Хохлов Сергей Олегович: другие произведения.

Капитал 2008

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Аудиокниги БОРИСА КРИГЕРА
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Капитал" номер два. Новые проблемы - новый "Капитал".

  Капитал 2008
  
  Хохлов С. О.
  
  Содержание
  
  Потребность периодической капитализации
  
  Власть против культуры
  Интеллектуальное наполнение общества
  Тень Матери Порядка
  
  Деконструкция Запада
  Потребность периодической деконструкции
  Запад и все, все, все
  Интеллектуализация v/s глобализация
  Минимальные требования, которым должно соответствовать общество для перехода к демократии
  Сдержанная мудрость Фрейда. Человек как средство
  Вопрос секс меньшинств как одна из проблем диалога Запада и России
  Фильм ужаса как феномен западной культуры
  Русская всемирная идея
  
  Углубление в теорию
  Уровень соотношения добра и зла как параметр, производный от уровня интеллектуальной наполненности
  Критика концепции ограниченности знания
  Современное состояние сферы научного образования и ее возможные перспективы
  
  Очертания нового общества
  Технобиосферные поселения
  Статусное общество
  
  Заключение
  
  
  Потребность периодической капитализации
  
  "Капитал" Маркса в наши дни предан анафеме и забвению (кто полагает иначе - пусть попробует найти его в книжных магазинах). И есть за что - именно она, эта книга, обусловила события двадцатого века. Она придала направленность истории, она создала пролетариат, дав ему самосознание и понимание задач по изменению общества. Ненависть власти и тех, кто устроился в ее тени, - высшая награда для такой книги.
  Но двадцатый век прошел вместе со своими проблемами. На их место пришли новые проблемы, новые вопросы, новые кризисы. Те же, что находятся у руля власти, предпочитают жить проблемами минувшего века. В этом плане они подобны тому герою детского мегаэпоса "Ералаш", что предпочел остаться на второй год, мотивировав свое решение фразой: "зато здесь я все знаю". Побуждения юного оболтуса из юмористической короткометражки вполне подобны желаниям "элит" как-нибудь исхитриться да и достичь вдруг финального спокойствия Конца Истории. Правда, в отличие от второгодника из "Ералаша", политикам их попытка заморозить историю почти удалась. Впрочем, пожалуй, даже что и совсем удалась. Они нынче лучшие ученики, поскольку заранее знают все ответы. Или думают, что знают. Потому как хоть Конец Истории ими успешно устроен, но проблемы в обществе появляться и накапливаться не перестали. Решать их рано или поздно придется и тогда заодно придется признать, что "конец тот еще не конец", а всего лишь очередной Застой.
  Хорошим тоном стало говорить об "ошибках" Маркса, о том, что "Капитал" оказался "неверен", что его прогнозы не сбылись, что Маркс не учел того и просмотрел это. Но вся эта массированная атака мосек - либо безграмотная ерунда, либо грамотная пропаганда - "Капитал" выполнил свою миссию на двести процентов. Он дал народам хлеб. Требовать от него большего - примерно то же, что требовать от автобуса, что подвез пассажиров к трапу самолета, заодно уж и полететь вместо него. Во время написания "Капитала" перед обществом стояли одни проблемы, теперь - другие. И другие они в наше время только потому, что те прежние проблемы сняты, а сняты они именно в силу того, что их в свое время сформулировал Маркс. Ведь нельзя решить проблему, не имея о ней представления, нельзя решить задачу, не сформулировав ее условия.
  Сейчас на дворе иные проблемы. Тела оказались накормлены, пришло время подумать о душах. Старый "Капитал" выполнил свою миссию, настала пора подумать о новом. Новое время - новый "Капитал".
  Перед обществом стоят проблемы, которые надо решать. Для этого их надо осознать, их надо сформулировать. Необходимо также найти ту социальную движущую силу, которая окажется способна действовать в плане их решения. Та сила, что играла роль социального двигателя в эру Маркса, - пролетариат, в наше время утратила свое значение. Он исполнил свою роль в улучшении общества, завершил свою миссию, и, получив свои ордена и пряники, перестал в настоящее время быть носителем обновленческого потенциала. Пришло время поисков нового социально дееспособного и социально-находящегося-в-сознании (да простят меня за эту псевдоюридическую формулировку) класса, что подобно пролетариату прошлого века, будет способен осознать свою ответственность за общество и взять на себя тяготы подвига по исправлению его недостатков.
  Вот поэтому речь идет о новой "капитализации" общества. О потребности в появлении нового "Капитала". Более того - о долге интеллектуалов выдавать на гора новый "Капитал" периодически - согласно потребностям каждой новой эпохи.
  Перед вами попытка такой новой капитализации.
  Какова цель этой книги?
  Представить проект нового общества, которое будет более человечным.
  Как возможно достижение этой цели?
  Для этого необходимо дать людям возможность глубины, а обществу - настоящую культуру.
  С помощью чего это возможно?
  Для этого предполагается использовать науку.
  Керр пишет: "Старая классовая борьба умирает, нарождается новая кастовая борьба. На смену фабрике как арене социальной борьбы приходит университетский городок. Рабочие стали более консервативными, а их организации все более становятся частью истеблишмента. Тем временем возникает растущая по числу и влиянию новая каста исследователей и связанных с ними интеллектуалов, которая еще время от времени впадает в радикализм. Столетие назад великой социальной проблемой было приспособление общества к интересам нового рабочего класса, сегодня общество приходится приспосабливать к интересам новой интеллектуальной касты"
  Главная сила современного общества это наука, но она, эта главная сила современности, неустанно улучшающая наш мир, являясь полностью подчиненной и зависимой, социально никак значимо не проявляет себя. Парадоксальным образом сила, которая движет современный мир - неорганизованна и неосознанна. Парадоксальным образом знание, вырабатываемое ей, оказывается применимым лишь через посредство невежественного слоя так называемых профессиональных политиков. Ученые отделены от мира прокладкой "элит" и, пусть и опосредованным образом, но оказываются в штате прислуги сильных мира сего наряду с горничными, официантами и прочими услужливыми личностями.
  Ученые потенциально самый активный и значимый класс современного общества.
  Я применил древний термин "класс", который в наше время никем не занят, на который никто не претендует. Сейчас есть лишь один "ужасный класс серых крыс" так называемого "среднего класса". Для того, чтобы люди науки превратились в класс, образовали исторического актора, им не хватает малого - понимания общности интересов, целей и возможностей.
  Может ли быть изменено это положение? На этот вопрос призван попытаться ответить данный текст. Прежде всего, надо понять, для чего нужна эта сила, какова ее цель, в чем сущность науки и что она потенциально способна дать обществу помимо облегчения обывательского существования.
  Перед вами текст о новом обществе, культуре и науке.
  В заключение - пара слов о "тактико-технических характеристиках". Книга более близка к эссе, хотя автор колебался между этим жанром и более научным вариантом с указанием библиографии и приведением текста к более единообразному и наукообразному виду. Однако в силу ряда причин в итоге был выбран жанр более свободного изложения, в результате чего, к примеру, части несколько отличаются друг от друга, имеет место некоторая хаотичность, несогласованность изложения, и т. п. Заранее прошу прощения у читателя за неудобство, которое может быть этим доставлено.
  
