разбросанные по каньонам, на некотором расстоянии друг от друга (всегда на таком, которое позволяло бы жить совершенно обособленно, но не изолированно) укрыты в распадках скал и на островах стремительных рек дэгжаны - деревни общин. Туман, стлавшийся над плато, отчасти был порождён дымами костров. Их никогда не гасят на ночь, и возле каждого всю ночь напролёт сидит общинный ведун или ученик ведуна, или староста, или ещё кто-нибудь их мудрых - вознося молитвы богине Ашнэ, прося её согреть спящих людей своим теплом. Порой, выйдя на очередной поворот тропы, Мёрэйн мог видеть крохотные огоньки в долине - то ли некоторые из таких костров, то ли факелы далёких караванов. По дороге в такую рань не попадалось встречных: не в ламбитском обычае вставать раньше солнца без крайней нужды. Под обрывом чёрных базальтовых круч с оглушительными криками кружили морские птицы.
   Мёрэйн шёл в Сильвеарену, а мысли неслись своим чередом, путями, куда более дикими и опасными, чем тропа по краю обрыва. Что хотел от него магистр? Какой-то сопляк открыл душу Нижнему миру и транслирует через себя поток инферно; в Эрендере бушует ментальная эпидемия; выступление Тени против Империи уже проявилось в плетении вероятностей Меа; да к тому ещё эта история со злосчастным делитером, след которого потерян самым непонятным образом! Мёрэйн был уверен, что Альвэ, которому на голову свалилась ко всему прочему ещё и новость о самоубийстве Мастера Стражи, будет метать молнии в прямом и переносном смысле... Вместо этого он посылает его, Мёрэйна... пить. Пить! Мёрэйн хорошо знал, что всё сделанное и сказанное Дэймондом Альвэ, Чёрным Бриллиантом Ордена, имело обычно двойной, а то и тройной смысл. Словно далеко просчитанные шахматные ходы, замыслы Комбинатора раскрывались зачастую спустя десятилетия или даже столетия... А порою до конца не раскрывались и вовсе... Думая обо всём этом, Мёрэйн обнаружил, что ему и впрямь хочется напиться в хлам. Хотя бы один вечер провести вдали от всего этого. С Роу. С Роу, который никогда не задумывается ни о чём более глубоком, чем содержимое бутылки...
  
   Сильвеарена встречала зимнее утро праздностью и весельем: работать в третий день месяца, день Владычицы, Веда не велит.
   В небольших двориках пили чай и приветственно поднимали руки, когда кто-то проходил мимо. Утро было холодным, но ламбиты не изменяли традиции принимать пищу на открытом воздухе, сидя на устланных шкурами циновках. Ассари, сшитые из шёлка или тонкого хлопка, - не слишком тёплая одежда, но в холодные зимы все жители носили поверх ассари парки из шкурок карабузиков - известно, что мех этих удивительных, водящихся лишь в Полутеневых долинах Пустоши зверьков обладает способностью сохранять естественную температуру тела на любом морозе. На паре террас занимались любовью. Сегодня, в этот холодный день, влюблённых пар, трио и групп было мало, не то что летом, но даже этим морозным утром традиция делиться своей радостью сохранялась: кое-где виднелись любящие друг друга союзы - разнополые, однополые или смешанные.
   Жители Гавани, как всегда, самозабвенно радовались, отдыхали, любили друг друга. Они не знали о демонах, закравшихся в душу Мастера Стражи - того, кому вверена забота об их спокойствии; они не подозревали о делитере, стирающем из Меа сущее; не имели понятия о жуткой рефлекторной игре, о Нижних Мирах и об информационных ветрах... Мёрэйн молился о том, чтобы они никогда не узнали обо всём этом.
   - Здравствуй, Чионнэ. Мне надо видеть капитана Роуиэраору.
   Хозяин "Морской жемчужины" замялся.
   - Видите ли, вэддан... - С неестественной улыбкой, медленно пробормотал он.
   Мёрэйн почувствовал, как внутри прошёл холодок.
   - Что, Чионнэ? Убит? Ранен? Ну?! Говори!
   Тавернщик выпучил глаза. Мёрэйн ощутил его изумление.
   - Не сердитесь, вэддан, - пролепетал мэтр Чионнэ. - Просто господин капитан... Просто он... Просто я... Я дал ему честное слово... Чтобы это... Никто не беспокоил...
   - Вот хизз, - пробормотал Мёрэйн. Он подошёл к окну и сплюнул во двор.
   Трахается. Всего лишь. В отличие от ламбитов, возводивших красоту секса в культ и обожающих заниматься им на глазах у всех, Роу любил приватные удовольствия и терпеть не мог, чтоб в этот момент нарушали его пространство.
   Почему замешательство трактирщика заставило всё внутри так сжаться? Откуда это липкое, дурное наитие - в первый миг подумать о том, что случилось несчастье?
   Устал. Слишком много странных вещей случается в последнее время.
   Или?..
   - На меня это не распространяется, - отрезал Мёрэйн.
   Трактирщик обречённо опустил глаза.
   - В комнате наверху. Но это... Вы уж пожалуйста не говорите, что это я сказал. Скажите уж - магия там, всё такое...
   Мёрэйн молча кивнул и отправился наверх. Ему не хотелось думать о том, почему "магия и всё такое" сразу не дала ему считать с Чионнэ происходящее. Зато подкинула версию о нападении на капитана...
   Ещё сильнее захотелось напиться.
  

***

  
   Он нашёл двинэа в компании молоденькой смуглой леврандки, юноши-ламбита и пышной зрелой женщины, чьё обнажённое тело было покрыто множеством татуировок. Все четверо представляли собой довольно сложную, но вполне гармоничную композицию, ритмично пульсирующую на алтаре удовольствия.
   - О, привет, дружище, - Роу помахал Мёрэйну. - Не хочешь присоединиться?
   - Нет.
   - Тогда подожди немного, - выдохнул двинэа, ещё более увлечённо продолжая то, что в этот момент соединяло четверых в единое целое.
   В воздухе разливался аромат амбры и эманации наслаждения.
   - Ты много потерял, - Роу натянул ассари и плюхнулся на скамью напротив Мёрэйна.
   - Не думаю, - равнодушно сказал Мёрэйн. Он на долю мгновения побывал всеми четырьмя одновременно - но давно привык читать тень не своего наслаждения, точно так же, как испытывать чужую боль и умирать чужой смертью...
   - Правда, куда больше потеряли они, - двинэа подмигнул молоденькой леврандке, которая, как была нагая, забралась к нему на колени. - Им повезло, что они даже не представляют, сколько.
   - В самом деле? - Заинтересовалась девушка.
   - Этот парень...
   - Лики Владычицы! Роу, заткнись.
   - Да что ты так взъелся? Тебя же в отпуск отправили. Вы же, когда не при делах, можете позволять себе и радости простых смертных, разве нет? Ну, конечно, при условии, что это не любовь, и ничьё сердце не разобьётся от безнадёжной привязанности к существу, которое не может дать смертному ничего, кроме бездны, взгляд в которую опасен для разума упомянутого смертного... - Роу картинно возвёл глаза к потолку и драматично заломил лапы. - Ваш кодекс чести не позволяет вам романтические отношения. Но трахаться-то можно?
   - Это не для меня.
   Но трое друзей капитана уже услышали интересующий их нюанс.
   - Что, правда? - Дама с множеством татуировок уселась на скамью рядом с Мёрэйном. - А как тебя зовут?
   - Милостивая Владычица, какой же красавчик! - девушка-леврандка тоже не сводила с Мёрэйна глаза. - Я никогда не видела такого совершенства в парне.
   - И вряд ли ещё увидишь, - ухмыльнулся Роу. - Такие обычно не шляются по тавернам. А проводят ночи на жёстком полу кельи в бдении и внутренней борьбе. Сегодня эксклюзивный случай.
   - Мне кажется, он из тех, кто предпочитает постарше, - улыбнулась женщина.
   - Душенька, чтобы понравиться моему другу, тебе кое-чего недостаёт, - усмехнулся Роу.
   - О! Вот как? - С другой стороны от Мёрэйна тут же опустился молодой ламбит. Он осторожно протянул руки и погладил точёные плечи Мёрэйна, с уважением коснувшись блестящих браслетов на предплечьях и по их форме тут же поняв, что это вовсе не браслеты.
   - Так ты из Неприметных, - воскликнул он. - Ясно. Они не раскрывают своих тайн. Но я и не собирался ни о чём спрашивать... Ты безумно красив, и это единственное, что меня интересует...
   - Но не меня, - Мёрэйн отстранил его руки.
   - Вообще-то, - Роу стучал ладонью по столу, подзывая тавернщика, - когда я говорил "кое-чего недостаёт", я имел в виду целомудрие, самоотречение и трансцендентность сознания. Так что обломитесь.
   - Это - не тема для шуточек, - отрезал Мёрэйн.
   Тавернщик прикатил тележку со снедью и огромным кувшином золотистого напитка.
   - Оррэсидэ! - воскликнула зрелая подруга капитана. - Напиток бессмертных. Это правда, что этот корень может творить чудеса?
   - Разумеется, - усмехнулся Мёрэйн. - С третьего бокала начинаешь видеть чудеса в обыденном.
   - Но как же так? - возмутилась её юная подружка. - Неужели мы останемся с нашей страстью40, которую распалила эта жестокая красота?
   - У меня есть идея, - Мёрэйн пересел подальше, так, чтобы никто не смог украдкой до него дотянуться. - Я расскажу вам историю, и, если она вам понравится - будем считать, что я расплатился с вами за ваши чувства. А если нет - ну... Тогда подумаем, что ещё можно сделать.
   - Историю? - Старшая из женщин усмехнулась. - Ты думаешь, что сможешь утолить нашу страсть словами?
   - Вы просто многого не знаете об этом парне, - протянул Роу. - Словами... Словами он может всё.
   Юный красавец рядом с Мёрэйном расхохотался.
   - А мне интересно! Я ещё никогда не слышал истории, которая могла бы заменить ласки.
   - Я тоже хочу послушать, - согласилась леврандка. - В Левранде искусство рассказывать сказки ценится почти так же, как искусство любви.
   Мёрэйн разлил по бокалам настойку и аккуратно разделил ножом запеканку с креветками и белым соусом, дымящуюся на сковородке.
   - Когда-то очень давно, - начал он, задумчиво глядя на золотистые искорки в бокале, - ламбиты не знали свободной любви. В утолении желаний своей плоти они были так же скованы, как эрендерцы тех времён, когда ещё не приняли новых законов, когда церковь, государство и общественная мораль запрещали делить ложе с несколькими людьми, с людьми своего пола и существами иной расы, и даже ласка между влюблёнными считалась аморальной, если она не узаконена специальным ритуалом.
   - Не может быть, - воскликнул молодой ламбит. - Неужели у нашего народа когда-то были дикие, противные Владычице обычаи заморских людей? Чтобы мы, как эти дикари, препятствовали естественной природе человека быть счастливым? Это похоже на враньё.
   - Это история, милый, - вставил Роу, жуя. - Просто у вас в Ламби не принято её изучать... К счастью или к худу, этот парень не может врать.
   - Иначе не могло быть, - продолжал Мёрэйн, - потому что ламбитский народ произошёл от людей, которые спаслись из погибшей Фейнганы, преодолев море на лодках под водительством Благословенного.
   - Угу. Припёрлись на нашу голову, - прокомментировал Роу. - Так хорошо жили. Никого ж не трогали. И тут бац - море выбрасывает на берег этих оборванцев. Ни раиля покоя.
   - В общем, - продолжал Мёрэйн, - ламбиты были потомками фейнгов, а в обычае мужчин Древней Фейнганы было заводить семью лишь с одной женщиной и лишь с целью продления своего рода. Всё остальное считалось в те времена грехом. Тяжким преступлением.
   - Какая ужасная страна, - сказал юный ламбит. - Как хорошо, что она утонула.
   Мёрэйн поперхнулся настойкой из золотистого корня. Роу участливо постучал его по спине.
   - Что с тобой? - удивилась женщина.
   - Надо ещё выпить, - пробормотал Мёрэйн и залпом осушил бокал. Роу тотчас снова наполнил его из кувшина.
   - Когда праотцы вашего народа добрались до берегов Астрааны, ведомые блеском вершины Священной Горы, они поселились на плоскогорье Ламби, которое в те времена было необитаемо. Люди не знали, что задолго до них в этих землях обитали совсем другие существа... Когда-то, когда Пояс Тени ещё лежал на всём Западном Континенте, Звёздную Астраану населял народ Тени. Астреари возводили здесь свои города. Теневые существа обитали под сенью её циклопических лесов, никогда не видевших никакого света, кроме звёздного... По берегам Ены, великой жёлтой реки, ползали во мраке переливчатые фараманиферы, многоножки и другие создания, меняющие свои очертания, гибкие, словно водоросли, и вездесущие, как крадущийся мрак. Когда пояс Тени переместился, открыв северную часть континента солнечному свету, астреари, а с ними и другие создания, населяющие Тень, ушли на юг. Эти существа, как и народ моронов, совершили долгое, полное трудностей кочевье, обосновавшись в гигантских лесах областей Полутени и дальше к югу - в нижнем течении Ены, и на обледенелых пустошах Маррайны и Ацеийи. Но не все... В подземельях моронского Лабиринта под плато и в глубоких расселинах, куда никогда не проникает солнечный свет, в самых потаённых пещерах, на дне глубочайших, холодных озёр в разломах Нефритовых гор таятся во мраке те, кто никогда не показывается на свет. Странные, текучие, меняющие свои очертания формы жизни, чуждые всему тому, что привычно человеку.
   И вот, тоже давным-давно, но много после того, как поселенцы освоили Ламби, тогда, когда повсюду уже зеленели ламбитские виноградники, крутились ветряные мельницы, а по дорогам тянулись караваны торговцев и кибитки бродячих артистов, однажды...
   Мёрэйн осушил ещё один бокал, наблюдая исподтишка за заинтересованными лицами слушателей, и продолжил:
   - Однажды из Тау-Но на Фёроэн держала путь одна театральная труппа. Бродячие артисты: музыканты, танцоры, певец, мим, дева и жонглёр в раскрашенной кибитке, из тех, что путешествуют между городами и селениями, представлениями зарабатывая себе на жизнь. Так вот... Дева, жонглёр... О чём я? - Мёрэйн опрокинул ещё золотистого напитка, и друзья за столом весело переглянулись. - Ах, да. Не спрашивайте меня, каким образом этих милых людей, направлявшихся с севера на высоты Фёроэна, занесло на юг, в Нефритовые горы - такого испытания географическим кретинизмом не выдерживает даже моя логика, - но это случилось. Пытаясь, очевидно, найти перевал через хребет, ребята заблудились в лабиринте ущелий, долин и ледниковых русел - и вот в один прекрасный день они набрели на укромное горное озеро, затаенное на дне одной из долин, между утёсов, почти скрывающих собою небо и солнечный свет - отчего вода в озере даже днём казалась чёрной... Желая отдохнуть от долгого перехода по ледниковому ущелью, труппа разбила лагерь на берегу. Дикая, мрачная красота озера очаровала артистические души этих людей, и они в порыве внезапного вдохновения пели и играли у вечернего костра, воспевая красоту темноты, которая вовсе не содержит в себе зла, но способна быть прекрасной и нежной... А закат догорал на снеговых пиках, закрывающих небо, и вода озера была чёрной и багряной, как агат...
   Мёрэйн налил оррэсидэ из принесённого нового кувшина и жестом выпроводил тавернщика, замявшегося у двери, явно желавшего подслушать интересный рассказ.
   - Когда же наступила ночь, наши герои вдруг ощутили рядом чьё-то присутствие... Нет, нет, не шаги, не звуки разбудили их ото сна - но явственное ощущение, что некто подкрадывается к ним из темноты. Тянется, тянется...
   Все они проснулись и, не в силах вымолвить ни слова от страха, в ужасе оглядывались, не видя ничего в кромешном мраке. Лишь вода озера тускло мерцала в свете нескольких заглянувших в эту глубокую долину звёзд, и в свете этих звёзд по воде расходились к берегу неторопливые волны, будто что-то большое и живое поднималось со дна...
   А через несколько мгновений каждый почувствовал, как нечто скользящее, стремительное и упругое прикасается в темноте к их коже, обвивается вокруг тела, заскальзывает под одежду, скользит вверх по ногам... Нечто, похожее на щупальца. Нечто ужасающе сильное, но нежное, как шёлк. Неуловимое, но неотвратимое, неизбежное, как сама судьба...
   Мёрэйн, убийственно улыбнувшись, выпил. Все четверо собутыльников выжидательно молчали, позабыв даже о напитке.
   - Это был милда-тимо, как называет его на своём языке один мой друг, - сказал Мёрэйн, выдержав паузу. - Один из древних обитателей Тени, затаившихся в глубоких пещерах и озёрах Астрааны. Как известно, все Теневые существа - сильнейшие эмпаты. Чувство сопереживания эмоциям развито у них в десятки раз сильнее тех пяти чувств, на которых люди основывают свои знания о мире. Теневые создания болеют, когда кто-то рядом с ними злится или страдает - потому чаще всего воспринимают отрицательные эмоции как угрозу и нападают на того, от кого она исходит. Точно так же они восстанавливают силы, когда улавливают эманации удовольствия и счастья - нет, они не питаются чужой радостью, вытягивая её, но впитывают энергию жизни, приобщаясь, сопереживая, - потому они всегда на инстинктивном уровне стремятся сделать что-то, что, как они чувствуют, может доставить удовольствие существу, которое оказывается рядом. Сильные положительные переживания им столь же необходимы, как человеку, чтобы жить полноценно, необходимы свет и звук, потому в обычных условиях обитания они селятся большими сообществами, готовые всегда ласкать друг друга.
   А теперь представьте, как одиноко, голодно и ослаблено было несчастное существо, обречённое на долгие тысячелетия отшельничества в уединённой долине!
   В ту ночь бродячих артистов ждало большое приключение. В первые минуты, когда властные, но ласковые щупальца прикоснулись к ним, пытаясь добраться до самых укромных мест - таких, которые обычно далеко не всем позволяют трогать - конечно же, они испугались. Но щупальца были настойчивы и деликатны. Они прикасались так бережно, ласкали так осторожно, что участники действа неожиданно начали чувствовать плотское возбуждение, сколь бы противоестественным им ни казалось происходящее. Вскоре они обнаружили, что чем меньше они боятся, чем меньше пытаются вырываться - тем менее тягостной становится хватка щупалец, обвивающих их тела, и тем приятнее оказываются прикосновения. О, да. Они были приятны. Отбросив страх и отвращение, а также попытки анализировать ситуацию, наши герои обнаружили, что прикосновения неведомого существа более чем приятны. Что они способны дарить блаженство, равного которому ещё не испытывал никто из них. Ибо сильные, но осторожные, бесчисленные, но являющиеся одним целым, вездесущие щупальца совершенно точно знали темперамент, уровень чувственности и все самые чувствительные точки каждого из них. Выяснилось, что щупальца знают о самых тайных желаниях - даже о таких, о каковых сами герои истории и не подозревали. Например, к своему ужасу, стыду, но - в конечном счёте - восторгу, большинство мужчин обнаружили, что способны получать наслаждение отнюдь не только тем способом, который всегда считали для этого единственно приемлемым. А юная лицедейка, доселе уверенная, что удовольствие плоти может быть доступно только мужчинам, но не женщинам, нашла, что это отнюдь не так. И если первое время каждый из них сжимал зубы, молча упиваясь своими ощущениями, уверенный, что такой конфуз приключился с ним одним, то потом они не выдержали. Берег пустынного озера огласили стоны, крики и всхлипывания. И вот тут, - Мёрэйн, который рассказывал историю отрешённым и бесстрастным голосом, так, словно излагал военную хронику, задумчиво намотал на палец прядь волос, копируя любимый жест мессира Альвэ, - и вот тут случилось самое интересное. Эти замечательные люди, хоть и привыкшие к некоторой раскрепощённости страннической жизни, но всё же воспитанные в определённых рамках, внезапно обнаружили удивительный эффект: а именно, что удовольствие умножается многократно, когда оно разделёно с компанией. Они испытали высочайший, запредельный, ничем неописуемый экстаз, наслаждаясь снова и снова, демонстрируя друг другу свой восторг и любуясь восторгом друг друга. Они научились не только принимать удовольствие, даруемое противоестественным способом, но и не стыдиться этого, а сопереживать и преумножать его. И древний милда-тимо был счастлив и лучился эманациями блаженства.
   Юная подружка Роу, не выдержав, восхищённо захлопала в ладоши. Глаза всех четверых собутыльников сверкали, а рты улыбались до ушей...
   - Та ночь навсегда перевернула религиозно-культурные устои этого народа, - сказал Мёрэйн. - Так как участники маленького странствующего театра впоследствии обнаружили, что уже не могут быть прежними. Пережитое настолько шло вразрез со всем, чему их учили, что порушило все их представления о добродетели, грехе, приличиях, нормах, природных инстинктах и естественности - всё, что вдалбливалось в головы тысячелетиями человеческой идеологии, программирующей личность в соответствии с целями системы. Они поняли, что их попросту обманывали. Они открыли факт того, что в удовольствии нет порока, а в наготе тела и чувств не больше стыдного, чем в наготе речного потока или цветка; что естество природы не ограничивается лишь известными человеку и описанными наукой инстинктами - оно многогранно, разнообразно и непостижимо; и ещё они поняли, что если бы Создатель был настолько ограничен, чтобы дать человеку возможность наслаждаться актом любви лишь с целью зачать потомство - Он, несомненно, мог бы устроить человеческое тело совершенно иначе.
   Они так и не нашли в Нефритовых горах дорогу на Фёроэн. Но они вернулись в Ламби и продолжали выступать по городам и сёлам плоскогорья. Однако теперь сюжеты их постановок изменились. В них больше не было влюблённых принцев и принцесс, разлучников, ревности, соперничества, мести и страданий. Зато все любили друг друга и стремились ко всеобщей гармонии. Вскоре молва о необычных лицедеях гремела на всю Ламби. На их выступлениях стали собираться толпы. Конечно, их пробовали запретить и даже убить, а может быть, и в самом деле убили - как они окончили свои дни, я не помню. Но штука в том, что в то время по Ламби выступали уже десятки подобных коллективов... Некоторые отправились на поиски потаённого озера в Нефритовых горах - и были те, кто нашёл туда дорогу. Когда они возвращались в привычный круг, их было не узнать - так ярко горели их глаза, таким открытым становился их смех, такую раскрепощённую грацию они обретали. И те, кто, преодолев себя, соглашался вместе с ними переступить границы дозволенного, глубоко задумывались.
   Были, конечно, и другие - те, кто искал озеро для того чтобы убить "чудовище" во имя спасения нравственности и прочего общего блага. Но вот такие из этих исканий не возвращались. Не вернулись и те, кто отправлялся в путь, чтобы отомстить за них. Пропадали целые экспедиции вооружённых до зубов охотников за "нечистью", а однажды на подвиг против озёрного возмутителя спокойствия отправился тогдашний правитель Ламби со своей дружиной - и тоже сгинул. В итоге жрецам не оставалось ничего иного, как признать существо из озера священным, а данное им знание - посланием от самой Владычицы. С тех пор в Ламби никто не вступает в брак, каждый живёт с кем хочет или один, и никто не стыдится своего тела и его прихотей.
   А древний милда-тимо продолжает жить и радоваться на дне тёмного озера и радовать тех, кто приходит к нему, чтобы разделить его радость. Так было и будет всегда. Ибо Тень нельзя победить. Такова сама природа Тени. Тень, словно зеркало, отражает все наши чувства и желания, стремления и побуждения. На ласку она отвечает лаской, на любовь - любовью, на ненависть - ненавистью. Невозможно быть сильнее Тени - потому что чем яростней ты борешься с нею, тем яростней и сильнее становится она. Многие люди думают, что сила проявляется в борьбе. Но подлинная сила - в умении принять чуждое, найти его прекрасным и войти с ним в гармонию.
   - За гармонию с Тенью! - воскликнул Роу и они с силой ударили бокалами.
   - Это было потрясающе, - прошептала зрелая подруга капитана.
   - Настолько, что мне хватило слов, - добавил юноша.
   Юная леврандка обняла парня и женщину и увлекла их на пол, но тут выяснилось, что все настолько пьяны, сыты и довольны, что могут лишь лежать в обнимку и улыбаться. Тавернщик принёс третий кувшин, поставив его на стол перед Мёрэйном и Роу.
   - Ну, а сказка совсем не о том, - усмехнулся Мёрэйн, задумчиво поглядев на уснувшее трио.
   - Это всё действительно так и было? - Подмигнул Роу.
   Мёрэйн пожал плечами.
   - Так. Или как-то похоже. Или вовсе не так. Какая разница. Ты знаешь, почему у ламбитов нет такой науки, как история?
   - Почему?
   - Та часть Ивета, которая досталась им от Фейнганского писания - они называют это Ведой - учит, что прошлого не существует. Существует лишь знание о прошлом, а любое человеческое знание ограничено или ошибочно. Поэтому не важно, как было на самом деле. Важно, что именно это тебе даёт.
   - И что же это даёт?
   - Ламбитам это дало способ выжить в новых условиях. Видишь ли, традиционная парадигма общественного сознания была основана на ценности семьи, рода, деторождения и преемственности. Это ключевые акценты в обществе, которое ещё не слишком развито технически и культурно. Размножиться, занять как можно большую территорию, заполучить ресурсы как можно лучше, сразиться за эти ресурсы с конкурентами, всех победить и властвовать миром - вот цель существ, которые ещё не вполне вышли из животной стадии эволюции. Все мифы - от религиозных до научных - были созданы человеческим обществом таким образом, чтобы каждый ребёнок впитывал идею, что основные задачи его жизни - размножение и защита рода. Однако попавшие на чужую территорию, отрезанные от остальной части человечества ламбиты оказались в ситуации, которая требовала от них совсем другого подхода. Земли, на которых им было разрешено поселиться, принадлежали каладэ и астреари - то есть существам, которые могли бы растереть их в порошок и развеять над морем, но - внимание! - этого не сделали. Это было первым, что заставило ламбитов задуматься, так как рушило все человеческие представления о силе. Затем ламбиты стали взаимодействовать с Соседями - и поняли, что Соседи-то, оказывается, живут совсем иначе! Они обнаружили, что по-настоящему разумные расы больше не заинтересованы в росте числа особей, а, наоборот, стараются держать свою численность в рамках с целью сохранения среды, они не враждуют и не дерутся за ресурсы, а стремятся гармонизировать свой быт с экологией планеты... Впрочем, кому я это всё рассказываю!
   - Да не, всё отлично, - воодушевлённо махнул лапой двинэа. - Интересно же, что о нас люди говорят...
   - А это всё разве не так?
   Роу пожал плечами.
   - Всё так... Только вы, люди, чудные какие-то. Говорите странно. "Гармонизировать свой быт с экологией планеты" - хиззова печень, и как я это повторил? Не, у людей всегда всё непросто.
   - А у каладэ это как тогда?
   - А у каладэ это - Путь.
   - Ага. Как я мог забыть, что у вас всё называется этим словом, - удовлетворённо проворчал Мёрэйн. - Так вот, когда ламбиты поселились в Астраане, они наткнулись на каладэ. И их путь. А именно, оказались перед фактом, что расселение людей по всему континенту, мягко говоря, не слишком возможно. И вообще, не нужно. И вообще, конкурировать им здесь не с кем и не за что... И в целом - лучше всего им постараться жить так, чтобы тоже пойти Путём - гармонизировать свой быт с экологией, в смысле. Рожать по десятку крепких деток и учить их завоёвывать счастье для своей стаи с топором в руках стало крайне неактуально. А точнее - чревато проблемами. Короче, парадигму нужно было срочно менять...
   - И тут как тут артисты, которые сыграли пьесу. Неужели всё началось с игры?
   - А всегда всё начинается с игры. - Мёрэйн рассмеялся, залпом осушив бокал, - Хорошая игра может сломать любую идеологическую машину. Игра - это единственная сила, которая способна изменить мир.