  
  
  Власть против культуры
  
  Интеллектуальное наполнение общества
  
  
  Страна Без Философии
  
  Для начала миф:
  Некогда, давным-давно, в одной стране собрали всех философов на корабль и отправили их в чужедальние края. Избавившись от философов с их никому не нужными умствованиями, власть с энтузиазмом взялась за социальные эксперименты. И никто ей не мешал, не возмущал душевный покой правителей и не вносил смуту в души граждан. И жили они - народ и власть душа в душу, и все у нее шло хорошо - и новый тип человека почти удался, и порядок навели такой, что весь мир диву давался, и промышленность построили, и в космос человека отправили. В общем этот текст о том, как зажили в той Стране Без Философии. И не только в ней.
  Итак, философия в той стране была элиминирована. Что же получилось в результате?
  Нельзя сказать, чтобы подобных попыток не предпринималось ранее и что то, что было сделано властями Страны Без Философии, было чем-то совсем уж новым. Потребность такая была всегда. Как писал Лосев:
  "Никакой режим не терпит, чтобы его до конца понимали и продумывали"
  Поэтому были и раньше такие попытки, и были они в той или иной мере успешны, представляя собой нечто вроде бунта незрелого мышления против непонятного ему мышления более серьезного, более взрослого, - попытки избавиться от ума, от которого, как считается, бывают горе и всяческие страдания. Однако то что было сделано властями Страны Без Философии было наиболее решительным и наиболее успешным разрывом с интеллектом.
  Почему бы и не попробовать жить без ума? Глупому человеку все в радость - дом горит, а он улыбается. Но жизнь раньше или позже вторгается со всей своей грубой материальностью в любое искусственно упрощенное мировосприятие, поэтому вдоволь наулыбавшись, глупец через некоторое время осознает, что ему холодно. На пепелище приходит отрезвление. Незрелость мышления влечет неспособность адекватно соответствовать реальности, чего та не прощает никогда.
  Проблема использования интеллекта "в мирных целях", т.е. без угрозы для стабильности общества (понимаемой "элитами", прежде всего, как стабильность власти) - это главная проблема во все времена. Всегда философов высылали и уничтожали, пытались запугать или купить, во все времена власть пыталась держать под контролем интеллект, мораль и культуру, не в силах ни отказаться от них полностью, ни допустить их свободного (а следовательно с точки зрения власти - бесконтрольного) роста.
  Рассмотрим вопрос отношения власти и интеллекта в обществе, подойдя к нему с точки зрения оценки количества интеллекта в обществе, степени его интеллектуального наполнения.
  