40 В культуре ламбитов причинить кому-либо боль, неудобство или каким-либо ещё образом заставить его страдать, не предприняв ничего, что могло бы исправить ситуацию, или, как минимум, не извинившись, считается дурным тоном, поскольку Великая Мать огорчается всякой неудовлетворённости и недовольству, даже самому незначительному. Это не значит, что каждый ламбит всегда выполняет всё, о чём его ни попросит другой, но в случаях, когда его отказ кого-то огорчил, принято сделать что-то взамен, что порадует этого человека.
  
   2 Церро, у подножия гор
  
   Тэйсе долго не мог пошевельнуться - даже когда фуникулёр остановился, и автоматические двери открылись. У него затекла рука. Сверху наваливалась тяжесть... О том, что именно лежало сверху и было таким тяжёлым - Тэйсе старался не думать. Им с Большим Жёлудем потребовалось немало усилий, чтобы выбраться из-под груды тел, изрешеченных стрелами. Всё кругом было в крови, в ней же - одежда и руки обоих ребят. Тэйсе с ужасом разглядывал мёртвые лица - почти все уже успели стать хорошо знакомыми. Снаружи появились люди в красно-сером и стали заглядывать внутрь, крича: "Есть кто живой?" Из кровавого полумрака фуникулёра отозвалось несколько голосов. Один из них, совсем рядом, оказался женским, и Тэйсе, отодвигая трупы, помог Куле выбраться. Подоспевшие снаружи кагновцы принялись выносить трупы и раненых. Среди последних отыскался Гагжа: стрела задела ему плечо.
   Последним из встречающих злосчастный фуникулёр оказался уже знакомый Тэйсе невысокий увалень. Тэйсе вспомнил, как его зовут: конечно же. Тролль. Тот самый, который умеет управлять дикрататами, фуникулёрами и прочими ТРИП-синхронизирующимися устройствами.
   - Они знали, в кого стрелять, - резюмировал Тролль. - Убили несколько халоков. И кагана. Стреляли с шара. В облаках. Вслепую...
   - Это было не Сохранение Мира.
   - Сам вижу, что не Сохранение. Не дурак.
   - Небось агенты Чужих, - вставил Большой Жёлудь.
   После того, как раненым оказали первую помощь, собрали военный совет. На нём было принято решение уходить в дикие и необжитые леса, лежащие к северо-востоку, и через них продвигаться к Накаве.
   - Что помешает властям взять нас в Накаве? - спросил Тэйсе. - Ну, или этим... С арбалетами?
   - Там Убежище, - сказал Гагжа.
   - А если они придут в Убежище?
   - Они не придут в Убежище, - засмеялся парень. - Только не в Убежище!
   - В Убежище нас даже армия не смогла бы взять, - вставил Большой Жёлудь. - Не то что какие-то вертуны с арбалетами.
   - Главное - дойти дотуда, - мрачно заключил Гагжа.
   - Главное - это поднять народ, - крикнул Большой Жёлудь. - Если нас поддержит большинство, то вопрос будет решён.
   - Как его поднять? - пожал плечами один из старших мужчин отряда. - Ты видел этих горожан. Они слушают нас с горящими глазами - но кто из них попёр против сохранения мира? Они дорожат своими домами и правами, которые даёт им Империя.
   - Беда не в этом, - произнёс кто-то, и все умолкли, потому что заговорил один из халоков. - Беда в нашей разобщённости. Единственный наш враг - это инертность обывателей. Если бы была возможность воспламенить их идеей - всё бы изменилось! Очаги возрождения нации занялись бы по всей стране - и никто уже не смог бы противостоять им! Вот почему каган говорил перед народом. Но слишком мало ушей его услышали.
   - Вот если бы много народу прочло его книгу, - сказал Большой Жёлудь.
   - И работы моего отца, - вставила Куля.
   - Даже не мечтайте, - буркнул Тролль. - Вы что, не в курсе последних новостей? Литература, разжигающая национальную рознь, не допускается к публикации на общественных ресурсах. Как и всё, что вызывает агрессию, злобу и вообще плохое настроение у граждан. Хотите знать, почему я сам оказался здесь? Да очень просто: меня теперь разыскивают власти!
   - За что?! - поразился Тэйсе.
   - Только за то, что пользовался принципом свободы слова в этой мегасвободной стране, - отрезал Тролль.
   - Но в Империи пока ещё действует СЛС, - сказал халок. - И по закону любой человек имеет право потреблять любую информацию. Поэтому, если бы мы могли каким-либо обходным путём, без издания книги, привлечь внимание масс к идеям кагана...
   - И работам моего отца, - добавила Куля.
   - Те, кто стоят у власти, уже не смогли бы воспрепятствовать нашему делу, - заключил халок.
   - Но как добиться интереса масс, особенно теперь, если мы и раньше-то не могли расшевелить людей, - вздохнула Куля. - Мы с отцом забросали письмами все издательства, но везде получали один и тот же ответ: "Специфическая литература, нет спроса. В публикации отказано". А теперь, когда мы и вовсе издаваться не можем...
   - С современными технологиями можно многого добиться, - сказал Большой Жёлудь. - А уж с такой штукой, как рефлектор, - и подавно.
   Он посмотрел на Тэйсе.
   - А причём тут рефлектор? - Спросил парень удивлённо.
   - Ну, - пожал плечами кашевар. - Например, если бы можно было зашить идеи возрождения нации в сюжет рефлекторной игры - много народу заинтересовалось бы ими.
   - Ты думаешь? - Сердце у Тэйсе защемило, когда он вспомнил об игре.
   - Конечно! Твоя игра многим нравится. Играли бы и задумывались заодно. И пришли бы, наконец, к здравым выводам. А то же они живут, не думая, что кругом всё делается для того, чтобы их подчинить, чтобы промыть им мозги. Жалко людей.
   - Вот только есть одно но, - сказал кто-то из старших, слушавших разговор. - Игру Грома тоже запретили как вредную информацию. Официальное издание отменили.
   - Но ведь у Грома есть личный ресурс, - вмешался халок. - Личные ресурсы ТРИПа никто не в силах отменить. Даже министерство мира. Скажи, Гром, много у твоего личного ресурса подписчиков?
   - Ну, - замялся Тэйсе. Ему не слишком нравилось, что в дело впутывают его игру. - Мой личный ресурс знают только фанаты книги... Таких порталов в ТРИПе пруд пруди.
   - Но можно привлечь внимание масс и к личному ресурсу, - заметил халок. - Скажи-ка, Тролль, за что тебя преследуют власти?
   - Информационно неэкологичное поведение, - ухмыльнулся Тролль. - Теперь это так называется. Всего лишь говорил, что думал. На общественных форумах. А эти пользователи ТРИПа - как куры: камень в курятник бросишь, они давай кудахтать.
   - Значит, их внимание можно привлечь, - подумав, сказал халок. - Если метко бросать камни.
  
   3 Церро, день, Сильвеарена
  
   - Рэйн, малыш... - Роу положил увесистую мягкую лапу на руку Мёрэйна, защищённую длинной, по локоть, перчаткой. Точнее, перчатка защищала не руку Мёрэйна, а тех, кто имел неосторожность прикоснуться к запястью меари. Свободной лапой двинэа подлил в бокалы ещё оррэсидэ.
   - Давай-ка ещё выпьем. На тебе лица нет. Непорядок. Кажется, твой магистр велел тебе напиться в хлам - чтобы ты расслабился, а ты? Мрачнеешь с каждым выпитым бокалом!
   Мёрэйн опрокинул в горло очередной бокал настойки.
   - Тебя не беспокоят люди в последнее время? - Наконец спросил он.
   - Люди? - Рассмеялся двинэа своим густым смехом. - Нет! Они забавные. Особенно в последнее время.
   - Это как, например?
   - Например? Да хоть вот как вчера! - Роу воодушевлённо махнул лапой. - Я ждал тебя вчера, малыш, так и ждал бы, попивая мятную водичку, клянусь задницей Благословенного... О, извини, дружище. Хотя не думаю, что этот чувак обиделся бы. Он у вас парень толковый, с чувством юмора что надо... Так вот. Заваливаются, значит, в "Жемчужину" какие-то молодчики с эрендерской посудины. Заведённые такие. Возмущались, что это, дескать, за убогая варварская таверна, где никто не кинулся им, заморским гостям богатым, в ножки, - так, что мне захотелось их всех тут же выставить, поочерёдно. Уставились на меня, как на экспонат. Ну, россказней про д'анаари понахватались, надо думать, а вот то, что моё ассари лиловое, а не голубое - им невдомёк. И вот, значит: ага, легендарный д'анаарийский мастер, сейчас давай, мол, показывай своё хвалёное искусство боя. Я, хизз бы возлюбил их своей хиззовой любовью, говорю им, что не д'анаарийский я мастер, а двинэйский моряк, не говоря, кстати же, что сложить их в три погибели всех поочерёдно двинэйскому моряку труда составит не больше, чем д'анаарийскому мастеру... Не объяснять же я буду этим детям хизза, рождённым от каракатицы, что вовсе не искусство боя делает существо мастером д'анаари... Ну, а они: дескать, сдрейфил, и вот мы тебя сейчас, ушастый, тут и разберём по шпангоутам. Я им, книппель им в зад, объясняю - не в боевом деле суть, и не в страхе, и не в доказывании что ты лучше, а в смысле и Пути... Они не слушают. Ну вот ударь меня, ну вот ударь, - говорит один из них. Так пристал, как леврандский береговой патруль в корму. Ну, я ударил... Легонько, осторожненько. Каждого пришлось по очереди, а потом ещё всех зараз - когда насели они на меня всем скопом. Тщательно рассчитал, чтобы не пострадали ребята, так, кувырнулись просто. А они, представь, вместо того, чтобы радоваться - ну получили же, что хотели - как разозлятся! Злые, слюной брызжут, рожи как у йатов из иветонических притч. Тут чувствую - сейчас достанут эти невразумительные железяки, которые вы, люди, почему-то называете оружием - и попытаются мне глотку перерезать: как же так, Чужой их всех на лопатки положил, да не должно же быть такого, чтобы человечья раса уступала каким-то лохматым иным биологическим видам! Я смекаю: дойдёт до настоящей драки - подведу малыша Чионнэ, придётся ему из своей чистенькой, красивой таверны трупы выносить, всех поочерёдно. А их же пяток человек - запыхается малый. И ляжет этот проступок поперёк моего Пути, и сделает его кривым, как курс на Левранд в начале Синхха. Потому я им, значит, говорю: да ладно, ребята, есть другой путь доказать превосходство своей расы - ну, значит, попробуйте меня перепить. Ну, они тут настроение своё боевое переменили, стали перемигиваться, пересмеиваться, обрадовались...
   - И что? - попробовал улыбнуться Мёрэйн. - Вчера я так и не смог достучаться до твоего бесчувственного тела. Хочешь сказать, что ты проиграл?
   - Да нет, - усмехнулся Роу. - Но не мог же я не отпраздновать!..
   - Я не вижу здесь ничего смешного, - вздохнул Мёрэйн. - Всё-таки, люди обычно так себя не ведут... Люди Империи, - подчеркнул он, - не ведут себя так. Выпьем, дружище.
   Он налил себе бокал до краёв.
   - Э-эй, малыш, полегче, - засмеялся Роу. - такими темпами процент серебра в твоей крови станет куда ниже, чем процент алкоголя! Ума не приложу, какого рода чудес от тебя тогда ждать.
   На этот раз Мёрэйн даже не улыбнулся.
   - Ты чего-то боишься, - вздохнул Роу.
   Мёрэйн опустил голову.
   - Я чувствую, как зараза разливается внутри меня. В другое время я не сказал бы Гооде этих слов... Я знал, что он мечтал стать ведуном. Я знал, какие чувства он испытывает ко мне. Знал его преклонение перед статусами, его самолюбие, его влюблённость во власть... Зачем я постоянно пинал его в больное, вместо того, чтобы спокойно подыгрывать? Почему мне так необходимо было показать ничтожность и иллюзорность формальной власти? Почему я раздражался на него? Обычно такое поведение меня не трогало. Но сейчас происходит необычное. Это затемнение Меа. Какое-то мощное информационное воздействие гонит Ветер Меа - и по Великому Зеркалу идёт рябь, искажая его. Мать перестаёт улыбаться. Скоро мы увидим Её Тёмный Лик.
   - Ты не ошибаешься? - Роу внимательно смотрел на друга своими нечеловеческими глазами. Мёрэйн не знал, насколько воспринимает или не воспринимает рацио каладэ, чуждое человеческой логике, такие категории. Но это было не важно. Они с Роу каким-то образом всегда находили общий язык.
   - Нет, дружище, я не ошибаюсь. К большому несчастью, я не ошибаюсь.
   - Почему ты так уверен?
   - Потому что такое уже было прежде.
   - Фейнгана? - спросил двинэа.
   Мёрэйн промолчал, распуская и вновь затягивая шнуровку на перчатке. Он был уже настолько во хмелю, что почти не контролировал информационные пласты своего образа, и в его чёрных волосах сверкали серебристые седые пряди, странно контрастируя с юношеским лицом. Его глаза в поднявшихся вечерних тенях потеряли свою сапфирную синеву, и казалось, будто в них плещется тьма.
   Друзья выпили, не чокаясь.
   - Даже если всё так серьёзно, - задумчиво сказал наконец Роу, - Орден же может всё исправить.
   - В этом вы всегда отличались от нас, - вздохнул Мёрэйн. - Ваша духовность сама по себе. Но всё могущество меари построено на взаимовлиянии с информационной средой.
   - То есть, ты думаешь и чувствуешь, как негодяй, потому, что вокруг всё плохо? Никогда не мог понять этого в людях.
   Мёрэйн повёл вокруг себя рукой.
   - Роу, тут тепло?
   - Где? - Двинэа явно был сбит с толку. У него мелькнула мысль, что друг уже совсем упился.
   - В комнате. Я почти не различаю тепло и холод, ты же знаешь.
   Двинэа сделал неопределённый жест.
   - Ну да, тепло... Жарко даже.
   - Окно открой.
   Двинэа, обернувшись, послушно толкнул раму. Ворвавшийся в приоткрытое окно холодный ветер пах морем.
   - Ну? - спросил Мёрэйн. - Что чувствуешь?
   - Ветер, - Роу потянул носом. - Свежо стало. Дальше что?
   - Если ты оставишь окно открытым, станет совсем свежо. А если надолго - то так же свежо, как на улице.
   - И что?
   - На плане низшей физики это называется "второй закон термодинамики", - сказал Мёрэйн. - На плане меафизики это - закон информационной энтропии. Система не терпит разности потенциалов. Она уравновешивает. Воздушные массы в смежных помещениях будут перемещаться до тех пор, пока температура в обоих не станет одинаковой. Если смешать две группы людей с разным уровнем развития, при их взаимодействии менее развитые вырастут, а более развитые опустятся. Информационные поля будут взаимодействовать до тех пор, пока не придут в равновесие. Меа не выносит избыточных потенциалов. Когда мир становится настолько грязным и пошлым, что Орден оказывается слишком возвышенным для него, - Орден настигает падение.
   Мёрэйн потянулся за кувшином и, обнаружив, что он опустел, принялся стучать им по столу и громко призывать тавернщика.
   - Не проще ли обратиться к нему через Сэйд? - ухмыльнулся Роу.
   - Если бы я мог в таком состоянии скользнуть в Сэйд, я бы непременно так и сделал, - объяснил Мёрэйн.
   - Я чувствую, как это завладевает мной, Роу, - сказал он, помолчав. - Тьма крадётся вокруг и разливается в моей крови, а я ничего не могу сделать, как человек, который знает, что подхватил чуму. Честно говоря, отвратительное ощущение. Мы - те, кто редактирует Текст Великой Библиотеки, друг мой... Но цена - высока. Ибо когда мы занимаемся этим, Текст, в свою очередь, редактирует нас.
   - Почему же нельзя просто выйти за пределы Текста? Встать над ним?
   Мёрэйн странно улыбнулся.
   - Можно. Так делают те из наших братьев, которые предпочитают идти дальше, а не оставаться меари. Ведь если ты выходишь за пределы Текста - ты больше не будешь причастен этому миру. Они уходят в другие миры. В другой Текст. Где нет тех проблем, что есть здесь, нет этих горестей и этих страстей, нет этих вопросов...
   - И где проблемы совсем другого уровня, - вставил Роу.
   - Не знаю, - пожал плечами Мёрэйн. - Я там не был.
   - А было искушение?
   - Да.
   - Ты не жалеешь? Ведь мог бы быть сейчас в лучшем мире.
   - Никогда не жалел и вряд ли буду. У меня другой путь. Кстати. Ты мне секрет должен.
   Двинэа сложил на груди лапы и прикрыл флуоресцентно мерцающие глаза, весьма уморительно спародировав умиротворённое выражение лица мастера Оррэ Таита.
   - Ну, валяй, спрашивай.
   - Объясни мне, дружище. Ты вот тут терпишь нападки людских матросов, трахаешься, валяешься пьяный на полу... А в Хоурэари-Но, оказывается, ждут - не дождутся, когда ты снова наденешь голубое.
   Рыжий контрабандист выжидающе молчал. Зелёные глаза его фосфорически мерцали из-под опущенных век.
   - Я-то думал, тебя выдворили из Золотого Города без права вернуться. Я-то думал, всё это - от безысходности... А ты, оказывается, если бы захотел, мог бы в любой момент надеть даже не голубое, а тёмно-синее... Я не понимаю.
   Двинэа продолжал молчать.
   - Так почему, Роу? - Мёрэйн хлопнул по столу. - Почему всё ж таки ты не в Хоурэари-Но? Почему - люди, контрабанда, разбой, девочки, мальчики... Всех трёх рас? Хреновуху вот со мной пьёшь в таверне? Почему?!..
   Роу ухмыльнулся.
   - Ты же буквально только что сам сказал ответ.
   Мёрэйн задумался, затем молча улыбнулся и кивнул. Роу хлопнул его по плечу.
   - Так-то. Это Путь, малыш.
  