  
  Количество интеллекта в обществе
  
  Востребованное количество интеллекта в пределах каждого общества является определенной конечной величиной. Можно заставить человека с вузовским дипломом работать грузчиком или сторожем; в официанты, к примеру, в последнее время, как утверждают некоторые авторы, появилась мода брать искусствоведов, однако в этих и других подобных случаях используемые не по назначению человеческие способности оказываются бездарно разбазариваемыми. Определимся с тем, что человек только тогда использует свой потенциал, когда он находится на своем месте.
  Определимся и с тем, что количество "мест" в каждом обществе ограничено, и их набор достаточно строго фиксирован.
  Исходя из этих посылок, примем в рассматриваемом гипотетическом обществе средний востребованный интеллект "рабочего" равным единице, "специалиста" - 10, "ученого" - 100, "профессора" - 1000, "академика" - 10000 единиц. (Предложенная мной схема в высшей степени условна - в реальности разница между этими заявленными гипотетическими "ступенями" оказывается сглажена различными "промежуточными" профессиями, и реальная пирамида будет больше похожа не на зиккурат, а на кучу песка. Однако для иллюстрации описываемого принципа достаточно приведенной в примере степени схематичности. Названия ступеней я поставил в кавычки, чтобы подчеркнуть, что речь идет об условных понятиях. В дальнейшем они будут фигурировать без кавычек, что, конечно же, не снимает их условности)
  При этом еще раз позволю себе заострить внимание на том, что речь идет о востребованном интеллекте. Т. е. если, скажем, ученого поставят трудиться рабочим, востребованный, реально используемый в этом случае обществом, интеллект будет равен единице. Это, конечно же, отнюдь не значит, что если мы поставим неподготовленного рабочего на место ученого, то его "единица" интеллекта каким-нибудь магическим образом вдруг возрастет от перемещения ее в научное окружение. "Игры на понижение" интеллекта оказываются гораздо более осуществимы, чем его повышение.
  Итак, если мы имеем в некоем обществе 10000 рабочих, 1000 специалистов, 100 ученых, 10 профессоров и 1 академика, то суммарный умственный потенциал данной системы составляет 50000 единиц. Если мы произведем в рамках данной системы (при том же количестве людей) умственного потенциала 100000 единиц, то сможем использовать только 50000 единиц. (При этом важный момент, что не все люди полностью соответствуют своему месту, даже соответствуя ему формально, что опять же уменьшает общую интеллектуализацию системы.) Таким образом, количество востребованного интеллекта оказывается в любом обществе ограниченным и в теории может быть выражено в удобной для сравнения числовой форме в виде некоей величины, которую мы можем назвать интеллектуальным наполнением данного общества. Эта величина позволяет нам сравнивать два общества по степени их современности, или оценить динамику развития/деградации какого-либо социума, сравнивая его умственные потенциалы в разные периоды времени.
  На первый взгляд, обществу гораздо проще нарастить количество рабочих, чем специалистов и ученых. Однако и увеличение количества обычных рабочих мест дело непростое, оно связано опять же с недостатком нужных специалистов, ученых и т.д. по всей пирамиде. Общество может быть "простым", обладая малым умственным потенциалом, но за счет подключения к другому обществу, которое "покроет" его своим умственным потенциалом. Со всеми вытекающими - т.е. при отношении руководитель - подчиненный. Но это немного другая тема, которая в данном тексте обсуждаться не будет.
  Исходя из всего вышесказанного, мы можем разделить общественные системы по интеллектуальному наполнению на следующие типы:
  - "недоразвитые", т.е. такие, где уровень интеллекта недостаточен;
  - "переразвитые", т.е. такие, где количество произведенного интеллекта превышает возможности системы по его использованию;
  - "дисгармоничные", т.е. такие, в которых общее количество интеллекта достаточно или превышает требуемую обществом норму, однако произведенные системой специалисты и ученые, а иногда даже и рабочие, в связи с перекосами в системе образования не соответствуют ее нуждам и не могут быть адаптированы к ним "без потерь";
  - "гармоничные", таковые не рассматриваются в связи с их современной невозможностью или их временной возможностью лишь в силу случайности.
  
  В мире до сих пор имеется большое количество систем первого типа, примером таковых могут служить "развивающиеся" страны, не производящие для своих нужд достаточное количество интеллекта, а также Западная Европа и США, практикующие масштабный его ввоз извне.
  Примером переразвитой системы может послужить СССР, в котором количество различных специалистов и ученых было столь велико, что их приходилось использовать порой весьма экзотическим образом (пример - отправка "на картошку" целых НИИ).
  Случай дисгармоничной системы у нас перед глазами - это современная Россия.
  Вполне понятно, что интеллектуальная недоразвитость общества представляет собой зло, хотя ряд обществ процветает и в этом случае, однако злом или добром является для общества его интеллектуальная "переразвитость"? Пример СССР показывает, что чрезмерное количество интеллекта в системе является опасным для ее устойчивости. Появляются недовольные, те, кому не "хватило места", одновременно с этим происходит дробление функций специалистов и ученых, их малая деловая загруженность. Специалисты и ученые начинают чувствовать невозможность настоящего творческого самовыражения.
  Из этого может быть сделан формально логичный вывод о пагубности интеллектуального перепроизводства.
  Система подготовки специалистов и ученых работала в СССР и поныне работает в нашей стране крайне неэффективно. Переслегин, к примеру, утверждает, что "лишь около пяти процентов выпускников советских/российских ВУЗов связывают свои жизненные устремления с полученной специальностью. То есть система высшего образования исправно накачивает людей знаниями, которые никогда не будут востребованы. С точки зрения интересов страны она работает вхолостую"
  Несбалансированность системы образования поминается, к примеру, и в официальном труде "Стратегический ответ России на вызовы нового века": "Численность студентов в вузах на 10 тыс. населения возросла со 178 в 1992 г. до 321 в 2001 г. вместе с тем реальность такова, что развал образовательного потенциала и образования в 90-е годы будет оказывать негативное влияние на социально-экономическую систему, по крайней мере, в течение всего первого этапа (до 2010 г.). Речь идет о таких явлениях 1990-х годов, как перепроизводство одних специалистов и недопроизводство других, массовый отток специалистов, ухудшение профессионально - квалификационной структуры работников, моральное старение знаний и др."
  Любой власти проще управлять людьми недалекими и лишних вопросов не задающими, поэтому понятно желание правительств всех времен и народов ограничивать как количество образованных людей, так и качество их образования. Однако для благополучия обществу необходима достаточная интеллектуальная наполненность, и, соответственно этому, без определенного количества интеллектуалов ему никак не обойтись.
  Таким образом, власть оказывается перед дилеммой - если в обществе мало интеллектуалов, оно деградирует, а если много - то налицо оказывается явление "перепроизводства интеллекта" и общество не может использовать избыток этого ресурса - "избыточные" интеллектуалы начинают использовать свой творческий потенциал неэффективно или во вред обществу (точнее, конечно же, во вред его властям), стихийно пытаясь перестроить общество под увеличившийся умственный потенциал.
  Каков выход из данной ситуации?
  Наше общество нуждается в подъеме на некую новую высоту. Оно должно качественно измениться. Движущей силой этого нового общества должно стать максимально эффективное использование интеллектуального ресурса.
  В рассмотренном выше случае с гипотетической общественной системой выходом будет являться ее постепенная трансформация. Она должна происходить следующим путем:
  - рабочие профессии должны получать все большее творческое наполнение, постепенно все более интеллектуализироваться;
  - со временем практически все рабочие профессии должны быть подняты до планки "специалиста";
  - соответственно, постепенно должны "смещаться" вверх и интеллектуальные составляющие прочих степеней. "Специалист" должен становиться все более "ученым" и т.д.
  