   2 Церро, у подножия гор
  
   Остаток вечера Тэйсе вместе с Большим Жёлудем помогал Троллю делать рассылку сообщений через ТРИП: халоки велели оповестить о начале войны проти Империи всех сочувствующих Национальному Возрождению и всех, кого можно, созвать в Накаву.
   - А нас не выследят через синхронизационный канал? - Тэйсе вспомнил Дэна и летящий в реку меатрекер.
   - Нас-то? Нас - нет, - хохотнул Тролль. - У них есть волшебные программы отслежки ментальных сигналов через Поле, идентификации личности по меморяду и так далее. Но на каждую волшебную программу отслежки найдётся волшебная программа, обманывающая отслежку. На каждый идентификатор найдётся способ делать фейки.
   Тролль оказался словоохотлив. Через пару часов Тэйсе узнал не только о том, как хозяйничать в ТРИПе без риска быть выслеженным, но и биографию своего нового знакомого.
   Тролль с детства был очень весёлым и общительным парнем. И очень гордился своим чувством юмора. Вот только ему не везло - так получалось, что в какой бы коллектив он ни попадал, он оказывался в окружении тупиц и идиотов, начисто лишённых чувства юмора - все всегда обижались на него, когда он так умно и точно подтрунивал над окружающими. Его тонкий интеллект никто не был способен оценить. Поэтому его били. Троллю сильно доставалось от сверстников, которые, ко всему прочему, почти все были больше и сильнее его. В школе ему сломали нос и два ребра. В колледже с ним никто не разговаривал. Девушки, которые ему нравились, воротили от него нос, уходя с другими ребятами - высокими, крепкими и не наделёнными таким незаурядным умом. Тролль был очень одинок. Но свершилось подлинное чудо - появилась возможность виртуального общения в ТРИПе - Трансрегиональном Информационном Поле. ТРИП дал человеку неограниченные возможности для общения. Стало возможно посещать множество информационных полей, общаться, потреблять чужие мемы и запускать свои... Там можно думать и говорить всё, что заблагорассудится. Можно взять себе ник. Придумать виртуальную личность. Много виртуальных личностей! Можно говорить и делать всё, что угодно - и никто никогда тебя не увидит, не узнает, кто ты, и ничего тебе не сделает!
   Это был рай для Тролля. Очень скоро виртуальные поля ТРИПа - его виртуальные города, виртуальные дискуссионные клубы с виртуальными комнатами, виртуальные курилки и беседки - стали всей его жизнью. Изо дня в день он занимался тем, что вмыливался в какой-нибудь эгрегор, заходил в дискуссионный клуб, выискивая комнаты, где шло особенно эмоциональное обсуждение чего-либо, включался в беседу и давал волю своему чувству юмора. Особенно он любил прикалываться над фанатами чего-нибудь - какой-нибудь книги, фильма, популярного актёра... Или над последователями какой-нибудь идеи. Как ему нравилось высмеивать их и издеваться над предметом их страсти, а потом любоваться их реакцией! Их возмущение, гнев, недоумение, обида, попытки спорить и что-то доказывать - всё это было так весело, так забавно! А главное - совершенно безопасно. В инфопространстве, среди сообществ илипов, закодированных никнеймами, физические данные, социальный статус и нормы общественного поведения теряли всякое значение. Ты можешь высказать любому абсолютно всё, что угодно - не рискуя ни получить по физиономии, ни нарваться на осуждение коллектива, в котором живёшь или учишься, ни быть привлечённым к ответственности. Тролль ликовал. Наконец-то он может проявить свой редкостный ум и не страдать из-за недостатков тела!
   И вот теперь всему этому пришёл конец: с новым законом, введённым по ходатайству министра сохранения мира, публичные проявления враждебности, злости, сарказма и прочие сообщения, заряженные отрицательной эмоциональной энергией, стали считаться загрязнением окружающей среды и были объявлены гражданским правонарушением. А ищейки министерства мира с новыми программами мемоанализа способны идентифицировать личность по паре обронённых слов. Они рыскают по виртуальной реальности, надзирая за эгрегорами и инфоклубами... От них нелегко уходить, даже столь ловко меняя маски, как это умеет делать Тролль. Перспектива быть признанным социально неблагополучным, вкупе с тотальным протестом против системы, погнала Тролля в бега.
   - Видел недавно одного парня знакомого. Который раньше с мозгами дружил... А теперь прошёл курс илипинговой реабилитации. Такой бред нёс! Говорит, он понял наконец, что потребность обращать на себя внимание с помощью негатива появляется лишь у того, кто ничтожен настолько, что не может обратить на себя внимание иным способом, насмешка происходит от бедности собственного внутреннего мира, а желание показать себя умным - следствие комплекса неполноценности. Видишь, как наши власти промывают людям мозги? Теперь что ни пёрни - будет объявлено ментально неэкологичным, если не вписывается в идеологию государства.
   - Поверить трудно, что к такому всё пришло, - вздохнул Тэйсе. - Что такой стала Империя, за которую когда-то боролись, проявляли чудеса героизма, достойные люди...
   - "Достойные люди"? - фыркнул Тролль. - Это кого же ты считаешь "достойными людьми" из этих подпевал Выскочки - так называемого "Первого Императора"? Да все знают, что эти легенды о подвигах сторонников Империи - просто проплаченная пропаганда...
   - Ну, а Эст-Эббер? - всё-таки вырвалось у Тэйсе заветное имя. Он по-прежнему не знал, в чём можно очернить этого безупречного человека. - Он же всё же был героем...
   - Героем? - расхохотался Большой Жёлудь. - Да ла-а-адно.
   - А что? - спросил Тэйсе. - Что с ним не так?
   - А то, что есть некоторые факты о нём, которые обычно не афишируются, - сказал Большой Жёлудь.
   - Это какие же? - нахмурился Тэйсе. Он представить себе не мог, что плохого можно сказать о человеке, добровольно и осознанно отдавшем свою жизнь за дело Империи.
   - Ну, например, то, что он... - Кашевар замялся, словно подыскивая слова, - Был... Как это... Нетрадиционной ориентации, в общем.
   - Что?... Не может быть...
   - Жаль тебя разочаровывать, но это факт. Я тебе сейчас тут покажу кое-что.
   Кашевар исчез куда-то и вернулся с папкой в руках.
   - Аккуратно только читай. Это документы самого покойного кагана! Материал для будущей книги. Компромат на имперцев!
   - Откуда это у тебя?
   - Я помогал ему переписывать. Говорил же.
   Тэйсе нервно взял папку в руки. Страх и досада боролись в нём со жгучим любопытством. Неужели он увидит среди очерняющих документов имя Эст-Эббера? Неужели разочаруется в своём кумире?
   Папка содержала ворох разномастных рукописей и копий, и Тэйсе уже готов был потеряться во всём этом, но кашевар ему помог: порывшись в стопке, извлёк сильно помятую тетрадь, на которой неровным почерком было выведено: "Триумфальное шествие".
   - Это - фронтовые записки твоего любимого Эст-Эббера, - пояснил кашевар, и Тэйсе почувствовал неловкость от этих слов. Он принялся, было, листать выцветшие, сильно потрёпанные страницы, но Большой Жёлудь отнял у него тетрадь, быстро пролистал и открыл на какой-то известной ему странице.
   - Вот, полюбуйся.
   Тэйсе пригляделся: на странице, пожелтевшей от времени, неровным, торопливым почерком было начертано стихотворение.
  
   Из тяжкой плоти прочь и за предел
   Священной Пустоты - моё призванье
   Тропою cнов влечёт меня. Путь смел.
   Бессмыслен страх. Прозрачны расстоянья.
   Мой лёгкий дух меняет очертанья...
   Я вижу тропы звёздной высоты.
   В стремленье вечной воли и мечты -
   Вперёд! Веди меня, моё желанье!
   Открылись очи... По ночной поре
   Затихших улиц путы - под ногами.
   Я вижу город, блещущий огнями,
   Я вижу небо в звёздном серебре.
   Я слышу голос твой... Зови, молю,
   Меня туда, где скрылся диск багряный!
   Я уношусь, пронзая воздух пряный,
   На запад твой, вослед былому дню.
   За мглу лесов, за лезвие реки,
   Долину распоровшей ятаганом -
   Я брежу солнца отблеском багряным
   В волнах великих вод, в глазах твоих...
   Я вижу мрак, разлитый по земле.
   Вот ярче небо, край блеснул сапфиром!
   Я проношусь над полусветным миром,
   Я вижу реки в сумеречной мгле.
   Всё выше небо, всё прозрачней свет...
   Дороги страстно тянутся на запад...
   Я вижу город в пламени заката,
   Янтарной башни стройный силуэт.
   И рвётся сумрак пламенем высот!
   Всё ближе, ослепительно сверкая,
   Простершийся от края и до края
   Блистающей змеёю горизонт -
   О, Море в золоте! О, жемчуг и нефрит!
   Я вижу пену в светозарном танце,
   Я вижу волны в огневом багрянце,
   И ты в волнах танцуешь, перевит
   Морской лозы струящимся убранством...
   Танцуй с мной! Танцуй рука в руке!
   Как волны умирают на песке,
   Чтоб вновь воскреснуть знаком постоянства,
   Так мы, презрев тоску оков пространства,
   Танцуем... от костра на волоске.
  
   - Ну и что? - Тэйсе пожал плечами. - Если честно, я ничего не понял.
   - Да что тут понимать, - сказал Большой Жёлудь. - По-моему, когда мужик другому мужику посвящает стихи, - это очевидный диагноз.
   - Да ещё и про танцы, - вставил Тролль. - Танцуют они - понимаешь?
   - А кто он был... Этот второй парень? - Тэйсе бросило в краску.
   - Некий мэтр Реверс, врач Выскочки, - сказал Большой Жёлудь. - Тут половина стихов ему, а ещё письма, судя по которым, дружили они очень близко...
   - И всё сопливо-сентиментально, - добавил Тролль. - Всё про то, как они друг другу снятся, и что они искали друг друга всю жизнь, и что даже смерть не разлучит их... Всё в таком духе. Ну, ты понимаешь.
   Тэйсе молчал. Он не знал, что говорить.
   - Конечно, эта парочка была за Выскочку, - продолжал Тролль. - Выскочка обещал всеобщую толерантность.
   - А вот если бы победил Сюрери - то ему, Эст-Эбберу этому, была бы хана, - подхватил Большой Жёлудь. - Так что он ничего не терял. Зато массу народа вместе с собой сгубил, а нам это потом преподнесли как подвиг... Типа, героически пошёл на верную смерть ради идеи, ради человечества... Как же.
   - Да все мы знаем, - сказал Тролль, - что всё в этом мире делается ради трёх вещей: денег, секса и спасения собственной шкуры. Людей редко интересует что-то ещё, и уж тем более не какие-то там высокие идеалы. Это сказки для детей.
   - Но ты же понимаешь, что к чему, да? - поддерживающе хлопнул Тэйсе по плечу Большой Жёлудь. - Всё оттуда. От Чужих. Это Чужим надо, чтобы люди выродились и деградировали. Это Чужим выгодно было, чтобы Империя победила. А с ней вместе - извращенство всё это, мерзость эта вся противная человеческой природе! Вот Чужие имперцев и поддерживали. И были связи... И этот Эст-Эббер твой, по некоторым данным, вообще какое-то время жил на Западном Континенте. Он наверняка с ними общался.
   - Он не мой. - Тэйсе захлопнул папку и отвернулся, пытаясь скрыть досаду и боль. Такого разочарования он не переживал ещё никогда в жизни.
   Ночью он пришёл в фургон, где содержали раненых.
   Халок, перевязанный и бледный, приветствовал его.
   - Ты хорошо проявил себя, Гром.
   - Благодарю тебя, халок. Я буду молить богов, чтобы твоя рана зажила.
   - Она не серьёзна.
   - Мой халок.
   - Гром?
   - Помните, кашевар Такша сказал, что если прописать некоторые паттерны в мою рефлекторную игру, то к идеям Возрождения Нации поднимется интерес в обществе? Я хочу сказать... Предложить. Давайте я отредактирую игру.
   Халок коротко кивнул.
   - Ночью мы выдвинемся на восток. Ты поедешь в фургоне с ранеными и женщинами. В твоём распоряжении будет меатрекер. Тролль поможет тебе шифровать синхронизационный канал.
   Многие заинтересованно уставились на Тэйсе, когда его проводили в обоз. И он впервые за все свои дни в Кагне не почувствовал затаенного стыда будто он что-то скрывает или недоговаривает. Теперь ему было стыдно, что он мог верить во все эти басни об имперцах.
   Если он поспособствует распространению книги кагана, его точно примут его как своего. В нём не будут сомневаться. Его всегда будет кому поддержать. А ещё он подумал о Куле. Она, наверное, будет впечатлена, если он сделает что-то выдающееся для общего дела и поможет продвинуть работы её отца.
  