  В итоге для рассмотренной выше системы, в случае ее крайнего изменения в указанном направлении, мы могли бы получить следующий расклад:
  В этой системе теперь будет 10000 специалистов 1000 ученых, 100 профессоров, 10 академиков и 1-го, скажем так, "сверхакадемика". Суммарный интеллектуальный потенциал данной системы составил бы 500000 единиц.
  Что за общество мы получаем в результате этой интеллектуальной трансформации?
  Перед нами общество нового типа - тот общественный философский камень, который всеми так усиленно предсказывается и ожидается - "постиндустриальное общество".
  Что бы ни говорили теоретики, построить это самое постиндустриальное общество пока никому не удалось, причем вовсе не в силу неких великих трудностей этого предприятия, а в силу принципиальной неуправляемости такого общества для власти современного типа. "Новое общество" это то, о чем все слышали, но никто не видел, более того, то, чего никто никогда не увидит, доколе "старая гвардия" ведет нас в светлое будущее. Чем увереннее она держит руль, чем красивее ее риторика, тем яснее, что нас водят все по одним и тем же задворкам истории. Власти могут говорить о чем угодно, ставить сколь угодно великие цели, неважно, о чем они говорят - о светлом ли будущем, о коммунизме ли, что ждет за ближайшим историческим поворотом, о социальном ли о государстве, что словно "светлый град Иерусалим стоит вокруг нас, и ждет нас, и ждет нас", или об обществе равных возможностей. О чем бы они ни говорили, - важно не то, что говорят, но лишь то, кто говорит. Современная власть не может выполнить ничего из обещаемого, даже если бы она этого вдруг захотела, и не может захотеть ничего из обещаемого, даже если бы смогла выполнить. Но даже такие предположения утопичны, поскольку власть одновременно и не может создать ничего нового в силу своей интеллектуальной импотентности, и не хочет ничего нового в силу импотентности моральной.
  Что же нам удалось реально построить под руководством этих сусаниных истории?
  
  
  Россия как СверхЗапад
  
  Казалось бы - где мы и где демократия, но это противоречие представляет собой видимость. Мы строили по западным чертежам, под руководством и контролем западных социоинженеров, которые теперь в недоумении чешут затылки. А ничего удивительного нет - мы построили не просто копию Запада, как он есть, но построили Запад будущего, ту фазу, которая ждет его через несколько ударных капиталистических пятилеток. Так случается с автомашинами и домами, с утюгами и пылесосами, с чем угодно - когда несколько новых усовершенствований, добавленных там-сям к старой основе, в итоге серьезно видоизменяют модель. Западная модель внесенными при ее воспроизведении у нас поправками не была изменена кардинально, она как раз была лишь немного улучшена там-сям. И нечего пенять на нашу национальную неумелость или даже на нечеткость руководства с их стороны. Все было сделано как надо и результат вышел отменным. Они хорошо проектировали, а мы хорошо воплотили их проект. И в результате всего лишь довели западную модель общества до ее логического завершения. До абсурда. Мы пришли к абсурду, но он изначально был заложен в глубинном коде западного общества.
  Запад не узнает себя в нас. Меж тем "неча на зеркало пенять", это его, вовсе не ангельский, лик отразился в созданном у нас строе. Надо констатировать тот факт, что, взяв за основу Запад, с его ценностями и священными устоями, мы начали строить свой новый дом на гнилом фундаменте - западные ценности оказались вовсе не так уж ценны, а священные устои вовсе не так священны.
  Итак, что там у нас с демократией? И кто говорит там, на Западе, будто бы у нас махровый тоталитаризм? Ну почему махровый? Ну почему тоталитаризм? Очень все даже цивильненько и оппозиция есть - вон какой выбор, все как в европейских магазинах - помните, как с придыханием нам сообщали про "50 сортов колбасы"? Вот она - политическая колбаса на политических витринах во всех видах. Не беда, что начинка одна, зато от обертки в глазах рябит.
  Весь мир идет к однопартийности. И мы просто оказались во главе тенденции. Вместе с благополучной и также построенной в свое время (тоже не так давно, кстати) по западным чертежам Японией.
  Что же до демократии, как таковой, то наши "элиты" сделали великое открытие, что ее, демократию, можно превосходно совместить с однопартийностью, так что при этом она нигде оказывается не нарушена. Политическая жизнь кипит, люди голосуют, рейтинги правителей ломают потолки - что еще надо? Наши власти поняли, что если правильно к ней подойти, демократия вовсе не опасна. Это столь же удобная оболочка для власти, как и все прочие... при одном лишь, правда, условии.
  Это условие простое - главное надо держать в узде интеллектуалов, а стадо пойдет туда, куда ему укажут. Поэтому для демократии новейшего типа - управляемой демократии - нужно стадо. Власть без колебаний оказалась готова пойти на это.
  Суть такого строя в манипуляции демократическими институтами в пользу власть имущих групп. Другое дело, что в результативности этих манипуляций мы ушли дальше всех, доведя ее до абсурдной абсолютности.
  Лозунг "важно не кто как голосует, а кто как считает" это лозунг авторитаризма, не боящегося идти на откровенный подлог и запугивание. В наше время действуют более тонко - подрезая действительную оппозицию на корню, подсовывая народу симулякры "псевдооппозиции", формируя "общественное мнение" за счет тех, кто оказывается податлив, и маргинализируя неподатливую часть.
  В результате этого великого похода власть зашла в тупик, но осознать этого она уже не может, поскольку интеллектуалы, которые могли бы ей что-то подсказать, оказались с властью никоим образом не связаны.
  