  
   Ночь с 3 на 4 Церро, Анвер, Вельмедерский дворец
  
   - Проклятье! - Эрмина сжала виски. В сосудах кровавым пульсом билась мигрень, и она боялась, что её вот-вот стошнит. Она сидела на табурете посреди Зеркального зала.
   Этот маленький зал располагался в подземелье под Вельмедерским дворцом. Он имел восьмиугольную форму и был абсолютно пуст. Все стены, пол и потолок восьмигранника представляли собой зеркала. Окон здесь не было. Дверей было несколько, но в закрытом положении они были неотличимы от остальных зеркальных панелей. По углам и вокруг центра зала в хрустальных канделябрах горели свечи. Их пламя отражали зеркала, зеркала, отражённые в зеркалах, и зеркала, отражённые в зеркалах, отражённых в зеркалах, создавая иллюзию множества огоньков свечей, будто бы висящих в полумраке зала. Больше здесь не было ничего, кроме небольшого табурета, на котором, выпрямив спину и расправив складки чёрного платья, сидела Эрмина. Сидело много Эрмин... В анфас, в профиль, вполоборота... Эрмина висела в воздухе вниз головой, устремляясь навстречу другой Эрмине, сидящей головой вверх, - и не понять, которая из них является отражением, а которая - настоящая...
   Эрмина измученно закрыла глаза. Сейчас ей казалось, что верх и низ поменялись местами, и она, вверх тормашками, куда-то летит. Голова раскалывалась от мигрени. Мигрень... Единственная хворь, с которой не могла справиться её меарийская воля. Умея работать с Текстом, можно отредактировать ДНК, можно выправить паталогию, ведущую к болезни, заставить тело усиленно регенерировать или адаптироваться к внешней среде так, как это не предусмотрено природой... Но только не вылечить собственную мигрень. Мигрень - бич тех, кто работает с Текстом. Ответ Меа разуму, который посмел прикоснуться и заговорить с ним на равных. Мигрень обессиливает, лишает воли. Сейчас Эрмина чётко чувствовала, что информационное поле одержало над ней верх - и теперь гудит в её висках, мучает её... Читает её.
   Она скорее почувствовала, чем услышала присутствие за спиной. На запястья легли ласковые руки и мягко отвели её собственные пальцы от раскалывающейся головы.
   - Сейчас пройдёт, - послышался спокойный голос брата Шэйллхэ и висков коснулись прохладные пальцы. Затем она почувствовала, как бешеный пульс боли спадает - словно ритм колёс, когда поезд останавливается. А потом... Потом боль стала утекать куда-то из её головы. Прочь. В сознании непрошено возник образ водопада: она стоит под потоком льющейся воды, которая обнимает её тело... течёт по её коже... стекает с кончиков волос, струится с запястий... Вода. Вода снимает боль... Смывает боль с Эрмины. Забирает в себя и уносит с собой. Вода всё уносит прочь - все горести и печали. И ничто не умеет ласкать так, как вода. Вода ласкает Эрмину. Обдаёт свежестью и энергией. Питает Эрмину Силой, струящейся в каждой капле. Отдаёт свою силу...
   Тут Эрмина опомнилась и, сжав пальцы целителя, отвела их от своих висков.
   - Шэлле, милый, что ты делаешь.
   - Да со мной всё в порядке.
   - Не надо так. Знаю я, как у тебя с этим бывает "в порядке". У тебя в госпитале много тех, кто действительно в этом нуждается. Я справлюсь. Спасибо, что помог.
   - Не за что, сестрёнка.
   Шэйллхэ медленно убрал руки, и Эрмина прикусила губу: после этого было очень трудно лишаться его прикосновения. Не потому что боль вернулась... А потому что хотелось ещё. Тяга была такой, что Эрмина еле удержалась от того, чтобы взять его руку и положить обратно. Нельзя. Она хорошо знала: брат готов делиться своей силой и забирать чужую боль до тех пор, пока ему самому не станет плохо. К тому же она, как и многие, кто хорошо знал целителя, боялась "подсесть". Его прикосновения дарят такое блаженство, что можно начать желать их всё больше и больше, пока не станешь испытывать неизбывную тоску от того, что тот, кто дарит их, не может находиться рядом всегда.
   Целитель остался стоять за её спиной, о чём-то задумавшись. Эрмина любовалась в зеркалах его спокойным бледным лицом и золотистым блеском на волосах цвета светлого мёда. Закатанные по локоть рукава клетчатой рубашки открывали красивые руки, унизанные браслетами, фенечками и амулетами. Во всём его облике, как всегда, простота мешалась с изысканностью, а целомудрие - с неуловимой чувственностью. Эрмина благодарно вздохнула. Шэйллхэ снимал её мигрень уже шестой раз за прошедшие сутки - столько, сколько раз она пыталась пройти через зеркало. Войти в сознание человека по имени Гром, бросаясь на межреальностный барьер, как птица в стеклянное окно. Прикрыв глаза, она откинула голову брату на грудь и позволила себе хотя бы несколько минут ни о чём не думать. Он услышал это её желание и какое-то время молчал, обняв руками за шею. Она почти не чувствовала его присутствия в своём сознании: он умеет прикасаться настолько нежно, что кажется, будто бы и не читает мысли.
   - Тебе надо передохнуть, Мина, - он наконец нарушил молчание.
   - Нет. Надо попытаться ещё раз. Я должна, должна достать этот ключ!
   - Нельзя. Ты на пределе. - Шэйллхэ массировал её плечи. Прикосновения его умелых пальцев, сильных и нежных одновременно, расслабляли. Пальцы были холодными, как дождевая вода, но почему-то от них по всему телу разливался жар. - Пойдем-ка, съедим что-нибудь.
   Эрмина знала, что медлить нельзя. Ни в коем случае нельзя медлить! Но брат прав - она действительно была на пределе. Она покорно поднялась и дала увести себя в гостиную. Там они нашли Аэнгрина и Ашшими. На мраморном столике дымился ромари, а рядом стояла корзина с горячим пирогом.
   - Только что мэтр Эви прислал нарочных, - подмигнул музыкант. - Твой любимый пирог, Мина. Ну, сестрёнка, приободрись! Подумай, сколько девушек в Империи хотели бы оказаться на твоём месте - лакомиться вкуснейшем во всей Империи пирогом, не беспокоясь о фигуре.
   - Спасибо.
   - Спасибо стоит передать мэтру Эви, нашему ненаглядному кулинару.
   - Не думаю, что мэтр Эви читал мои мысли и определил, чем мне захочется подкрепиться, - улыбнулась Эрмина. - А вот кое-кто другой - мог это сделать.
   - Да что вы говорите, миледи, - подхватил музыкант, - осторожнее: ещё немного и вас уличат в ереси.
   - Ничего смешного, - вздохнул Шэйллхэ. - По-моему, не стоит так шутить.
   - По-моему, у тебя нет чувства юмора, дружище, - вздохнул Аэнгрин и принялся за еду.
   - Я тоже думаю, что это не смешно, Энжи, - заметил магистр Ашшими. Пламя камина плясало, отражаясь в темноте его глаз.
   Аэнгрин вздохнул.
   - Пирог-то берите.
   Они уже почти закончили обед, когда вошёл магистр Альвэ.
   - Как ваши успехи?
   - Человек, называвший себя каганом, мёртв, - сумрачно отозвался магистр Ашшими.
   - Поздравляю.
   - Не с чем. У них уже есть новый каган. Это гидра о многих головах.
   - Я об этом говорил. В некоторых войнах бесполезны мечи и стрелы.
   - Именно. Чтобы уничтожить Кагну, следовало бы вырезать её под корень.
   - Гляжу, вы не сделали этого, Ашшими.
   - Мои люди убрали большинство лидеров - наиболее влиятельных и наиболее опасных. Но перебить детей, которым отравили мозги...
   - Бремя милосердия? - Улыбнулся магистр.
   - Да хоть бы и оно.
   - Это прекрасно, но проблему решает лишь частично.
   - Пройдёт ещё много времени прежде, чем они снова соберут силы. За это время мы должны что-нибудь придумать.
   - Вот как? Так постарайтесь придумать что-нибудь, любезный брат Ашшими. Леди Эрмина? Как у вас дела?
   - Хуже не бывает. - Эрмина устало опустила голову. - Этот Гром сидит в рефлекторной реальности.
   - Ну, ясное дело! Он же геймер.
   - Да нет, - Шэйллхэ достал портсигар и вынул две сигареты, дал одну Эрмине. - Дело в том, что он постоянно сидит в рефлекторной реальности, мессир. Беспрерывно.
   - Он не выходит оттуда, - сокрушённо сказала Эрмина. Она прикурила от зажигалки, протянутой целителем, и закашлялась. Обычно убойные сигареты, которые курит брат Шэйллхэ, казались ей слишком тяжёлыми, но сейчас было в самый раз.
   - Но когда-то же он спит? - Сказал мессир Альвэ.
   - Я не знаю, мессир, - Эрмина устало затянулась. - Мы с Шэлле думали, что он прервётся и уснёт. Но не тут-то было.
   Магистр опустился в глубокое кресло. Он задумчиво глядел на Эрмину из полумрака, постукивая по подлокотнику длинным пальцем.
   - Надо идти, - в который раз повторила Эрмина. У неё слипались глаза от усталости. Она наелась, её слегка повело с крепкого табака. Голова больше не болела. Было хорошо. Так замечательно сидеть тут в темноте гостиной (вечер уже перешёл в ночь) и смотреть в камин, слушая голоса братьев... Хотелось склониться головой на плечо к Шэйллхэ, сидящему рядом на диванчике, но она знала, что стоит это сделать - и она уснёт, и ей будут сниться самые волшебные сны, какие только могут быть... А спать нельзя. Надо... Надо добраться до этого Грома. Срочно.
   - Может, я попробую? - рука Шэйллхэ скользнула по её руке к тонкому запястью. От его пальцев струилось такое блаженство, что она чуть не согласилась - только потому что нестерпимо хотелось ощутить прикосновение этого живого света к своему сознанию. Она оборвала себя.
   - Не надо, - Эрмина ласково отвела его руку. - Ты же знаешь, дело не во мне.
   - Люди имеют обыкновение иногда спать, - пожал плечами Аэнгрин. - Надо подождать, только и всего.
   - Не думаю, - раздался вдруг голос брата Ашшими. Все посмотрели на него. В полумраке гостиной его фигура в безупречном чёрном костюме выглядела мистически. В стёклах очков плясали отсветы камина. - Видишь ли, да, люди имеют обыкновение спать. Но всё же обычно они проделывают это всякий раз после шестнадцати-восемнадцати или, по крайней мере, двадцати часов бодрствования. Насколько я понял, интересующий нас человек не спит уже порядка тридцати часов, и всё это время его сознание сфокусировано в рефлекторной реальности, не так ли, миледи?
   - Да, мессир Ашшими, - подтвердила Эрмина.
   - Энжи, сколько времени максимально человек может находиться в синхронизации с рефлекторной программой?
   - Человеческое сознание может выдержать восемнадцать часов беспрерывного погружения в рефлекторную реальность без серьёзной для себя угрозы, - ответил Аэнгрин, и взгляд его стал задумчивым.
   - Вот-вот. - Ашшими поправил очки. - И, судя по психологическому портрету, сделанному мной по его репликам, этот человек не склонен забываться, играя.
   - Мессир Ашшими прав. Что-то происходит. - Эрмина бросила окурок в хрустальную пепельницу, - я не могу это объяснить, но у меня такое чувство, что мы не можем ждать.
   - Гейммейкер проделывает какую-то работу, - кивнул мессир Ашшими.
   - Но зачем? - Спросила Эрмина. - Ведь игра не будет издана...
   Она посмотрела на магистра Ордена, и все остальные последовали её взгляду.
   - Значит, он нашёл способ продвигать её каким-то иным способом, - сказал мессир Альвэ. - Судя по всему, гейммейкер наводит последние штрихи в своём шедевре перед массовой публикацией. Но окончательной должна стать наша правка.
   - Так что же делать-то тогда? - Аэнгрин нервно скрестил на груди руки.
   - Есть один способ, - тихо сказала Эрмина. Спать ей больше не хотелось.
   - Нет, - отрезал Ашшими.
   - Но мессир! - воскликнула Эрмина, - Это единственный выход.
   - Лики Владычицы! Да что же ты собираешься делать? - Аэнгрин сжал её плечо.
   - Войти в рефлектор, - сказала Эрмина, глянув на Ашшими. - Оказавшись в реальности Грома, я найду его там. Если не могу пробиться в его сознание снаружи, пока он в игре - зайду изнутри.
   - Это самоубийство, - пояснил Ашшими скорее Аэнгрину, чем Эрмине. Аэнгрин с ужасом понял, что наставник серьёзен.
   - Но почему? - спросил музыкант. - Ведь люди-то в этот рефлектор играют. Правда, это сказывается на них не лучшим образом....
   - На людях игра Грома сказывается не лучшим образом, - повторил Ашшими. - А для меари она смертельна. Или тебе напомнить, чем мы отличаемся от людей?..
   - Текст, - пробормотал Аэнгрин. - Он неразделим с нами, а мы с ним.
   - Когда люди создают произведения искусства или массовой культуры, - сказал экс-магистр, - такие, как виртуальные игры, например, они думают, будто миры, в которые они играют забавы ради, являются плодом их воображения. Отчасти поэтому их психика защищена: их мозг ставит барьер между "объективной реальностью" и "вымыслом". Мы же знаем, что этот барьер - иллюзорен. "Вымысла" не существует - существует Веер Миров, где каждая версия реальности порождает уникальную комбинацию реалий. То, что люди называют произведениями искусства, вымыслом, фантазией - лишь двери в эти миры, каждый из которых является зеркалом Абсолюта, и каждое зеркало по-своему искажает Абсолют. В каждом из этих миров-зеркал живёт отражение сути каждого из нас. Отражений бесчисленное множество - как и миров. Те мы, что живём здесь и сейчас, так же являемся отражениями Истинных Себя - ибо этот мир так же лишь одно из отражений. Однако мы приняли этот мир как наш Путь - сделав это осознанно и со всей полнотой, и потому мы идентифицируем себя в нём и связаны с его судьбой. Но вхождение в рефлектор для одного из нас означает идентификацию с другим из отражений. Со всеми вытекающими последствиями. Если обычный человек в Нижнем Мире так и останется обычным человеком - только будет жить низменными инстинктами, станет грубее, циничнее и жёстче, - то меари в Нижнем Мире окажется не меари, а тоже обычным человеком, поскольку там, внутри той реальности, Меа слишком тяжело и плотно - наш мозг не может там работать с Текстом, как здесь. Но это не самое худшее. Среднестатистический человек воспринимает реальность едва ли на одну десятую. Поэтому информационная атака Нижнего Мира - его агрессия, боль и грубость - лишь пощекочут ему нервы. Но мы воспринимаем Текст полностью. Соприкосновение с Нижним Миром для души почти любого из нас губительно.
   - Это единственный способ найти Грома, - устало сказала Эрмина.
   Аэнгрин поглядел сперва на сестру, затем на наставника. Затем на мессира Альвэ. Но магистр Ордена молчал, наблюдая за всеми своими обманчиво равнодушными глазами.
   - Ты хоть представляешь, о чём идёт речь? - заговорил Ашшими, сверля Эрмину глазами. - Брат Мёрэйн имел сомнительное удовольствие познать дороги Нижних Миров... Он сильнее, старше и гибче тебя, у него куда более высокая степень адаптации. И он едва не утратил свою суть в этом весёленьком месте. Даже Альнара - единственный, кто умеет перепрыгивать из отражения в отражение безболезненно и легко и сохранять свою целостность, какими бы разными ни были его личности - старается не говорить о своём опыте странствий Внизу. И даже Учитель - единственный, чей Свет способен сиять в таких тёмных глубинах Мироздания, что мы и представить себе их не можем, - мрачнеет при упоминании Нижних Миров. Мир, с которым ты собираешься иметь дело - это кривое зеркало, и оно будет искривлять тебя.
   - Я знаю, мессир Ашшими.
   - Ты ещё очень молода.
   - Но среди вас нет никого, кто мог бы достать код из сознания Грома! Ни Рэйн, ни Альнара, ни даже Учитель не смогут извлечь из сознания мальчика код игры - он сплетён из самых глубинных его переживаний, чтобы выпутать код из структуры его подсознания - нужна ювелирная работа менталиста, а если сделать это недостаточно тонко - код не уничтожить. А прямое ментальное взаимодействие - это путь силы Звезды Иллериса! Которую ношу сейчас я!
   - Мина, с того момента, когда ты войдёшь в рефлектор - ты перестанешь быть собой. Сначала - только частью сознания, в перспективе - полностью. Ты потеряешь связь с нашим миром. Отражение станет для тебя Истиной, иначе не войдёшь в Текст, - в нотках голоса Ашшими отчётливо послышалось шипение пламени. Огонь в камине заволновался, затрещал. - Осознаёшь, что это значит?
   - Да, - сказала Эрмина, глядя в огонь. - Осознаю. Моё сознание не будет воспринимать ничего, кроме того, что допустимо по условиям игры. Я не буду знать, что нахожусь в Зеркале. Забуду, кто я. Если я там умру, моё сознание воспримет смерть как реальную - и мой мозг остановит сердце.
   - И может случиться так, что ты вообще больше никогда не сможешь воспринимать никакую реальность, кроме той, - тихо добавил Ашшими. - Твоя реальная жизнь - вот эта - покажется сном, бредом, фантазией. Ты не сможешь вспомнить своё Истинное Имя, забудешь, кто ты... Ты поверишь, что ты - обычная девушка, живущая в тёмном, тяжёлом мире, ты, как и все люди таких миров, будешь думать, что других миров не существует, что книги о них - лишь сказка и вымысел. Даже если ты там умрёшь - заново родишься не здесь, не на Астэладе, а там - в мире, который твоя душа привыкнет считать своим домом. Ты понимаешь?
   Эрмина смотрела на пылающие угли в камине, и перед глазами у неё плясал гигантский костёр, бросающий огненные блики на обезумевшую толпу, на искажённые исступлением лица... Этот костёр дышал ошеломляющим жаром - зноем не от этого мира, не от этого мирного времени. Нестерпимым зноем, адским, полным страшной боли и страшных дум...
   - Мессир Ашшими, что всегда делает каждый из нас?
   Ашшими положил ей на плечо горячую, тяжёлую руку.
   - То, что должен.
   - Так значит, я пойду.
   Её рука сжала меарийскую звезду по имени Иллерис, и острые серебряные грани вонзились в кожу. На пальцах выступили капли крови. Серебряной.
   - Нет.
   Все воззрились на мессира Альвэ.
   - Мы пойдём.
   Магистр задумался на минуту, затем продолжил:
   - Сэйрас прав. Зеркала - слишком опасное развлечение, чтобы отпустить леди в путешествие одну. Сестра Эрмина отправится в рефлектор, запутавшись на уровне Ти с братом Аэнгрином. Таким образом, Энжи всё время будет в курсе того, что происходит в сознании Мины. И при малейшей опасности он сможет войти в Зеркало и помочь ей, не прерывая операции - или, в крайнем случае, вытащить её из Отражения.
   Аэнгрин просиял.
   - Да, мессир, слушаюсь...
   - Погоди, Энжи, это ещё не всё. Твоё сознание, в свою очередь, будет в слиянии с сознанием брата Шэйллхэ. Брата Шэйллхэ будет страховать брат Ашшими, а его - я. Всем всё ясно? - Льдистый взгляд обвёл воодушевлённые лица. - Тогда вперёд.
  
   3 Церро, день, Сильвеарена
  
   Опустевший кувшин двоился в глазах Мёрэйна. Мыслеобразы, в трезвое время жёстко контролируемые волей, сейчас неслись в его сознании свободно, как неприкаянные дождевые тучи в осеннем небе. Эти мыслеобразы не принадлежали ему - хоть и становились частью его души, как только касались сознания. Это были воспоминания, сны и мечты многих людей и других существ, с которыми он соприкасался. Они лились через него в свободном порядке, и порой было не отличить, какое из какой эпохи, из какой жизни и вообще - из какого мира... Доминировали, конечно, те, что вились вокруг него в ходе последних событий. Вот мучительное беспокойство губернатора: он в ужасе представляет себе, как импульс делитера уничтожает Сильвеарену. Вот удовольствие троих друзей капитана: их энергии слиты в одно, все их мысли о том, как им хорошо друг с другом. Вот воспоминание брата Энжи: огромный концертный зал филармонии, бушующая толпа, тянущиеся вверх руки и глотки, скандирующие слова любимой песни. Но, конечно, ярче, разнообразнее и назойливее всего мыслеобразы Роу. Воспоминания из непомерно длинной, по человеческим меркам, жизни двинэа струились через сознание Мёрэйна. И вдруг...
   - Откуда ты знаешь этого парня?!
   - Какого парня? - Недоумённо воззрился капитан.
   Мёрэйн воспроизвёл образ, который только что увидел в памяти друга: долговязый, белобрысый мужчина с татуировкой иероглифа Дэйн на щеке... Ничем, в общем, не примечательный. Кроме того обстоятельства, что уже две октавы напролёт его разыскивают все спецслужбы планеты.
   - Кто он такой?! Как его зовут? Где живёт? Ну же, Роу, это же тот тип, который хранил у себя хиззов делитер!
   Двинэа ошеломлённо потёр ухо мягкими пальцами лапы.
   - Не, - протянул он наконец, как-то странно улыбнувшись. - Ты ошибаешься, Рэйн.
   - Что?! Почему?
   Всё совпадало - внешность, ментально-энергетический код...
   - Да потому что... Ну, этот человечек не может быть тем, кого вы ищете, малыш.
   - Да кто он, хизз тебя побери?!
   Роу задумчиво уставился в окно, прищурив мерцающие глаза.
   - Как же его звали-то, Эшш благослови мою память... А, Далле. Далле Дэйн. На Юг он ходил боцманом. Не со мной, а с покойным Ноттэ.
   Мёрэйн понимал, что значит "ходить на Юг": так друзья Роу - то есть контрабандисты - говорят о походах в Теневое море.
   - Море он не любил, - продолжал двинэа. - Ходил из-за нужды: всё мечтал заработать столько, чтобы поселиться в какой-нибудь общине наверху41. Мечтал возделывать виноград. Носил на морде иероглиф Императора, за то его и прозвали - Далле Дэйн. И всё божился его именем, богохульствуя: мол, вот Дэйн мне свидетель, не на корм рыбам пойду, а встречу свой конец на суше, и будет у меня и кров, и крепкие стены, и твёрдая земля под ногами.
   Роу невесело усмехнулся.
   - Так оно и случилось, дружище. Как-то раз продавал он молодняк в Сильвеарене - вот и сцапали его Неприметные. Сам понимаешь, каков приговор: белый камень Чисавео - воистину твёрдый, точно как хрен хизза. Нашёл парень себе и дом на суше, и кров, и крепкие стены - крепче не придумаешь. Весьма поучительная история. Точней надо желания формулировать, когда обращаешься к сакримам.
   - Я так и не понял, почему он не может быть тем контрабандистом, который вывез из Тени делитер, - сказал Мёрэйн. - Я уразумел, что его отправили на каменоломни, да. Чисавео - хорошая колония, оттуда действительно бегут редко. Но всё же иногда бегут.
   - Знаю, дружище, - Роу покачал головой. - И это правда. Да только оттуда, куда отчалил этот паренёк, - не бегают. Это всё было три с лишним антавы назад. Ещё во времена вашей этой Империады... А если бы Далле Дэйн был меари - уж об этом-то ты, я думаю, знал бы, а? Не думаешь же ты, что обычный человек мог так хорошо сохраниться?

41 Речь идёт о неприкасаемом - то есть человеке, который был изгнан из своей общины. Войти же в чужую общину у ламбитов постороннему очень сложно: в Ламби строго следят за тем, чтобы общая численность человек в каждой общине, как и численность самих общин, не увеличивалась. Когда умирает кто-то из членов общины, ведун благословляет одну из женщин, желающих родить, на зачатие ребёнка - так что человек со стороны может вступить в общину только в том случае, если таковых женщин в общине не окажется, либо если все они согласятся отказаться от материнства в его пользу, либо если кто-то из взрослых членов общины согласится поменяться с ним местом. И то, и другое возможно, но за это придётся заплатить целое состояние.
  
   Ночь с 3 на 4 Церро Анвер, Вельмедерский дворец
  
   - Боишься? - спросил Аэнгрин. Десятки зеркал отражали их, стоящих посреди тёмного Зеркального зала в полумраке свечей - высокого, худого парня с необычайно длинными огненно-рыжими волосами и молодую темноволосую женщину. Чуть поодаль стояли Шэйллхэ, Ашшими и магистр Ордена.
   - Да. Боюсь.
   - Это хорошо.
   - Что хорошо? Что осознаю опасность?
   - Нет. Что говоришь правду.
   - Мы не можем лгать.
   - Обычно мы так говорим - и поэтому это становится правдой. Но любой Текст можно изменить... Порой кто-нибудь из нас, случалось, хотел казаться лучше, чем он есть. Особенно в такие вот моменты. И в таких вот мелочах... А нет ничего страшнее, чем ложь в устах владеющих Текстом.
   - Энжи...
   - Что?
   - Ты только не отпускай меня, хорошо?
   - Не отпущу.
   - Я буду тебя чувствовать там?
   - Я не знаю. Рэйн утверждает, что он чувствовал нас всех, когда болтался Внизу... Порой мог видеть во сне, в видениях - или через кого-то из обычных людей, кто напоминал о нас своим образом, словами или творчеством... Он называл это "Связью". Только он не был уверен, что это не его фантазии - так действует на нас кривизна Нижних Миров. Никто толком не знает, может быть, кроме самого Учителя, как работает Связь. Мин, меня мутит от одной мысли, что ты пойдёшь туда.
   - Так покончим с этим! - Эрмина обняла его. Они оба ощутили, как тепло друг друга обволакивает душу каждого.
   - У нас всё получится, милый, - Эрмина опустила руки. - Это просто мир одного озлобленного, несчастного, закомплексованного психа. Поехали.
   Она села очень прямо, положив правую руку на звезду Иллериса. Её запястье накрыла ладонь Аэнгрина. Их сэйдамы соединились, и их привычно накрыл тёплый свет слияния - не плотного, нет, они касались сознания друг друга едва-едва, так, чтобы не тянуть друг друга каждый в свою реальность, но только оставаться в латентном ментальном контакте - таком, который можно углубить в случае необходимости. Аэнгрин улыбнулся, поймав в зеркале взгляд Эрмины - выражение его глаз сейчас было таким же, как у неё. Она кивнула. Она ощущала его присутствие внутри, но не настолько явно, чтобы отвлекаться на него. Так человек ощущает присутствие в доме своих близких, которые находятся в другой комнате и заняты своими делами. То, что нужно.
   Шэйллхэ подошёл и взял за руку Аэнгрина: она ощутила это прикосновение через сознание музыканта.
   Перед тем, как решиться, она нашла в зеркале льдистые глаза мессира Альвэ.
   - Серебром тебе путь, Илле, - скользяще улыбнулся магистр.
   Эрмина улыбнулась. Обычно братья называли её старым именем, но никогда, за исключением момента Посвящения - именем её Звезды. Теперь это произошло во второй раз, и она была благодарна за это. Она посмотрела в глаза своего отражения. Воспроизвела в мыслях личностный портрет Грома, составленный накануне мессиром Ашшими. Потом вспомнила несколько наиболее показательных диалогов. Наконец обрывки мыслей, эпизоды разговоров, характерные моменты восприятия мира сложились, как мозаика, и на поверхность всплыло одно, основное высказывание с какого-то форума.
   "Развязка сюжета не должна быть хорошей, она должна быть справедливой, - спорил Гром с каким-то критиком, обвиняющим "Инферно" в чрезмерной жестокости и информационной неэкологичности. - Конечно, илипинговые программы пропагандируют создание таких сюжетов, где всё сладко и хорошо - чтобы формировать позитивное информационное поле, настраивать на хорошее, и всё такое. Но я не хочу делать что-то ради того, чтобы у кого-то поднялось настроение. Я хочу показать мир таким, какой он есть, как я его вижу, как чувствую. Я пытаюсь дать правду. Милосердие, чудеса и счастливые финалы - это то, что бывает только в наивных детских сказках. Так не бывает в реальной жизни. Жизнь - довольно жестокая вещь, и если она может отнять у тебя что-то - она отнимет".
   - Милосердие, чудеса и счастливые финалы - это то, что бывает только в наивных детских сказках, - повторяла Эрмина. - Жизнь - довольно жестокая вещь, и если она может отнять у тебя что-то - она отнимет...
   Она пробовала на вкус сам смысл, значение слов, саму суть, обозначенную ими.
   - Милосердие - это то, что бывает только в наивных детских сказках, - шептала она, наполняясь этим смыслом так, как напивалась бы напитком, так, как вбирала бы в себя воздух... - Только в сказках. Наивно... Надуманно.
   Смысл слов входил в Эрмину, как входит вдыхаемый воздух, и, растекаясь в сознании, заставлял примириться с собой.
   - Милосердие... Чудеса... Нет... Не может быть. Не бывает... Невозможно...
   Жизнь - довольно жестокая вещь...
   Отражение, от глаз которого не отрывала взгляда Эрмина, начало меняться...
   Она ощущала эмоции писавшего эти строки - возмущение ограниченностью собеседников, тщеславие, гордость оттого, что ему задают вопросы, затаенный страх показаться глупым или - хуже того, дать им понять, что они старше и превосходят его... Эрмина чувствовала ткань его внутренней реальности так, как чувствуют воду при нырке. Она выталкивает, но обволакивает, она чужда, но в неё можно войти...
   Жизнь - довольно жестокая вещь, и если она может отнять у тебя что-то - она отнимет...
   Эрмина нырнула.
   Развязка сюжета не должна быть хорошей, она должна быть справедливой.
   Из зеркала на Эрмину смотрел паренёк лет четырнадцати-пятнадцати, с густой копной тёмных волос и очень выразительными глазами. Она вперила взгляд в эти глаза - и вошла в них.
   Зеркальные грани раскрылись и провалились в бездну. Огни свечей плясали в этой бездне, двигаясь и перестраиваясь...
   Не огни свечей, а звёзды. Звёзды были непривычно далёкими. Мизерными точками они еле виднелись в чужом вечернем небе.
  

Глава 9. Зеркала

   Москва, время местное
  
   Звёзды непривычно далёкие. Мизерными точками они еле виднеются в чужом вечернем небе. Повсюду свет - неприятный, искусственный, раздражающе яркий. Жёлтый свет фонарей и разноцветный свет магазинных витрин, киосков, рекламных щитов, мигающие вывески, бегущая строка... Из-за всего этого светового сумасшествия звёздный свет, и без того тусклый в этом мире, неразличим совсем. Здесь слишком много искусственных источников света. И слишком много шума. Шум, который они называют музыкой, несётся отовсюду: из дверей забегаловок, из палаток и ларьков, из окон автомашин. Надо всем этим безумием громкоговоритель вещает рекламу каких-то товаров. Люди тоже безумны. Они несутся, толкаются и хаотично, неловко двигаются. Вместо того, чтобы вести себя спокойно - галдят, орут, шумят.
   - Подайте кто сколько может, подайте кто сколько может... - Скороговоркой твердит безногий нищий, бесстыдно выставив розовые культи, пытаясь перегородить ими ход потоку людей, спешащих к метро. Огромный татуированный бугай, смачно харкнув, плюёт в его сторону и поддаёт ногой жестяную банку для милостыни. Монеты раскатываются по асфальту, старик ползёт на четвереньках, подбирая их с заплёванной мостовой. Толпа брезгливо обтекает его, кто-то в спешке наступает ему на руку. Приятели татуированного бугая ухмыляются...
   Тэйсе спускается в метро и ждёт поезда, садится в подъехавший вагон. Какая-то старая толстуха ворчит, что он садится, в то время как рядом стоит беременная женщина. Тэйсе думает, не стереть ли толстуху. Нет. Пусть будет. Это колорит мира. Да к тому же - правильно, пусть будет акцент на уважение к беременности. Халоку понравится...
   Толстуха никак не может успокоиться, увлекшись порицанием его внешнего вида. "Тётка, - думает Тэйсе. - Если ты сейчас же не заткнёшься - сотру ведь нафиг, не посмотрю на то, что ты вносишь колорит. Эх, знала бы ты, бот недописанный, кто я такой на самом деле...". Он очень устал. Он уже тридцать четыре часа без перерыва в рефлекторе.
   Он понимал, что если не оправдает ожиданий - это будет его крах. Но если оправдает - это будет его триумф. Он сделал ставку...
   У него очень мало времени. Необходимо поторопиться.
   Он не выходил из рефлектора даже на время еды, на ходу проглатывая обед из заботливо принесённой кашеваром миски - в рефлекторной реальности это обозначалось съедением чизбургера в Макдональдсе или шаурмы у какой-нибудь палатки. Он работал так напряжённо, что под конец стал сдавать: пару раз ему показалось, что он уснул прямо за делом. Иначе как объяснить то, что в голове откуда ни возьмись вдруг всплывает образ какой-то совершенно незнакомой женщины? Одной и той же, одетой в чёрное с белым, с магнетическими голубыми глазами. Вот и сейчас! Подняв взгляд, он обнаружил, что она сидит на диванчике напротив. Молодая фигуристая незнакомка в строгом чёрном платье и классических туфлях на шпильке. Белоснежный шарфик элегантно перекинут через плечо, тёмные волосы пострижены, как у модели... Откуда здесь эта красотка? Такие не ездят на метро. Такой пристало сидеть в лимузине, а не в переполненном вагоне в час пик. Тэйсе удивлён: всё, что происходит в рефлекторе - сгенерировано им сознательно или бессознательно. А эта девушка откуда взялась?... Да он бы себе такую и представить не смог! У неё лицо богини и фигура фотомодели. Но самое удивительное - это глаза. Они бездонные. Распахнутые... Сияющие. Они как магниты. В них можно утонуть... Нет, в них хочется утонуть.
   Что-то не так. Он не прописывал в игру этого персонажа. Нет, разумеется, он не прописывал детально каждого из нескольких миллионов персонажей, которых игрок может повстречать. Во многом тут есть простор для работы подсознания самого игрока - разные люди встречают в массовке разные типажи. Но ключевые фигуры, такие, на которых задерживается внимание, были придуманы и продуманы автором. А глаза незнакомки смотрят только на него, на Тэйсе. И он не может сопротивляться этому взгляду. Его влечёт. Эта роскошная женщина хочет, чтобы он подошёл к ней. Чтобы он взял её за руку и увёл отсюда. Прямо сейчас. Нет, он не придумывал, не предусматривал ничего подобного. Он не может понять, что происходит. А большие голубые глаза всё зовут, и вот он уже поднимается с места против своей воли... Против своей воли? В рефлекторе собственного сочинения?! Это его реальность, что с ним здесь может произойти такого, что не вписывалось бы в его ожидания?! Ему становится страшно. Потому что он вдруг понимает: эта незнакомка играет в свою игру. Словно она - не рефлекторный персонаж, а живая, мыслящая личность. Она - не бот, она - наравне с ним. Тэйсе направляется к выходу и становится напротив двери, ожидая станции. Плевать, что ему нужна не Таганская, а Площадь Революции. Краем глаза он видит, как дама в чёрном тоже встаёт и идёт к выходу. К нему.
   За стёклами прозрачных дверей в темноте туннеля бегут, извиваясь, чёрные провода. В стекле отражается вагон: Тэйсе видит своё лицо и рядом, сбоку, лицо таинственной дамы. Поезд мчится сквозь черноту... Вот поезд вылетает из туннеля и тормозит. Незнакомка вскрикивает, пошатнувшись, и её обнажённая рука бросается к руке Тэйсе. Её пальцы едва не успевают сжать его запястье - он в подсознательном ужасе отдёргивает руку. Женщина хватается за стекло двери. В этот момент двери открываются, Тэйсе выскакивает на станцию и бросается бежать. Он взлетает по лестнице эскалатора и сбавляет темп только на улице, с десяток раз обернувшись и убедившись, что странная дама его не преследует. Впрочем, куда ей - на таких-то каблуках...
   Пытаясь собраться с мыслями, Тэйсе идёт по Таганке. Встреча с незнакомкой сбила его с работы над важным квестом - но он, пожалуй, не будет возвращаться в метро. Здесь, в этом районе города, тоже есть пара квестов, которые надо подправить - не таких значительных, правда. Он покупает шаурму в ближайшей палатке (попутно видоизменяя облик хозяина: если раньше это был приветливый благообразный араб, то теперь вместо него оказался сальный темнокожий тип с наглыми глазами и хамоватой сильно акцентированной речью, а рядом с ним едва сдерживает слёзы совсем ещё молоденькая русоволосая девушка, которую он по-хозяйски шлёпает по заду, когда она готовит еду. Надо подчеркнуть расовый вопрос: халок одобрит. Пусть игрок негодует: какого хрена этот чёрный портит девочек белой расы! Пусть обратит внимание, как это мерзко...). Уплетая шаурму, Тэйсе довольно оглядывается по сторонам, и тут замирает с непрожёванным куском во рту: она улыбается ему с огромного рекламного щита над проезжей частью. Незнакомка из метро. Это её лицо: ошибки быть не может. Лицо богини. Завораживающие голубые глаза под длинными чёрными ресницами. Таинственная улыбка. Она рекламирует элитный коньяк, но это не важно... То, что она всего лишь фотоизображение - тоже не важно: её глаза живые. Он смотрит в эти глаза и вдруг понимает: ему очень хочется выйти из рефлектора и отдохнуть... Поспать... Хотя бы пару часов. Он устал. Он может позволить себе расслабиться. Всего несколько минут. Всё будет хорошо.
   Тэйсе встряхнулся, помотал головой. Что за бред? Какое - спать?! Он должен закончить сегодня, и чем раньше, тем лучше. Надо торопиться.
   В следующий раз он встретил её в троллейбусе на Садовом, возле Сухаревской. Клюя носом, он отсчитал полагающиеся за проезд монетки и уже был готов вложить их в протянутую ладонь кондукторши... Как вдруг что-то заставило его поднять глаза. Монеты высыпались из его рук. Кондукторшей была она. Только на этот раз - в кроссовках, джинсах и чёрной синтепоновой безрукавке поверх белой водолазки, упруго обтягивающей грудь. Но это была она - лицо нечеловеческой красоты, глаза - два голубых колодца... Это было дико. Неправильно! Откуда эта чертовщина в его игрушке?!
   - Осторожнее, молодой человек, - грациозно подхватив с пола самую крупную монету, она протягивает её ему. Не взять монету? С чего вдруг? Взять... Взять - значит коснуться её руки. Но это бред - чтобы образ одной и той же - незнакомой! - женщины был прописан в разных разных персонажах, да ещё преследовал его... Этого не может быть.
   Он выхватывает из держателя пластиковый молоток, предусмотренный на случай аварийного выхода, и что есть силы бьет по стеклу. Окно разлетается каскадом стеклянных шариков. Водитель резко тормозит, падают пассажиры... Тэйсе выпрыгивает в окно и бежит, лавируя между машинами. Отовсюду несутся гудки, скрежет тормозов, окрики автомобилистов. На тротуаре он переводит дух, ошалело глядя на поток автомобилей. Происходит что-то странное. Нет, ему действительно необходимо отдохнуть. Поспать... И тогда все странности закончатся... Всё будет очень хорошо... Он просто должен выйти из рефлектора. Просто выйти... А лучше всего лечь спать: утро вечера мудренее.
   - Магу проще всего войти в ваши мысли и подчинить их себе, когда вы спите, - вдруг слышит Тэйсе обрывок речи возле себя и, помотав головой, отрывает взгляд от потока фар, текущего по проспекту. Рядом какая-то пожилая женщина, стоя у края тротуара, трясёт связками деревянных фенечек. - Покупайте обереги, покупайте обереги. От сглаза, порчи, чёрной магии... От белой тоже помогает, - подумав, добавила она. - Обереги! Обереги на все случаи жизни!
   - Сколько стоит, бабуля? - Тэйсе достаёт кошелёк, вынимая только что сгенерированную его сознанием пачку купюр. - Давайте все, пожалуйста...
   Нет, он не уснёт. И не выйдет из рефлектора. Обвешавшись фенечками, как хиппи, Тэйсе идёт по Садовому Кольцу - идёт дальше, неуловимо видоизменяя коды реальности в соответствии со своим планом. А незнакомка в чёрно-белом смотрит на него с каждой встречной рекламы. Вот она под пальмами с бокалом мартини, и открытый купальник - чёрно-белый! - демонстрирует соблазнительные формы. Вот она - улыбающаяся домохозяйка в чёрном в белую полоску свитере, с пучком волос на голове, рекламирует мебельный гарнитур. Вот она в чёрном офисном костюме с белым платочком в кармашке, под маркой каких-то духов... И везде - её божественное лицо. Её глаза. Зовущие, властные, они притягивают его взгляд. И, глядя в них, он не может думать ни о чём кроме желания свернуться, укрывшись одеялом, и уснуть.
   Нельзя спать... Нельзя...
   Тэйсе идёт дальше, борясь со сном.
   Побывав на квартире у одного из главных негодяев сюжета и хорошенько поработав над его имиджем (сделав ему пирсинг и сменив сексуальную ориентацию), Тэйсе вышел на опустевшую улицу. Теперь поздний час, и он не сможет дождаться троллейбуса, чтобы перебраться в другую локацию. Стыло дышит влагой весенняя ночь, мимо несутся автомобили Садового Кольца, по обочинам прохаживаются проститутки. Вот компания ночных приключенцев - длинноволосые, татуированные (по замыслу Тэйсе, это должно намекать на ламбитов), они ждут в арке подворотни. Они обязательно попытаются обобрать одинокого прохожего... Прохожим, к неожиданности Тэйсе, оказывается молодая женщина в элегантном костюме и шляпке. Обросшие парни окружают её, поигрывая мускулами, но тут... Тэйсе ошеломлённо открывает рот: дамочка, выхватив самую настоящую средневековую рапиру (откуда она у неё?..), бросается на мужчин. Один из них пытается ударить её какой-то арматуриной, другой - вытащить травмат, но не тут-то было: девушка владеет анахронистическим оружием куда лучше, чем эти несколько - своими телами. Несколько движений - и один лежит на земле, другой вопит, держась за окровавленную руку, остальные бросаются врассыпную, а незнакомка, пластичным движением вложив рапиру в ножны, скользит навстречу Тэйсе. Она дивно хороша... Обтягивающие белые брюки, заправленные в высокие сапоги-ботфорты, демонстрируют идеальную форму ног и женственную округлость бёдер. На ней короткий чёрный жакет, и в распахнутом вороте вздымается пышная грудь... Чёрная шляпка с пером оттеняет аристократическую бледность лица. Одежда в целом напоминает верховой охотничий костюм века девятнадцатого - если по реалиям земной Европы, конечно. Нет, он никогда сам не смог бы вообразить такую совершенную женственность... У неё пластика дикой кошки и лицо сверхсущества.
   Это она! Всё она же! "Идём, мальчик, - слышит Тэйсе властный, но нежный призыв в своей голове. - Ты устал. Давай я отведу тебя туда, где ты сможешь отдохнуть. Дай мне свою руку..." Глаза незнакомки... Он не может противиться им. Это глаза гипнотизёра - пронзительные, неотвратимые... Он не понимает, чего хочет от него эта красивая женщина. Понимает только одно - он пропал. И он тянется к коду игровой реальности, рисует в воображении образный ряд...
   Раздаётся оглушительный визг шин: по переулку на Садовое мчится чёрный "мерседес". Он на полной скорости летит прямо на женщину. Она прыгает! Какова реакция! Перекатывается по капоту... Пластичным прыжком падает на ноги. Тэйсе бросается бежать. "Кавалеристка" - за ним. Тэйсе слышит её шаги. Он выскакивает на проезжую часть и выбрасывает вперёд руку. Ближайшая к нему автомашина тормозит, он распахивает дверь и запрыгивает на сиденье.
   - Гони! - кричит он водителю, спокойному крепкому старичку, отставному военному (он только что его придумал). - Гони, дядя! Скорее! Спаси, за мной гонятся, меня хотели убить...
   Водитель молча кивает и жмёт на газ. Автомобиль срывается с места и мчится, лавируя по полосам. Тэйсе, откинувшись на сидении, смотрит на поток огней, несущихся навстречу. Только не спать...
   - Во что ж ты так влип-то, сынок? - спрашивает дед. - За решётку не попаду с тобой?
   - Нет, дядя, - крутит головой Тэйсе. - Это другое.
   Как по команде, улица взрывается воем сирены, и в зеркале заднего вида показывается милицейский автомобиль. Женский голос в громкоговорителе:
   - Белая "ауди", прижмитесь к обочине.
   Отставник зыркает на Тэйсе побелевшими от ярости глазами.
   - Дядя, пожалуйста, не верь им, - Тэйсе вцепляется в плечо старика. - Это не милиция!
   - Как это не милиция, малой? - Водитель сбрасывает его руки и выворачивает баранку. - А кто же, етить твою мать, дед Мороз на оленях, что ли?!
   Тэйсе ничего не может с этим поделать - такой уж психотип он прописал этому персонажу наспех. Мысленно матерясь и одновременно пытаясь вспомнить, кто такой дед Мороз и при чём тут олени, он думает, что лучше бы сделал водилу грабителем банка, чем законопослушным воякой... Хотя кто же знал, что она пропишет себя как мента!
   Машина останавливается, и дед, подчинившись приказу, спокойно вылезает из салона. Тэйсе видит её - это она подходит, в серой милицейской форме, которая ей очень к лицу, как и всё остальное. Она протягивает наручники, вперившись в Тэйсе взглядом гипнотических глаз.
   Он захлопывает дверцу, прыгает за руль и газует. Автомобиль срывается с места.
   Так. Спокойно. Только не паниковать. Вцепившись в баранку, Тэйсе мчится по Садовому, обгоняя, лавируя и жалея о том, что столичное движение так оживлённо. Хотя если бы город был пустынен - было бы ещё хуже... Если эта стерва - живой человек, которому каким-то образом удалось проникнуть в созданный им мир и действовать здесь по-своему - ему придётся задействовать своих ботов, чтобы подавить её...
   Словно в ответ на эту мысль, откуда-то сбоку выруливает мотоцикл. Байкер - женщина. Она одета в обтягивающую плотную кожу. Тёмные волосы пострижены под мальчика, большие голубые глаза - Тэйсе словно видит их даже на таком расстоянии - ищут его. Мотоцикл, лавируя между машинами, приближается. Что она задумала? Что бы это ни было, Тэйсе почему-то уверен, что ничего для него хорошего. Он лихорадочно думает. Жаль, он не может увеличить скорость автомобиля или сделать так, чтобы дорога перед ним оказалась свободна: он может воздействовать на рефлекторную реальность только в рамках её реалий, но не может ломать внутренние законы мира.
   Перекрёсток. Светофор. Наперерез им несётся колонна байкеров. Тэйсе успевает проскочить, незнакомка - нет. Парни, подвыпившие, накураженные, приветствуют её, пытаясь выяснить, из какого она клуба и не позорит ли эта девчонка честь движения, сев на чужого коня. Это даёт Тэйсе фору, и он уже думает, что оторвался, когда слышит позади оглушительный рёв моторов. Это байкеры - они лихо едут, лавируя между машинами. Кажется, они взяли девчонку на слабо: втянули её в свою игру и пытаются заставить доказать, что она - беспечный ездок.
   Тэйсе невольно ухмыляется, глядя в зеркало. У незнакомки нет шансов. Вся его сторона забита, несколько байкеров несутся по ней, петляя с полосы на полосу, автомобили отчаянно сигналят... Впереди туннель.
   И тут дорога взрывается воем: одинокий байкер - нет, байкерша! - вылетает на встречку и мчит вперёд, лавируя между несущимися навстречу автомобилями. Вот мотоцикл почти поравнялся с "ауди"... Тэйсе понимает, что гонит себя в ловушку - но назад хода уже нет, и они влетают в туннель. Жёлтые огни, изгибаясь, несутся по бокам... Тэйсе сжимает баранку побелевшими пальцами. Байкерша обогнала его... Что она делает?
   Что она делает - он понимает поздно. Она резким разворотом останавливается впереди и, выхватив из- за отворота "косухи" пистолет, стреляет по колёсам несущейся "ауди".
   Мир вокруг Тэйсе бешено кувыркается. Точнее, кувыркается не мир - кувыркается "ауди" с ним внутри. Он сжимает баранку. Нет, он не разобьется. И машины, что неслись сзади, не врежутся в него. Это - его мир. Он здесь - создатель. Он мысленно "хватается" за водителей ближайших к нему автомобилей - слышен визг тормозов. Где-то позади раздаётся грохот и гром взрывов - там не успевшие затормозить автомобили врезаются в те, что успели.
   Тэйсе это не касается. Он лежит в перевёрнутой "ауди" - как он и представил, машина упала так удачно, что он не пострадал. Сейчас приедет милиция и всё будет хорошо. Главное - не дать подойти ей. На то есть байкеры. Они - его боты. Они остановят её...
   Кто-то открывает дверцу и вытаскивает его из машины. Крепкие руки ставят его на ноги.
   Байкеры ведут его... Ведут к ней.
   Тэйсе готов скулить, понимая, что эта стерва его переиграла. Она вытворяла на трассе такое, что доказало им - она своя. Истинный "беспечный ездок". Она - их "старушка". А он - её враг.
   Она отлично играет роль. Стоит, вся обтянутая кожей, опершись о сверкающий байк. Тёмные волосы - ёжиком, голубые глаза - зовут. Огромные, сияющие...
   Это не должно произойти... Нет... Милиция рядом. Совсем рядом, на площади Маяковского, оказался патруль. И как раз эти менты - редкостные отморозки, те из представителей профессии, которые не прочь злоупотребить своим положением и поразвлечься в ночи. Когда они увидят эту сексапильную стерву, совершившую вооружённое нападение (да ещё наверняка и без прав, без документов...) - у неё начнутся такие проблемы, что ей станет не до погони за ним.
   Из туннеля доносится вой милицейской сирены... Кто-то из держащих его парней ослабляет хватку, Тэйсе вырывается и бросается бежать. Он не оглядывается, но ему кажется, что он видит, как из машины выскакивают менты. Тут за его спиной раздаются выстрелы. Тэйсе не оборачивается. Он бежит.
  