  
  "Элита"
  
  Итак, наша власть - это власть западная. История в очередной раз повторяется. Как при Петре - "элита", верха, - это уже вполне западные люди, а "черный люд" никак не определится.
  Впрочем, и сама власть никак ему в этом не помогает. Ее политика сейчас вновь выстраивается от знакомой печки - "кругом враги", плохой Запад нас злобно гнетет. И хотя наша власть сейчас более Запад, чем сам Запад, и более Америка, чем сама Америка, но перед своим народом она пытается выставлять себя защитником традиций и страдалицей за народ. При этом "элита" держит свои богатства (которые на самом деле, само собой, уворованные) в западных банках, отдыхает, учится и лечится там, на Западе, туда же отправляет своих женщин рожать детей, что станут со временем нашими новыми господами. Рейтинг власти меж тем растет. В основном за счет антизападной риторики.
  Хороший вопрос, кстати, зачем вообще нужен рейтинг? Почему власти так важна эта кажимость хороших отношений с народом? Почему она так боится голого насилия (в последнее время, правда, все меньше), почему предпочитает обман? Ведь народу нечем ответить, он полностью беззащитен и дезорганизован? Чего боится власть?
  На мой взгляд, власть боится, что над ней станут смеяться.
  Они хотят, чтобы их воспринимали серьезно. Пыжатся, надувают щеки, пародируют и подражают. Вот даже "Белый Дом" свой завели сгоряча. Теперь в моду вошло подражание советским временам (глядишь скоро "Белый Дом" в "Ставку" переименуют). Но при этом наши верха забывают, что "история повторяется дважды" и любое подражательство, любая попытка повторить чужой путь, избегая тягот собственного творческого напряжения, приводит к фарсу. Чем старательнее эти господа играют в "реал политик", чем серьезнее их физиономии, тем меньше доверия к той деятельности, что совершается за этим фасадом. Помните как там у Мюнхгаузена: "все глупости в мире делались с серьезным выражением лица".
  "Рейтинг - политический аналог рыночной капитализации" пишет Делягин. И вот рейтинги раздуваются до небес. Но как ни раздувай рейтинг Билану, это не сделает его Шаляпиным, а рейтинг Путина/Медведева неспособен превратить в Жанну дАрк ни того ни другого.
  Наше общество это парад симулякров. Это большое сплошное "псевдо", огромная потемкинская деревня. У нас не демократия, а псевдодемократия, у нас не диктатор, а "псевдодиктатор", у нас не авторитаризм, а псевдоавторитаризм. Есть у нас, правда, олигархи, но и те какие-то квелые (о них речь еще пойдет дальше).
  Вот и с властью у нас плохо. Беда в том, что властная пирамида перевернулась.
  Согласно принципу паноптизации, для современных технологий управления неважно к кому "идут нити", кто сидит в центральной комнате паноптикума. В результате стало возможным избавиться практически от всех критериев, которым раньше должны были соответствовать властные кадры. В связи с этим произошла интересная мутация власти.
  Слабая власть простраивает под себя своих подчиненных. Каждый начальник хочет видеть своего заместителя более глупым, чем он сам. А тот - своего подчиненного. В результате, конечно же, вовсе не получается картины властной пирамиды, когда наверху сидит самый умный, а внизу с каждой ступенью - народец все попроще и попроще. Наоборот. Сорокинские "вертикальные лифты" открылись для глупцов и подхалимов. Раз все равно, кто во власти, раз никаких требований к носителям властных функций не предъявляется, то повсюду - от частных фирм, до верхов государства стали процветать "кумовство" и "блат", устройство по знакомству или по родству - нынче это все именуется - "социальный капитал". Если у бездарности есть родственник директор, который может устроить его в свою фирму каким-нибудь начальником отдела, то мы говорим, что такой человек реализовал свой социальный капитал. Заметим, что чем больше такого социального капитала "реализуется" в обществе, тем больше дурней оказывается при власти. В результате в нашем обществе механизмы, обеспечивающие приток свежей интеллектуальной крови к общественному мозгу, перестали работать. Лифты забились.
  Мы получили такое управление, с которым сложно выжить. Причем на всех уровнях. Мы стали обществом - динозавром, существующим на инстинктах. Динозавру отгрызают хвост, а он все щиплет травку.
  Вспомним, каковы были ассоциации со словом "начальник" раньше - умный, целеустремленный человек, прошедший серьезную жизненную школу и преодолевший определенные испытания. Что ассоциируется со словом "начальник" теперь? Родственник большей шишки, устроенный на "теплое местечко"? Зиц-председатель? Карьерист-стукач?
  Но разве только у нас проблемы с властью? Кругман, к примеру весьма красочно описывает свою встречу с тремястами наиболее богатыми людьми мира. Он пишет, что ожидал увидеть уверенных в себе, сытых волков, хозяев мира, вместо этого же встретил "чрезвычайно опасное стадо финансистов-овец".
  Однако утешение это, конечно, никакое. Если весь мир решил броситься с обрыва, то это вовсе не в облегчение для нас, бегущих к этому обрыву впереди всех.
  