   3 Церро, вечер, Сильвеарена
  
   - Так он мёртв... - пробормотал Мёрэйн, помолчав. - Этот парень уже три антавы как повстречал Перевозчика. За такое время даже от сэйдама42> ничего не остаётся...
   - А ты уверен, что это он? - Спросил Роу. - Может, ты просто перебрал, ну и...
   - Вот именно. Я перебрал, - повторил Мёрэйн. - Именно этого и добивался Альвэ. Чтобы я перебрал и перестал контролировать информационные цепочки - в таком состоянии сознание ловит то, что ты искал и не мог найти в обычное время, потому что правда слишком абсурдна, чтобы ты стал искать в этом направлении! Вот только что нам это дало? Оружие в Ламби завезло привидение человека, отдавшего концы на каторге больше сотни лет назад! Очаровательно! Мы идентифицировали личность подозреваемого, и это - призрак! Как далеко мы продвинулись в расследовании!
   Мёрэйн устало уронил голову на руки. Перед глазами всё плыло.
   Он больше не контролировал голоса, которые шептали ему с разных уровней реальности. Он слышал голоса умерших и голоса живых, голоса моронов в Тени и голоса каладэ, голоса родных и голоса жителей дальних миров - они вспыхивали хаотично, бессистемно в его мозгу и усыпляли своей бесконечной музыкой.
   Он не слышал криков на первом этаже таверны и топота шагов, поднимающихся по лестнице.

42 Сэйдам человека разрушается медленнее, чем плотное тело - он продолжает жить ещё некоторое время после физической смерти. Обычно это время составляет около ста лет.
  
   Москва, время местное.
  
   - Проклятье! Мне пришлось убить их! Убить, понимаешь? - её трясёт. Для любого обычного человека, игрока в рефлектор, убийство в игре не значит слишком много - даже наоборот, забавно, что можно стрелять и бить на полную катушку, не задумываясь ни о морали и этике, ни о последствиях... Не то, что в реальной жизни. В игрушке можно выпустить пар, не подыскивать выражения, объясняясь со своими врагами, а вышибать им мозги. А враги - это все те, кто мешает тебе выполнить квест. Вот и всё. Врагов в игрушке не жалеет никто. Это же боты. Игра - это способ уйти от реальности.
   Но не для неё. Она знает, что уйти от реальности невозможно. Потому что любая информация есть реальность. Потому что миры, которые люди ошибочно считают несуществующими, являются реальностью так же, как и тот мир, который они называют настоящим. Она знает, как сильно заблуждаются люди, когда думают, что персонажи игр, книг, кино - не существуют, не чувствуют, не испытывают боли.
   Она слышала их боль. Она ощущала, как из них уходит жизнь. Как их сэйдамы отделяются от их тел, чтобы ожидать Перехода, пока физическая оболочка разрушается.
   - Проклятье. Я убила их! - Она обнимает парня за шею и, уткнувшись лицом ему в грудь, содрогается от рыданий. Они сидят на мокром асфальте Арбата, возле Стены Мира. Он - толкинист-металлюга: распущенные длинные волосы, перетянутые плетёным "хайратником", чёрные джинсы, футболка с фото любимой группы, кожаная безрукавка, шипастые напульсники.
   - Как тебя зовут?
   - А ты как думаешь?
   - Откуда мне знать?
   Действительно, откуда? Неужели этот парень умеет читать мысли? Когда он только появился, отделившись от тени деревьев под Стеной Мира и принялся утешать её, плачущую, бредущую по Арбату непонятно куда, она почему-то подумала, что он напоминает ей брата. Потом спохватилась. Какого брата? У неё нет никакого брата... В реальной жизни. Не считая её ярких фантазий.
   Идёт дождь. Его мокрые волосы пропахли дымом. Это странно - откуда бы этот запах? - но это напоминает ей о чём-то важном... Костёр... Огонь... Он обнимает её, крепко прижимая к себе. В этом объятии нет ничего сексуального. Да. Он прикасается к ней, красивой девушке, без малейшей доли эротики... По-братски. Неужели иная реальность всё же существует? И это брат явился ей в обличье незнакомца, чтобы поддержать?
   - Ты играешь на гитаре?
   - Да, есть немного.
   - Сыграешь мне? Что-нибудь своё?
   Он серьёзно смотрит ей в глаза.
   - Я не смогу. Здесь, в этом мире, мои слова не могут звучать правильно. Здесь всегда одно выражается через другое. То, что хочешь сказать - через созвучное. Я могу попробовать, но ничего не обещаю.
   - Почему?
   - Ты забыла? Это - Зеркала.
   Вымысел. Она просто потерялась в своих мечтаниях...
   Вот сейчас она встретила совершенно незнакомого парня на ночном Арбате. Она - байкерша, он - рокер... Он сидел один у Стены Мира и любовался ночью, а ей показалось - он ждёт её. Она подошла к нему и взяла за руку. Он не сказал ни слова и обнял её, и она расплакалась. Два незнакомых, потерянных существа в ночном городе... В ночном мире. Им не нужно слов, потому что они узнали друг друга через память, прорывающуюся в их снах.
  
   В доме родном - тишина...
   Там песен о нас не поют...
  
   В кармане у парня звонит телефон. Мелодия - нежным перебором струн.
  
   И наши с тобой имена
   За братскою чашей вина
   Не помянут.
  
   Парень, сжимая её в объятьях, не спешит брать трубку, и они оба слушают музыку, не произнося ни слова.
   Непрошено откуда-то в памяти встала картинка: высокий древний зал, и Круглый Стол в середине, и Чаша. Восемь по кругу, вкруг Стола. В чаше блестит вино. Тонкая бледная рука простирается над чашей. На руке - перстень с обсидианом. Щелчок пальцев, и крышка перстня открывается. Из недр перстня в чашу падает ослепительная серебряная капля...
  
   Ветер не помнит о нас,
   Ярко румяня восход,
   Мы не минуем свой час.
   Те, кто являлись до нас -
   Ушли в свой черёд.
  
   Эта песня всегда нравилась ей. Конечно, группа, которая её сочинила, наверняка вкладывает в неё совсем другой смысл, нежели тот, который так и слышится ей в каждой строчке! Для неё - только для неё! - она связана с этими снами. Снами о чём-то большем, чем бредовые петли впечатлений прожитого дня.
   Почему у парня на телефоне звонком оказалась именно эта песня? Не бывает совпадений...
  
   Но! - я не верю в забвенье!
   Здесь - не несёт откровенье
   Смерть, не запутает шалый след
   Горьких дорог круговерть...
  
   Он начинает подпевать. Она узнаёт эту экспрессию, эти чувства, этот порыв... Узнаёт. И в незнакомом, срывающемся голосе паренька, она слышит другой - сильный, страстный голос, голос, перекрывающий гул стадионов...
  
   В небе чужом - мрак и дрожь...
   Чуждой судьбы странный путь.
   Но не оплачет нас дождь,
   Но не шепнёт ветер ложь:
   "Их не вернуть!"
  
   В доме родном тишина,
   А здесь все твердят: отрекись!
   Идущие сквозь Зеркала -
   Мы не сложили крыла,
   Когда сошли вниз.
  
   Нет, он совсем не похож на Энжи. Его волосы вовсе не огненно-рыжие, да и не такие длинные, как у воображаемого брата, правда, пахнут костром... Разве только что-то есть такое в светло-карих глазах... В светло-карих, а не тёпло-янтарных, как у брата... Или ей показалось? Странная, жестокая реальность этого дикого мира искажает всё. Не понять, где правда, где ложь... Возможно, и вовсе нет никакого Энжи. И она - вовсе не из другого мира. Может, это всё - другой мир, Орден, Империя... - Может, это игра её воображения, а она просто мечтательная девочка, заигравшаяся в фантазии о другой, лучшей, реальности... О реальности, где силой слова действительно можно изменить мир... Но на самом деле... Наверное, это лишь мечты. Выдумки писателей фэнтези... И никаких братьев тоже нет. Она придумала их, чтобы не спятить от тоски и одиночества. Ей так надоела ложь окружающих людей, их бесконечные требования чего-то для себя без попытки понять другого человека, их неумение любить и дарить счастье, что она сочинила сказку о настоящей дружбе и любви - такой, которая может быть лишь между теми, чьи сердца и души полностью открыты друг другу, кто никогда не лжёт и всегда может положиться на друга как на самого себя... А порой - и больше, чем на себя.
  
  
   Но! - я не верю в молчанье!
   Свет - у меня за плечами,
   Нет - не запутает шалый след
   Призрачный хаос лет...
  
   Они - могли. Они знали души друг друга как свои собственные и превыше всего ценили это доверие. Они дорожили друг другом, каждую минуту восхищаясь достоинствами и не уставая прощать недостатки. Друг ради друга они были готовы на всё. Они были друг для друга больше, чем семьёй. Их было восемь - Октава Ордена. Они хранили Слово знания Фейнганы. Погибшей Фейнганы... Из века в век, из тысячелетия в тысячелетие они вновь и вновь рождались и умирали, и снова рождались, облекаясь одеждами плоти обычных людей. Порой они узнавали друг друга при встрече... Видения вставали перед глазами, покорные музыке. Бескрайние леса, шумящие свежей листвой, такие дикие и огромные, каких не сыщешь здесь. Крупные звёзды, и до неба - словно подать рукой... Рыжий менестрель, склонившийся над гитарой, костёр на берегу и тепло - не от костра, а от музыки струн...
   Почему бы ему просто не сказать ей, кто он? Дура, - говорит она себе. Если так прямо и грубо вторгнуться в матрицу реальности, бескомпромиссно дать понять, что это Зеркало - то всё исчезнет. Потеряется контакт... Вот почему он молчит. Это она должна назвать его имя: если реальностный барьер будет контролироваться её собственным сознанием, а не окажется взломан извне, то вхождение не нарушится...
   И всё-таки сколько можно нафантазировать! Любое обстоятельство можно объяснить, оправдать, обусловить - не правда ли? Чтобы поверить в то, во что хочешь верить... Вот сейчас она просто очень ловко придумала причину, почему он молчит. Почему просто не скажет ей, что он - Энжи. На самом деле он не скажет ей ничего подобного, потому что он - обычный незнакомый парень, и не подозревает о её фантазиях. Это она придумала, что его зовут Энжи. В быту они обычно называли друг друга ласкательными "домашними" формами имён, чтобы не произносить истинные, наделённые огромной силой имена без особой нужды... Имена Силы... Но она не помнит его Имени Силы - истинного Имени. Потому что его нет?
  
   В доме родном - тишина...
   Мрак непроглядной стеной...
   Стёртые с губ имена,
   Память, что мне не дана -
   Да будет со мной!
  
   Путь на дорогах земли
   Верные вечно хранят.
   Мы не сгораем в крови.
   Мы не навеки ушли -
   Помни, мой брат!
  
   Да! Мы вернёмся назад!
  
   Да! Я не верю сомненью,
   Дом - долгожданною дверью,
   Бред - не запутает шалый след...
   Мы уйдём - прямиком в Рассвет.
  
   - Аэнгрин! - Крикнула она. - Ты - Аэнгрин Ти Феррет.
   - Эрмина.
   Её сознание сопротивлялось. Она решила, что ослышалась. Может быть, этот парень ей подыгрывает? И вообще, откуда это имя - Эрмина? По паспорту она - Нина... Что за хрень? Опять глюки, эти дивные, прекрасные глюки не отсюда...
   - Эрмина, родная, очнись. Мина! Ради Звезды! Не проваливайся. Слишком глубоко входишь.
   - Энжи...
   Она обвила руками его шею, крепко, словно боясь, что парень сейчас растает в воздухе. Боясь, что она сейчас проснётся - в своей тесной хрущёвской однушке в одном из пригородов, и будет пора на работу... И не было никакого ночного Арбата. Никакой встречи.
   - Скажи мне, что это правда, - шептала она. - Скажи мне...
   - Мина... Нина. Нам надо найти того парня. Он украл у тебя документы, помнишь? Я помогу тебе их вернуть, пошли...
   - Хорошо, Эн...
   - Евгений.
  
   Ночь с 3 на 4 Церро Анвер, Вельмедерский дворец
  
   - Энжи!!! Твою мать!!! Что ты творишь?!
   Голос раздаётся в сознании - так, как бывает, когда мысленно говоришь с самим собой, но только вот голос - чужой, мысли, выраженные им, - чужие, не твои собственные. Голос идёт извне тебя - но ощущается внутри. Евгению кажется даже, что голос ему знаком. Во всяком случае, он отчётливо помнит, как этот голос звучит, когда произносит слова вслух, а не забирается кому-нибудь в голову. Ровный баритон, в интонациях которого словно всегда звучит улыбка. Ласковый и твёрдый одновременно.
   "Может, я с ума уже схожу? - подумал Евгений. - Шизофрения..."
   - Глаза открой, псих чокнутый! Энжи, посмотри на меня!
   Действительно... Почему у него закрыты глаза? Что, вообще, происходит?
   Евгений открывает глаза. Он на Арбате, возле Стены Мира, его трясёт за плечи какой-то парень хиппи. С головы до ног в видавшей виды голубой джинсе: из этого материала сделаны даже сапоги, вытертые и прожжённые в нескольких местах. Протёртые, а кое-где и порванные варёные джинсы заляпаны краской, её следы есть и на пальцах, явно совсем недавно державших кисточку. Руки в фенечках, светло-русая "битловская" шевелюра пропахла табаком и травами... Наверное, обкурился.
   - Ты вообще кто? - рявкает Евгений.
   - Что?! Ты меня не помнишь?
   Дальше экспрессивно и нецензурно.
   Евгений смотрит на хиппи во все глаза. Ну, что-то знакомое в этом незнакомом парне действительно проскальзывает.
   Только вот что?
   Они никогда раньше не встречались - Евгений помнит. У него в реальной жизни нет даже знакомых, которые были бы похожи на этого человека. Но почему каждый жест его напоминает о чём-то родном? Откуда ощущение, что он, этот странный незнакомец, знает его и понимает лучше, чем кто бы то ни было в целом мире?..
   Нет, это бред. Порой люди говорят - "мы были знакомы в прошлой жизни". Но прошлые жизни - это выдумка мистиков.
   - Слушай, чувак, я тебя не знаю. Правда.
   Светловолосый битломан плюхается на асфальт, явно не жалея и без того потрёпанные джинсы, и в сердцах хлопает ладонью по лицу традиционным жестом "Facepalm".
   Это очень странно, но переживания этого человека почему-то остро откликаются в душе Евгения. Он усаживается рядом с хиппи, привалившемся спиной к Стене Мира, и обнимает его за плечи.
   - Что с тобой? У тебя что-то случилось?
   - Да, случилось... Случилось то, что мы в заднице полной, братец, и что делать со всей этой дрянью, я...
   - Погоди. Ты, для начала, успокойся, а? Может, тебе перекурить?
   Блестящие глаза яростно глянули на Евгения.
   - Ну, хоть узнавать начал, и на том спасибо.
   Евгений покачал головой.
   - По-моему, у тебя приход, чувак.
   Глаза незнакомца смотрят на него со странным выражением из-под битловской чёлки.
   - Ясно. Ладно, хорошо. Прости. У меня нет другого выхода.
   Рука в фенечках, с виду такая безобидная, без всякого предупреждения даёт ему под дых мастерским ударом.
   Из глаз сыплются звёзды, а в ушах раздаётся:
   - Аэнгрин Ти Феррет!!! Приди, наконец, в себя! Энжи, проклятье, ты рехнулся?!
   В этот миг что-то случается. Ти Феррет... Невозможное созвучие. Созвучие, которое ломает реальность. В голове щёлкает, сознание скручивается... Огни Арбата плывут перед глазами... Нет, это вовсе не огни Арбата. Это огни свечей. Они отражаются в зеркалах. В мириадах зеркал... Он держит безвольную руку тела Эрмины - сама девушка сейчас далеко... А его собственное тело сжимают чьи-то холодные руки. И тот, кому принадлежат руки, отчаянно его трясёт.
   - Энжи!!! Энжи, посмотри на меня.
   Этот светловолосый парень с зелёными глазами похож на арбатского хиппи. Даже стрижка та же - "битловская", длинная, пушистая, с падающей на глаза волной чёлки. Только разница - как между оригиналом и неумелым портретом. Волосы наливаются золотом, как на изображениях святых и сказочных принцев, в блестящих глазах - такое биение жизни, какого никогда не знал взгляд обычного уличного неформала... Бледное лицо светится силой. Отчего это лицо ему так хорошо знакомо? Почему вызывает такие сильные родственные чувства?
   - Энжи!!! Приди наконец в себя!
   - О, Всеблагие. - Аэнгрин мотает головой, пытаясь собраться с мыслями. Только сейчас до него доходит, кто он и где он. - Я в порядке, Шэл, в порядке.
   - Да неужели? Тогда скажи, кто я такой.
   - Ты... Ты мой брат, Шэлле.
   - Нет, Истинное имя.
   - Ладно, ты Шэйллхэ, целитель Октавы Ордена.
   - Уфф... Наконец-то. Ты, вообще, о чём думал?
   - Мы её теряем, Шэлле! Она теряет себя в Отражении!
   - Ну так вытаскивай её! Вместо того, чтобы самому проваливаться!
   - Если её сейчас вытащить - она не сможет войти ещё раз! Я пойду с ней. Вдвоём мы будем крепче.
   - Или уязвимей. Ты видишь? Это сильнее, чем казалось.
   - Энжи, - слышит Аэнгрин голос мессира Альвэ, - Шэйллхэ прав. Выходите.
   - Нельзя дать Грому закончить...
   - Нельзя так рисковать.
   - Мы в шаге от него! Дайте мне шанс - и мы его накроем через несколько мгновений, просто дайте мне шанс! Меня страхует Шэл, Шэла - мой наставник, а его - вы, мессир, так что же может случиться?!
   - Погодите.
   Все взгляды обратились на Ашшими.
   - Мёрэйн, Альнара и Учитель.
   - Что? - переспросил Аэнгрин, пытаясь считать секунды, соразмеряя их с зеркальным, внутренним временем. Сколько Мина находится там одна?
   - То, что мы сейчас делаем, - это разрывание Октавы. Если мы все впятером уйдём в Зеркало - наша связь с оставшимися прервётся. Один в Тени, другой на континенте каладэ - словом, и тот и другой на территориях Соседей. Третий - в Анвере, где происходят очень странные вещи.
   - Наставник, да что с ними может случиться? Мёрэйн и Нэррс достаточно сильны, не говоря уж о...
   - Никто из нас не может быть достаточно силен в одиночку. Даже он! Не говоря уже об Альнаре и Мёрэйне. Из троих один слишком полагается на свой ум, другой - на свою силу, третий - на свою доброту. И неизвестно, что может в любую минуту произойти. Всё это слишком похоже на ловушку.
   - Что вы имеете в виду, Сэйрас? - спросил магистр Альвэ.
   - А то, что безупречны мы только в единстве восьми, как мы все знаем. Но, возможно, об этом знаем не только мы.
   - Мессир, пожалуйста! - взмолился Аэнгрин. - Если Мину не вытащить сейчас, она погибнет. Если вытащить - мы провалим всё.
   - Из присутствующих брат Аэнгрин за то, чтобы продолжать операцию, брат Ашшими против. - Магистр Альвэ взглянул на целителя. - Брат Шэйллхэ? Зелёные глаза метнулись от отсутствующего лица Эрмины к возбуждённому лицу Аэнгрина и мрачному лицу Ашшими.
   - Я не могу сказать. Воздерживаюсь. Примите решение вы.
   Магистр Альвэ помолчал и отступил в полутьму.
   - Энжи, у тебя две минуты ладианского времени.
  
   Москва, время местное
  
   - Нина, ты уверена, что он побежал в эту сторону?
   - Я видела.
   - Куда он отправится, по-твоему? - Аэнгрин задал вопрос максимально нейтрально. Вхождение длилось всего ничего, а ему уже было плохо. Он подумал, что даже завидует людям, которые могут входить в игровой мир понарошку - способность, которую утрачиваешь после того, как обретаешь знание о том, что такое Меа и способность странствовать по его лабиринтам и зеркалам. Он чувствовал, как чужая правда тисками сдавливает голову, выжимая из него всё, что он знал и любил. Густая, плотная... Она врывается в сознание силой, требуя, чтобы он назвал её единственно верной. Она не позволит ему быть кем-то иным, кроме как парнем Женей. По крайней мере - быть полностью уверенным в том, что он кто-то другой... Но пока он ещё не окончательно поддался ей - он знает: Нина... то есть Мина - сидит на хвосте у Грома... Именно поэтому они здесь. Она связана с ним мысленной связью. Она должна чувствовать его... Подспудно знать, где он. Он не должен уйти...
   - К Красной Площади, - сказала она задумчиво, помолчав. - Через Москворецкий. Я... Я не знаю, но мне почему-то так кажется... Как бы интуиция, что ли...
   - Через Москворецкий? Это как? Мы же на этом берегу реки!
   - Ммм... Да, ты прав. - Она провела рукой по лицу. - Это нелогично. Я не знаю, с чего взяла это. Давай просто пойдём на Красную.
   - Нет, постой... - Он чувствовал, как мощное поле окружающей реальности забирает его без остатка, но всё ещё сопротивлялся. - Просто скажи - ну, подумай - как тебе кажется - где он?
   - Он свернёт с Арбата на один из переулков и перебежит в Замоскворечье, - словно в трансе, проговорила девушка.
   - В какой переулок?
   - Я не знаю... Куда-то туда, - она махнула рукой куда-то за здание фешенебельного ювелирного магазина. - В один из тех переулков. Ты веришь в экстрасенсов?
   - Ясно. Нам надо разделиться: я в этот переулок, ты - в тот. Удачи.
   - Нет, постой... - В голубых глазах девушки мелькнула паника.
   Он крепко сжал её руку. Молча и порывисто обнял и зашагал прочь.
  
   3 Церро, вечер, Сильвеарена
  
   Мёрэйн не чувствовал и не слышал, как они поднимались по лестнице. Всё произошло в один миг: дверь слетела с петель от удара, и раздался выстрел. В следующий миг он тупо смотрел на Роу, упавшего на стол с пробитой головой. Густая тёмная кровь растекалась по столешнице.
   Ещё через миг он тряс Роу за плечи. Сознание отказывалось воспринимать происходящее.
   Он множество раз видел смерть. Он знал, что происходит, когда сознание живого существа теряет синхронизацию с нервной системой физического тела ввиду разрушения последнего. Видел, как плавно отделяется сэйдам, более не связанный с плотным телом в Мелеке - с пустой оболочкой, которая с этого момента перестаёт быть атрибутом личности. Он бессчетное количество раз видел это. Но сейчас всё было иначе. Он знал, что обычные люди видят смерть совсем по-другому, чем меари. Но забыл, что это выглядит так. Всего пару мгновений назад друг разговаривал, смеялся, размахивал бокалом... И вот - всё. Его нет. Вообще.
   Он попытался собрать сознание. Если он сконцентрируется сейчас - он ещё успеет войти в синхронизацию с его нервной системой, заставить сердце забиться и вернуть друга обратно в тело - остальное сделают врачи. Меа непривычно молчало. Алкоголь изменил восприятие, блокировав точки перехода. Ну же...
   Мёрэйн впился взглядом в мёртвое лицо Роу. Сэйдам двинэа ещё близко. Если хорошо позвать его... Если соединить сознание с его сознанием и приказать его телу жить... Влить в него свою силу... Заставить бороться...
   Меа молчало. Слишком глухо, слишком мутно сознание. Меа не отзывалось. Тело Роу начало остывать.
   Эрендерские моряки стояли и пялились. Всё происшедшее заняло доли секунды, и будто бы для них самих оказалось новостью.
   - Ты же грохнул его насмерть, - пробормотал один из них заплетающимся языком.
   Мёрэйн мутным взглядом посмотрел в его сторону. Оказывается, в мире за это время, показавшееся вечностью - за это время, пока он пытался осознать смерть друга, достучаться до Меа, войти в его сознание... И снова осознать это страшное слово - Невозможно, - оказывается, за это время в мире прошёл всего лишь миг. Отморозки продолжали свой разговор.
   - И поделом, - расхохотался один из эрендерцев. - Теперь эти ушастые будут знать, в чём превосходство расы. - Он помахал пистолетом. - Ствол убедительнее любой философии.
   Подавать голос с их стороны было ошибкой.
   Четыре двинэйских сюрикена веером слетели с рук Мёрэйна прежде, чем его пьяный мозг сам осознал это движение. Четыре тела упали на глинобитный пол с перерезанными глотками.
   Пятый остолбенел, круглыми глазами глядя на тела товарищей и растекающиеся по полу потоки крови. В этот момент в комнату ворвалась полиция Сильвеарены.
  
   3 Церро, Уаша-а-Фё, Теневой пояс
  
   Планетарная Декларация Содружества Развитых рас, пункт 2. Определение принадлежности вида к развитой расе.
   Содружеству известны четыре основные стадии эволюции животного в разумный вид.
   0. Нулевое сознание, или состояние неразумного животного - Ступень неосознанности; Сознание не способно порождать самостоятельные Отражения Абсолюта, то есть интерпретировать информацию и вносить изменения в реальность.
   Ступень 1. Зарождение осознанности. Ступень полуразумного животного. На этой ступени сознание животного претерпевает коренное изменение - начинает развиваться способность к рефлексии, что приводит к формированию простейшего, примитивного локального информационного поля (эго) и, как следствие, к зарождению воли - психической энергии эго, направляемой на изменение обстоятельств, причиняющих дискомфорт. Вследствие этого происходит переход к трудовой деятельности, появляются орудия труда и алгоритмы труда, зарождается быт.
   Эволюционный импульс Первой Ступени заключается в том, что существо, претерпевшее вышеуказанное изменение в сознании, выделяется из животного мира, становится антагонистичным ему, и для того, чтобы выжить, ему необходимо совершенствовать своё сознание всё больше и больше.
   Ступень 2. Культура. Ступень разумного животного. На этой Ступени рефлексия сознания животного получает развитие, достаточное для формирования коллективного информационного поля. Это приводит к необходимости появления систем коммуникации. Зарождается язык, формируются социальные отношения, системы представлений о мире, способы фиксации информации. Возникает общество, религия, искусство и наука. На более развитых стадиях прохождения этой ступени создаётся сложная система информационных полей, возникает цивилизация, которая может достичь высокого уровня научно-технического и культурного развития. Вторая Ступень эволюции является переходной - из сознания животного в сознание носителя Трансцендентного Интеллекта.
   Характерная черта цивилизаций этой Ступени - двойственность, половинчатость самовосприятия. С одной стороны, развитое рефлексирующее сознание, способное творчески интерпретировать информацию и создавать полноценные Отражения - признак Трансцендентного Интеллекта. С другой стороны, неспособность овладеть своим разумом настолько, чтобы свободно распоряжаться своей природой, - пережиток животного прошлого. Именно эти факторы объясняют дисгармоничность цивилизаций Ступени 2. Сочетание высокой степени рефлексии с сильной зависимостью от генетических программ порождает деструктивные, дисгармоничные социокультурные модели, основанные на спекуляции животными инстинктами, в первую очередь инстинктом конкуренции (механизма естественного отбора) - институт власти и подчинения. Характерными признаками цивилизации Второй Ступени эволюции являются отсутствие экологической и меаэтической культуры, социокультурная дифференциация, ксенофобия, национализм, бытовое насилие, межличностные и социальные конфликты, войны. Ярким признаком является также то, что существо ещё не способно понять природу информации и адекватно изучать её свойства.
   Эволюционный импульс Второй Ступени эволюции заключается в том, что цивилизация достигает такого уровня развития, при котором генетические программы, способствовавшие выживанию вида в условиях естественного отбора, перестают быть конструктивными и начинают работать на разрушение. Так, биологически заложенная программа конкуренции, в условиях Нулевого сообщества и обществ Первой Ступени обеспечивавшая укрепление рода за счёт победы более жизнеспособных представителей, а также выживание рода за счёт его численного превосходства, в условиях цивилизации Второй Ступени становится причиной мировых войн, милитаризации, планетарного перенаселения, антиэкологичной экономики и прочих процессов, ведущих цивилизацию по пути самоуничтожения.
   Ступень 3. ТИ - Трансцендентный Интеллект. Только достигшая этой ступени цивилизация может полноправно считаться Развитой расой. Это ступень эволюции вида, на которой существо полностью утрачивает признаки животного. Выход на уровень цивилизации Третьей Ступени совершается за счёт понимания природы информации и реальности и изменения парадигмы мышления - перехода от восприятия реальности как независящей от сознания объективной действительности к восприятию реальности как продукта деятельности. Цивилизациям ТИ характерно построение единого планетарного сообщества, отказ от войн, конфликтов и конкуренции за счёт построения моделей поведения, взаимовыгодных для каждой группы в целом и индивида в частности, появление технологий, корректирующих и перепрограммирующих ДНК, что позволяет устранить мешающие развитому существу биологические факторы и совершенствовать свою биологию (продление срока жизни, устранение болезней, улучшение работы необходимых органов, корректировка генетических программ).
   Ступень 4. ТеО...
  
  
   Альнара глубоко вздохнул, прервав перечитывание текста, который и без того знал наизусть. Отрывок был из необходимого познавательного минимума, который закачивают в мозг всем детям астреари в возрасте двух-трёх недель с момента рождения, вместе с множеством другой жизненно важной информации: тремя основными планетарными понятийными системами, двадцатью наиболее употребляемыми на планете языками, кратким курсом истории цивилизаций, обзором основных мировоззренческих моделей, основами математики, физики, химии, биологии, меалогии, программирования, биохимии, меафизики, астрофизики, астрогеографии, навигации, лингвистики, нейролингвистики, ксенопсихологии и ещё ряда важных дисциплин.
   Всеми этими познаниями Альнара обладал в совершенстве, и отнюдь не на уровне младенца-астреари. Тем не менее он остановился и ещё раз внимательно перечитал описание цивилизаций Третьей ступени - ступени Трансцендентного Интеллекта, сокращённо - ТИ. Ступени, на которой вид встаёт выше собственной животной природы и объявляет себя вершителем реальности. Для того, чтобы стать ТИ, цивилизация должна прежде всего открыть понятие Меа и постичь механизмы информационных взаимодействий. А ещё - пресечь власть животных инстинктов, преодолеть ксенофобию, конкуренцию, волю к власти и жажду насилия.
   Всё это Альнара, Посланник, знал лучше, чем кто-либо в планетарном сообществе. Но госпожа Имааро, хранительница гипертекстуальной планетарной Меа-библиотеки, его давняя подруга, сочла нужным прислать ему сообщение, содержащее вот этот вот информативный отрывок. Именно этот текст отыскала она среди сикстильонов мемов хранимой ею информации. Ради этого текста она поступилась даже бойкотом, в котором до сего момента держала Альнару.
   Альнара, кажется, понимал, что это означает. Он мрачно усмехнулся.
   Вторая Ступень... Как долго человек балансировал на ней, то и дело рискуя сорваться в бездну небытия! Как бесновались атавизмы генетических программ, заставляя людей бросать друг на друга многомиллионные армии, увлечённо создавать сложнейшие и изощрённейшие машины убийства! И как холодно- снисходительно, жалостливо-брезгливо посматривала на человечка Второй Ступени соседская Тень - расправляющая крылья молодая ТИ-держава. А каладэ - те не смотрели на человечков и вовсе: у них, цивилизации Четвёртой Ступени, вообще свои заботы, и кто их разберёт, Высших, чем они живут... Человечкам даже не позволяли узнать о своём существовании - каладэ укрыли свои территории непроницаемыми экранами, так, что человечки, случившиеся на Границе (а случались немногие), могли видеть лишь бескрайнюю Пустошь. Тень благостно не обращала внимания на нечаянных очевидцев своего могущества (ибо периодически какой-нибудь недотёпа всё же натыкался на меаридер или с разинутым ртом наблюдал передвижения мобильного модуля в ночном небе. Потом эти рассказы становились достоянием кухонных сплетен и специфических журналов...). Тень потешалась над научными спорами людишек о том, есть ли разумная жизнь на далёких звёздах, и угорала со смеху над их книжками и кинофильмами о Чужих. Никто не торопился разрушать идиотское нарциссическое убеждение людей, будто они - единственные во Вселенной разумные существа. Разумным животным не стоит знать о существовании настоящих Развитых рас - по крайней мере, пока инстинкт конкуренции, заложенный в хромосомах представителей цивилизации Второй Ступени, заставляет их думать, будто безжалостная борьба с последующим угнетением слабого сильным - это единственная логичная форма отношений между видами.
   И вот, свершилось. Восемнадцать лет назад человек наконец стал готов к тому, чтобы установить контакт. Соседи оценили тот факт, что человек дорос до меафизики и открыл взаимодействие с Меа. Человечество было объявлено цивилизацией, совершившей переход 2-3. Перед Империей, получившей статус государства ТИ, распахнулись двери Совета Содружества Развитых рас Метасистемы... Сколько сил, слёз и крови - серебристой, холодной крови - это стоило Альнаре! И что теперь? Бытовое насилие, межличностные и социальные конфликты, войны, ксенофобия... Как по шпаргалке. Приплыли.
   Когда несколько условных временных единиц назад Альнара почувствовал мощное возмущение Меа и отследил инфоканал потрясения, он увидел мёртвое тело двинэа. Он знал, что эту картину видит не он один. Мощные меа-локаторы, позволяющие Конклаву фракций Тени отслеживать информационную ситуацию в любой точке планеты, зафиксировали всплеск агрессии на континенте Астраана, в северной части, на территории имперской колонии Ламбитская Марка, в городе Сильвеарена, в квартале Северная Малая Дельта, в таверне "Морская жемчужина". Образ убитого двинэа сейчас показывают все без исключения меа-мониторы Теневого пояса. Его же видят и все каладэ: как бы "совершенные" ни относились к своим "неприкасаемым" - двинэа, но все представители этой расы связаны мощным ТРИПом: когда что-то происходит с одним из них - чувствуют другие. "Для них это почти так же, как для нас в Октаве, - подумал Альнара. - Они могут сколько угодно рассуждать о прямоте Пути, но сейчас чувствуют, скорее всего, то же, что почувствовал бы я, причини кто-нибудь зло, к примеру, Мёрэйну... Кстати, как там братец? Что поделывает, когда такие вещи творятся на его рубежах?"
   Мёрэйн был никак. На какой-то пронзительный миг Альнаре показалось, что брат мёртв. Сознание Мёрэйна было вне Меа. В этом было что-то настолько неестественное для Альнары, что он чуть было не испытал забытое человеческое чувство - страх. Но здесь было что-то другое... Алкоголь. Если меари сильно напоить, его сознание ничем не отличается от сознания обычного человека. Альнара сконцентрировался, собрав в луч, в острие иглы всю мощь своей воли. И с трудом пробился сквозь вязкие путы сознания Мёрэйна.
   Ламби. Сильвеарена. Таверна. Залитая кровью мансарда. Мёртвый двинэа по имени Роу. Пятеро мужчин.
   Как в замедленном кино, он видел, как срываются сюрикены с увитых татуировками рук.
   - Неееет...!
   Вопль продирался сквозь время-пространство, пока сюрикены летели, пущенные в цель рукой, не знающей промаха.
   - Рэйн, что ты творишь, бестолочь, остановись! Остановись, ради Звезды!!
   Сюрикены были быстрей, чем его крик. Кровь брызнула из вспоротых артерий.
   На лестнице, ведущей в мансарду, гремел топот полицейских. Меа-датчики полей Тени вспыхнули.
   - Мы погибли. Проклятье, мы погибли, Мёрэйн. Ты слышишь!?
   А Мёрэйн не слышал. Мёрэйн не слышал ничего. Он, пьяный, безумный, позволял полицейским себя увести. Если бы Альнара в принципе мог его ненавидеть, в эту минуту он ненавидел бы его. Но ненавидеть Мёрэйна Альнара не мог.
   Он обхватил голову птерами, изрыгая ругательства - такого он никогда себе не позволял.
   Пытаясь успокоиться, скользнул к окну.
   Вверху было небо: пурпурное, зеленоватое, серебристое от клубящихся там и здесь туманностей. Небо прорезают несколько огромных глаз - звёзды Ближних Миров - и усеивают бессчётные мигающие точки - звёзды Дальних Миров. Словно несколько крупных жемчужин, брошенных в бисер. И всё - сверкает, сияет, мигает, почти не оставляя места черноте в небесах.
   Внизу - карулош Уаша-а-Фё: чёрно-белая мозаика глубоких теней и выхваченных неоновым светом полярного сияния полупрозрачных стен, высоких арок, округлых, эллиптических и вогнутых крыш, сверкающих ледяных проспектов, витых, полукруглых и восьмёркообразных аппарелей - изгибов, извивов и спиралей этого странного селения, не знающего солнечного света, лестниц и углов, то есть всего того, что привычно человеческому глазу, когда речь идёт о городе. Это и не город. Это карулош - общинное поселение расы астреари (здесь следует забыть о слове "мороны", которым обозначают существ этой расы в других поясах Планеты. Здесь вообще о многом следует забыть из того, что привычно жителю Светового пояса). Карулоши сетью оплетают бескрайние равнины Маррайны и Ацеийи - двух скалистых плато, закованных в лёд. Торосистые гряды, сверкающие под звёздным светом, как стекло, громоздятся на этих плато, словно горы, превращая их в лабиринт, создавая подобие ландшафта горной системы. Выше этих постоянно меняющих очертания "горных" систем, чёрной стеной на южном горизонте, спят в звёздном сумраке зубья настоящего хребта - скалистой цепи, отделяющей северную Тень, Маррайну, от южной - куда более жестокой долины, Ацеийи. Далеко на севере, у границ Маррайны, клубится туман: там лежат тектонически активные долины нижней Ены. Питаемая горячими источниками, Великая Река, проделавшая длинный путь почти через всю Астраану с севера на юг, не замерзая, впадает в Теневое море. Её долины, где земля горяча, а вода озёр и притоков кипит, полны флоры и фауны Полутени и Тени, они покрыты астрофитной растительностью - приспособленными к свету звёзд ладианскими циклопическими мхами и грибовидными лианами. Там проходит граница Маррайны: астреари не любят приближаться к таким местам, где вода переходит в жидкое агрегатное состояние. Хоть техника, изобретённая их пытливым умом, позволяет устанавливать личный климат-контроль, но отвращение к теплу и свету не пересилить.
   Здесь, на просторах южного полюса, укрытого вечной тенью, им обеспечен комфорт. Холодная равнина, простёршаяся между стеной пара и стеной южного хребта, лежит в полярных сияниях вечно ночного неба. Карулоши, выстроенные из прозрачного и полупрозрачного нанопластика, подчинённые господству обтекаемой формы, поблёскивающие отражённым светом звёзд и полярных сияний, преломляющимся в изгибах их стен и линий, неопытный глаз мог бы и не отличить в хаотическом нагромождении от ледяных торосов, и не понять, что построены эти нелюдские города не изо льда.
   Если бы человеческий корабль какой-нибудь инопланетной цивилизации прилетел бы сюда, то люди определённо подумали бы, что попали на планету, совершенно не пригодную для жизни. Двуликая Мать - как непохожа она здесь на ту себя, которую знают обитатели Эрендера и Ламби!
   Альнара по витой аппарели спустился в зону отдыха и непринуждённо развалился в карлуте - капсуле для релаксации, лёгким мысленным прикосновением задав ей программу имитировать ощущения тела в условиях невесомости. Кисти птер положил на панели питания, выехавшие из недр карлуты по его мысленному приказу. Альнара давно взял себе за правило: когда надвигается ситуация, неизвестно чем угрожающая, следует хорошенько подкрепиться. В своё время этот принцип стоил ему немалых усилий, потраченных на ментальную коррекцию фигуры - когда ты ещё меарийски молод и неопытен, такая элементарная вещь, как убирание лишнего жира, заставляет попотеть. Сейчас подобные проблемы не грозили бы ему в любом случае. Питательное вещество, оптимально сбалансированное с учётом индивидуальных особенностей того из его организмов, что он использовал сейчас, поступало в кровь, ускоренно всасываясь через кожу ладоней. Созданный биогенератором состав содержал необходимый набор витаминов и питательных веществ. Альнара вспомнил свои первые - ужасные - дни, проведённые в теле астреари. Как его человеческое существо выворачивалось наизнанку, требуя обычной пищи. Желудок астреари атрофирован и является атавизмом на протяжении многих поколений, чего не скажешь об этом органе у исходного тела Альнары. Его рвало чёрной слизью, он катался по полу в невыносимых спазмах. Организм отвергал моронское питание, так же как и всё остальное моронское... Человек в Альнаре метался и кричал от ужаса, умоляя Альнару-меари не делать этого с собой. Но Альнара Ветер Полуночи обладает очень сильной волей. И очень сильным желанием служить Ордену. Того, чего достигла цивилизация астреари в течение тысяч лет экспериментов над своим ДНК, он добился в критически короткий срок одним лишь усилием разума...
   Насыщение разлило по телу приятную энергию. Если бы было время, он бы ещё ненадолго отключил бы сознание, чтобы отдохнуть. Но времени не было.
   - Ими, - обратился он мысленно, вызвав в сознании образ хранительницы Библиотеки.
   - Я с тобой не общаюсь, Посланник, - буркнула женщина. Она сидела, разбирая какой-то очередной текст.
   - Я думал, что отправлять кому-то файлы - значит общаться с этим существом, не правда ли?
   - Я хотела предупредить.
   - Предупредить? Зачем? Не всё ли тебе равно - сгинет Империя или нет - если ты меня не любишь?
   Фантомные листки с текстом посыпались из её птер.
   - Чего ты от меня хочешь?! Чего ты хочешь от меня на сей раз?!
   - Мне одиноко и довольно мерзко. Позволь мне к тебе прикоснуться, Ими.
   - Что?
   - Дай мне коснуться тебя. Прямо сейчас.
  
   3 Церро, вечер, Сильвеарена
  
   Звёзды в этом странном мире непривычно далёкие. Неудивительно, что здесь по ночам творится столько преступлений - совершив злодеяние, можно легко скрыться в темноте...
   Тупичок среди гаражей в спальном районе города был пуст. И было темно. Свет электрических фонарей не мог рассеять мрак, а резкий луч фар милицейской машины только подчёркивал черноту ночи.
   Он с упоением избивал парня дубинкой. В сущности, ни в чём особенном парень виноват не был - просто ссал, где не положено, а когда он, как честный сотрудник милиции, подошёл к нему, оказал сопротивление. Воспротивился платить положенный штраф, да ещё вслух обвинил в лихоимстве. Хамство!
   Конечно, нужно его избить. К тому же это же всё равно всего лишь игра. Идиотский рефлектор.
   Начальник полиции Сильвеарены запустил код десинхронизации. Перед глазами поплыло: сознание неохотно покидало виртуальную реальность. Медленно сквозь черноту инопланетной ночи проступали стены знакомого кабинета. Придя в себя, начальник полиции с досадой провёл по лбу, оглянувшись: не видели ли подчинённые? В кабинете, кроме него, никого не было. И то хорошо: и без того эта ночка, скорее всего, станет началом конца его карьеры.
   Начальник полиции с силой швырнул меатрекер с записью игры на циновку перед собой. Он жалел, что эта штука сделана из сверхпрочного нанопластика и не может разбиться при подобном обращении.
   Штука была конфискована у задержанного эрендерского моряка, единственного оставшегося в живых участника кошмара, случившегося в таверне "Морская Жемчужина". Только что этот парень прошёл допрос на меаграфе. Допрос показал, что задержанный и его мёртвые приятели были увлечены рефлекторной игрой "Инферно" настолько, что все их воспоминания, доступные меаграфии, содержат образы из этой игры в равной доле с образами из реальной жизни.
   Начальник полиции обхватил голову руками и сидел так какое-то время.
   - Ваше превосходительство, - нарушил тишину кабинета голос вошедшего помощника. - Монсеньор губернатор изволит срочно говорить с вами.
   - Я сейчас же подъеду в резиденцию, - начальник полиции поднял тяжёлый взгляд. - Сообщите об этом.
   - В этом нет необходимости, ваше превосходительство, - потупился помощник. - Монсеньор здесь.
   - Я получил результаты допроса. - Никогда ещё начальнику полиции не доводилось видеть обычно спокойного губернатора в таком состоянии. - И я отправил их в Анвер. Император поднят с постели. Совет Содружества уже направил ноту Империи. А я хочу знать, какого хизза творится в Марке, генерал!
   Начальник полиции Сильвеарены замер. Знакомый, понятный ему мир рушился на глазах.
   - Почему эти эрендерские молодчики, зачумлённые этой эрендерской ересью, шлялись по тавернам Сильвеарены - а рядом не было ни одного Неприметного? И ни одного полицейского?!
   - Монсеньор, вся Неприметная Стража и вся полиция заняты расследованием дела с делитером.
   - Почему экипаж эрендерского корабля не прошёл надлежащий контроль?
   - Монсеньор, контроль был. Ситуация оказалась внештатной. Виновные действовали в состоянии сознания, искажённого информационной болезнью, - повторил он очевидный факт.
   - Я в курсе, - раздражённо бросил губернатор. - И мне интересно знать, почему опасная, немеаэкологичная программа попала в поле Ламби.
   Начальник полиции Сильвеарены беспомощно сжимал в руке конфискованный эрендерский пистолет.
   - Монсеньор, ментальная безопасность Марки - это юрисдикция Неприметной Стражи. Распоряжение о запрете программ на ввоз и дополнительном досмотре должен был дать мастер Гоода... Покойный, - вымученно добавил начальник полиции и ощутил, как всё, что он считал своей жизнью, утекает между пальцев - именно туда, где теперь помянутый Гоода.
   - Гоода! Неприметные! У вас все виноваты кроме вас самих. Как вы думаете, что вы должны были сделать, вместо того чтобы надеяться на Гооду?!
   Начальник полиции окаменел.
   - Возможно, вы не в курсе, почему Ламбитская Марка имеет статус территории на особом положении? - продолжал распаляться губернатор. - Может быть, вам неизвестно, что Астраана - это не Эрендер, что между двумя континентами имеется принципиальное различие? Вы не знаете, что Астраана - это вотчина наших Соседей, земля, где мы живём бок о бок с цивилизациями Третьей и Четвёртой ступеней эволюции? И что если тупые эрендерцы, до сих пор не вышедшие из состояния животных, ведут себя так, словно они одиноки во Вселенной, то каждый ламбит - каждый ламбит должен стоять на страже мира между Расами, как пограничник, стоящий на рубеже цивилизаций, каковым рубежом Ламби испокон веку и является!
   Начальник полиции молчал. Губернатор был прав. Но он, начальник полиции Сильвеарены, родился, вырос и отслужил всю жизнь в мирное и спокойное время. Он привык знать, что за его спиной, где-то наверху, на высоком утёсе Мыса Ветров, высятся неусыпные башни форта Гира Моона. Всё под контролем...
   - Монсеньор, мы всегда принимали все меры для того, чтобы между людьми и двинэа не возникало разногласий. Это было нелегко, учитывая, что многие из двинэа предпочитают жить среди людей, при этом их менталитет и логика далеки от того, чтобы соответствовать нашим законам и нормам. В частности, это в особенности касалось убитого капитана...
   - Не "убитого капитана", генерал!!! - Губернатор окончательно потерял самообладание. - Роуиэраору, о котором идёт речь, не просто какой- нибудь "убитый капитан"! Он - убитый двинэа, вы это понимаете?! ДВИНЭА!!! И не просто двинэа, если уж на то пошло! Двинэа Роуиэраору являлся каладэ одной из высших степеней Синего! И мне бы очень хотелось знать, почему такие подробности не были известны вашим людям и не учитывались ими в работе!!!
   Губернатор был красен, его глаза вылезли из орбит. Он готов был рвать на себе волосы.
   - Это мы называем двинэа каладскими неприкасаемыми. Да, им запрещено (или как у них там это называется) жить в их городе. Но это не значит, что они относятся к ним с таким же презрением и отчуждением, как это принято у людей! До того, как этот двинэа был отвержен от Совершенства, он был близким другом самого Лиэсе Моора!!! Святые лики Владычицы и сакримов, генерал, вы хоть понимаете, ЧТО это значит?!!!
   Начальник полиции вдохнул и выдохнул.
   - Труп этого двинэа будет стоить всей Империи такую цену, которая и не снилась человечеству! Вы в отставке, генерал. Вы уволены!!!
  
   Ночь с 3 на 4 Церро Анвер, Вельмедерский дворец
  
   - Выводите всех, Сэйрас! Немедленно!
   Ашшими не нуждался в подстёгиваниях. Он уже произносил истинное имя целителя.
   Шэйллхэ пришёл в себя, с трудом пытаясь совладать с дурнотой: бывший глава Ордена не церемонился, выдёргивая его из другой реальности, и от резкого перехода сильно мутило.
   - Мы должны вытащить их, - целитель обеими руками сжал бесчувственную ладонь Аэнгрина. В лице музыканта не было ни кровинки. - Они оба ушли слишком глубоко.
   - Выводи срочно, - кивнул Ашшими. В свете свечей морщины, прорезавшие его лицо, обозначились сильнее. - У нас чрезвычайное положение.
   - Энжи, - тихо позвал Шэйллхэ. Метка на его ладони соприкасалась с такой же на ладони музыканта - та сейчас не лучилась энергией, но ещё миг, ещё одно слово - одно истинное слово - и она отзовётся на братское прикосновение, вырывая его сознание из Инферно...
   Магистр Альвэ впился взглядом в бледное лицо парня. Вмешиваться нельзя. Энжи провалился слишком глубоко, чтобы кто-то другой, кроме запутанного с ним Шэйллхэ, смог вывести его безопасно.
   - Энжи, вернись. Аэнг...
   Но голос сорвался на полуслове. От лица Шэйллхэ отхлынула кровь, он пошатнулся и, выпустив ладонь брата, схватился обеими руками за сердце. Рука пребывающего в трансе Аэнгрина безвольно повисла.
   - Шэлле! - Ашшими молниеносным движением подхватил падающего Шэйллхэ. - Шэлле, что с тобой? Звезды ради, что с ним?!
   Он стиснул руки целителя, разрывая контакт с магистром Альвэ. Лицо того, обычно непроницаемое, выражало смятение.
   - Я знаю, что с ним, - прошептал он, глядя в безжизненное лицо Шэйллхэ. - Мёрэйн при смерти.
  
   3 Церро, вечер, Сильвеарена
  
   Мёрэйн не помнил, как в сопровождении полицейских, постояльцев и зевак вышел из таверны, как дошёл до возвышающейся над пирсами гавани резиденции полиции. Это была безумная ночь, которую запомнит вся Сильвеарена. Никогда ещё в этом городе не звучали выстрелы. Никогда не носились по улицам огни факелов, никогда не раздавались тревожные крики... Он не слышал Меа, но знал: сейчас, в эту ночь, смятение царит не только здесь. Не спит Император в далёком Анвере. Экстренно созван государственный чрезвычайный Совет Империи. Подняты на ноги агенты службы безопасности, министры и дипломаты. Нарушен покой высокого Хоурэари-Но. Окаменело лицо Лиэсе Моора, и госпожа Имааро нервно сжимает длинные пальцы птер. Ропот несётся по селениям и штрекам Фёроэна. В Тени идут переговоры фракций, и летят, летят по ТРИПу сообщения, письма, конференции... Начинается война. Что по сравнению с этим его боль? Что по сравнению с этим жизнь вообще?..
   Он не слышал, как отворилась дверь, и в допросную вошёл бывший начальник полиции Сильвеарены, бледный, как полотно, сжимающий в руке эрендерский пистолет.
   Если бы Мёрэйн мог в эту минуту видеть через Меа - он бы успел опередить выстрел. Но он был в Мелеке - в плену у материального тела. Он успел только повернуться вполоборота.
   Грохот разорвал воздух. Пуля разорвала висок. Боль разорвала сознание.
   - Ты не должен был допустить! - прошипел бывший начальник полиции. - Ты не должен был этого допустить!
  
   Москва, время местное
  
   Евгений быстро шёл, почти бежал узкими переулками. Он уже потерял им счёт, минуя пересечения с улочками побольше и ныряя в новые, ещё более мрачные и отвратительные, - он старался держаться в одном направлении: вниз, к реке.
   Что он делает здесь? Зачем помогает этой странной девчонке?
   Может быть, потому что он слишком одинок? А в ней ему привиделось нечто родственное.
   Родственное... Это всё его странные сны. Во снах ему снился далёкий, странный город над огромной рекой. Над Великой рекой - мощной, широкой, не то что в реальности. Тот город раскинулся по берегам и островам - дворцы, мосты, площади... Дивной красоты соборы - без золотых куполов, но с узорными величавыми шпилями, с цветными витражами, с текучими звуками органа... Таких нет здесь, в обычной жизни. Таких вообще нет... Как и многого другого, что ему снилось. Во сне у него была большая и странная семья. И она... Она во сне была его сестрой.
   Но то лишь сны. Всего лишь сны. Реальность - она другая. И нет на самом деле никого, кто наблюдает за ним извне. Так, словно находится на Связи, где-то внутри твоего сознания, на периферии. Порой, до нынешнего момента, он чувствовал эту странную поддержку, и убеждал себя, что Связь, а с нею и Город над Рекой, и всё остальное - всё же есть. Но не было ли всё это просто игрой воображения, попыткой убедить себя в том, что он особенный? Не от этого мира?
   Он прислушался к себе. Попробовал услышать тот странный голос извне - дружеский, заботливый и не лишённый чувства юмора. Вот только что он будто звал его - и вдруг всё прервалось. Нет... Голос не отзывался. Внутри царила мёртвая тишина.
   Он был один. Совершенно один. И он больше не знал, куда идти и что делать.
   Над асфальтированными проезжими полосами горели подвесные жёлтые лампы, но они светили тускло, будто их свет не в силах пробиться сквозь царящую здесь густую субстанцию мрака. По обеим сторонам тянулись разномастные, но одинаково унылые дома, стоящие впритирку не только к узким тротуарам, но и друг к другу, и заборы каких-то особых владений, подземные гаражи, жуткие, уродливые здания безумной безвкусной архитектуры, с видеокамерами и охраной у подъездов... Рядом - безликие двери, лишённые номеров и табличек, ведущие в обветшалые подъезды... От всего этого смердит властью и тем хамским себялюбием, которое её обычно сопровождает. А ещё здесь смердит завистью. Ненавистью бедных к богатым, страхом и стыдом... Здесь воняет. Невыносимо.
   - Молодой человек! - резкий, надтреснутый голос пожилой женщины в демисезонном пальто и жёстких полуботинках, тридцать лет назад вышедших из моды, заставляет его отшатнуться. Старуха идёт ему навстречу по узкому тротуару.
   - Молодой человек! Не ходи туда, не надо. - Она схватила его за плечо костлявыми пальцами, задержав.
   - Не надо, не надо, не надо, - затараторила она очень быстро и вдруг приблизила лицо к его уху: - он не просто убивал, понимаешь? Он их съедал. Съедал. Готовил и употреблял в пищу. Что может заставить человека сделать это, а? Нет! - Внезапно её голос сорвался и она разразилась рыданиями. Её затрясло. Его затрясло вместе с ней: от неё несло ужасом и какой-то бесстыдной, омерзительной тайной, чем-то таким, что возбуждает нездоровое, болезненное любопытство, удовлетворив которое пожалеешь о том, что интересовался этим, попытаешься забыть - но не сможешь.
   - Не ходи туда, - вдруг взвыла она надрывно. - Не ходи, не ходи, не ходи!!! С тобой будет то же самое.
   Её глаза были широко раскрыты и пусты. Абсолютно безумны.
   Он вырвался и бросился бежать, не оглядываясь. Он бежал по уходящей куда-то вниз тёмной улице, а перед глазами стоял образ старухи: седые растрёпанные волосы, впалые щёки и эти ужасные безумные глаза...
  

***

  
   Скорее.
   Эрмина бежала по тёмным переулкам, не глядя по сторонам. Скорее. Как далеко смог уйти Гром? Во всех предыдущих случаях, когда он уходил от неё, она просто вписывала в рефлектор другое своё Отражение, наиболее подходящее по ситуации. И с каждым разом делать это было всё сложнее. С каждым разом она всё глубже проваливалась в не свою реальность. Чем дольше находишься внутри, тем больше затягивает. А каждый новый реальностный "прыжок" отнимает кучу сил, и в итоге она непростительно растратилась... В личность байкерши Нины она ушла совсем... И потерялась бы, если бы не Энжи.
   Вдвоём сопротивляться информационной матрице легче. Они поддерживают друг в друге связь с изначальным миром, они служат друг для друга подтверждением истинности этой связи.
   Но время работает против них. Каждый миг в этом кривом зеркале ломает их психику. Особенно Энжи. Специализация Аэнгрина - Служение через искусство. Любой артист гипервосприимчив к информационной среде, а меарийская воля многократно усилила, возвела в абсолют артистические качества Энжи. Поэтому он чрезмерно восприимчив. Слишком сильно вживается в роль. Он не должен находиться здесь, тем более отдельно от неё. А она настолько потеряла контроль над ситуацией, что позволила им разъединиться. Теперь Энжи необходимо найти, но прежде - найти Грома.
   Скорее.
   Она запыхалась, и ей пришлось перейти на шаг, петляя в лабиринте тёмных переулков. Вдоль тянулись стволы деревьев с обрубками ветвей - чудовищное зрелище, от которого в Эрмине вспыхнуло негодование. Если бы у неё было время, она приложила бы ладонь к каждому из этих несчастных деревьев, чтобы хоть как-то помочь, дать немного силы, утешить... Но времени нет. Ах, как ей захотелось войти в сны всех этих людей, придумавших кромсать деревья ради нужд города! Она заставила бы их переживать снова и снова, как им отпиливают руки и ноги!
   Стоп. Эрмина судорожно провела рукой по разгорячённому лицу. Откуда у неё такие злые, уродливые мысли?!..
   В следующем переулке впереди показался какой-то тип. Шёл он небыстро, и Эрмина скоро догнала его, намереваясь обойти. Он схватил её за руку и резко развернул к себе. Девушка едва не вскрикнула от боли и неожиданности.
   - А ведь красивая, - заявил незнакомец без всяких предисловий, глядя на Эрмину.
   - Отпусти, - рванулась девушка, но хватка прохожего была крепкой. Кажется, где-то, в другой реальности, она могла спокойно вырубить такого одним ударом, но... Сейчас всё было не так, не правильно. Незнакомец был слишком большим и сильным, а она - всего лишь хрупкой девушкой.
   - Вот ты мне скажи - зачем так одеваешься? - Мужчина потрепал свободной рукой отворот её "косухи". - Байкерша, что ли? Зачем тебе всё это?
   Эрмина молчала, опешив от такого неадекватного поведения.
   - Дурью всякой маешься, - продолжал незнакомец. - Вместо того, чтобы парня себе найти нормального, детей рожать...
   - Ты бы лучше за собой следил, - Эрмина вырвала руку.
   - Послушай, девочка, что я тебе скажу, - водянистые глаза незнакомца вперились, и она почувствовала, как где-то под грудью сжимается тугое кольцо страха. - Послушай. Идём со мной сейчас. Ты запуталась. Я могу дать тебе всё то, что ты ищешь. Прямо сегодня.
   - Слушай, отвяжись, а? - Эрмине было очень не по себе.
   - Тебе не нужен мужик, да? Так считаешь? Только вот это дерьмо всё и нужно, да? Я выбью у тебя из башки всю эту дурь. Идём со мной.
   - Нет.
   - Ну и проваливай! - Неожиданно лицо незнакомца исказилось такой злобой, что она отшатнулась в ужасе. - Проваливай к дьяволу! Вот увидишь, тебя изнасилуют какие-нибудь пьяные подонки! И тогда тебе будет гораздо больнее!
   Эрмина быстро шла прочь, не оглядываясь. Её трясло. Когда-то, где-то, в другой жизни, она умела гасить проклятия. Но это было в другой жизни... В этой - она лишь слабая девушка по имени Нина...
  
   3 Церро, Уаша-а-Фё, Теневой пояс
  
   Имааро протянула птеру. Она рада была бы не делать этого - но когда общаешься с кем-то на уровне Сэйда, очень сложно не делать именно того, чего по-настоящему хочешь, или говорить не то, что думаешь на самом деле.
   Он сжал её руку в своих, гладя холодными ладонями кожу, медленно поднимаясь по запястью, по предплечью к плечу. Коснулся шеи. Обнял, ощущая, как все её семь тел, от высшего до физического, содрогнулись от восторга при его прикосновении. Прильнул к её губам.
   - Что ты делаешь... - Подумала она.
   - Я хочу быть с тобой, Ими. Я не знаю, когда смогу коснуться тебя снова и смогу ли вообще. Быть может, сегодня ночью Империя падёт... Быть может, падёт Орден. Я молю, дай мне насладиться тобой, быть может, в последний раз!
   Его сэйдам слился с её сэйдамом. Её тело, забытое ею, металось на полу, извивалось бесконтрольно и беспорядочно, тщетно пытаясь выразить то, что ощущали другие, более тонкие составляющие её существа. Его тело подрагивало в карлуте его резиденции в Тени, выделенной ему посольством. Физические тела разделяла половина диаметра планеты, но они рефлекторно содрогались от экстаза близости, который в эту минуту испытывали их хозяева.
   Но ему было мало. Она болезненно рванулась во властных объятьях его воли, когда он начал проникать глубже. Она глухо, беспомощно забилась, сама не понимая, чего в этом больше - природного ужаса перед глубоким ментальным вторжением, боли или удовольствия.
   Когда вами овладевает менталист - это кошмарное переживание. Необходимо полностью, без остатка доверять другому существу, чтобы не испытывать боли, когда оно начинает просачиваться на глубинные уровни вашего сознания, овладевая самой вашей сутью, самой душой. Порой Имааро думала, что доверяет Альнаре настолько. Порой - нет. Она сама не знала. И ей было больно. И ей было сладко.
   - Зачем так глубоко? - Рвалась она. - Зачем? Я не хочу...
   - Да неужели? - Шептал его голос в её сознании, так глубоко, что его уже было трудно отличить от собственных мыслей. - Неужели ты правда этого не хочешь?
   Он просачивался в сердцевину её сознания - ти - через мельчайшие частицы её существа. И ещё глубже. И ещё выше. Он становился ею, входя в неё, как вирус. Она задыхалась, корчась в конвульсиях. На губах её физического тела выступила пена.
   - Я хочу тебя полностью, любимая, - прошептал он в ней. - Сегодня я ощущаю близость смерти как никогда, и потому сейчас я хочу тебя безраздельно, вплоть до верхних сфер.
   Она затихла: он овладел ей на пределе Проявленной сущности её души, и всё, что было ею, всё, что было её отдельной личностью, всё, что могло сопротивляться, биться, реагировать - растворилось в едином потоке, который стал ими двумя. Они парили среди звёзд, среди бесконечно рождающихся и умирающих галактик. Они ласкали друг друга так, как только могут ласкать друг друга боги или потоки звёздного света. Он был ею, а она была им, и она знала всё, что знал он, чувствовала то, что он чувствовал... Это длилось вечность.
   А потом вечность закончилась. Госпожа Имааро нашла себя на полу. Её тело содрогалось в спазмах множественного оргазма. Глупое тело. Оно пытается выразить через физические ощущения это. Но разве какое-нибудь физическое ощущение может сравниться с тем экстазом, который переживаешь там - на высших уровнях Текста?
   Придя в себя, она стряхнула сладкую, нежную истому только что пережитого. Вскочила. Бросилась к выходу. В реальном времени, пока длилась их "вечность", не прошло ни секунды. Она должна успеть. Ибо сейчас Тень выдвинет Империи обвинение в планетарном преступлении. Если дело о межрасовом убийстве будет рассматрив