  
  Массы и потоки глупости
  
  Помянув тех, кому "одиноко на вершинах власти", вспомним и о народе. О "массах" много, кто писал, клеймя их позором и бичуя. И инертны они и косны, и ту грязную пену, что рвется наверх, образуя собой быдлократию, они же и порождают. Другая точка зрения - это описания народных масс, как обманутых, преданных и беззащитных, как жертв "элиты", как страдающих "братьев наших меньших" (по разуму).
  В обеих точках зрения есть своя сермяжная (она же посконная) правда.
  В принципе, кара в виде идиотизма современной жизни заслужена нами за грехи наши. Интеллектуальные. Не удержали высокого уровня, на который замахнулись. Хотели быть самой читающей страной и захлебнулись в потоках бульварщины. Хотели быть великой спортивной страной и получили выморочное поколение. Строили светлый храм нового человека высоких моральных принципов, но храм этот нынче оккупирован торгашами.
  Джефферсон сказал в свое время:
  "Если кто-то думает, что цивилизованная нация может быть невежественной и свободной, то он ожидает того, чего никогда не было и никогда не будет"
  Мы стали невежественны - и потеряли свободу. А теперь теряем и цивилизованность.
  Почему так получилось? Где то место в плотине разума, откуда начался этот катастрофический потоп? Кто виновник разрушительного импульса?
  Виновник катастрофы, постигшей нас - наша власть, а место, откуда пошла первая угрожающая трещина - это тот момент, когда корабль с философами отошел от берега. Тогда мы попрощались с нашим разумом. И все прочие события лентой раскручиваются именно отсюда. Власть, не имея возможности опереться на разум, после того как она столь решительным актом от него отказалась, со временем, когда иссякли остатки былого культурного уровня, все больше стала клониться в сторону Запада. И даже вражда не стала препятствием. Когда нет своего ума, волей неволей приходится черпать его хоть и у врага.
  Вершина той интеллектуальной пирамиды, о которой говорилось во второй главе, оказалась отсечена. И вся пирамида со временем начала осыпаться и заваливаться, пока не превратилась в хаотичную кучу. Общество, подобно живому организму, оказалось неспособно жить без головы.
  Власть, не имея возможности пользоваться собственными источниками идей, стала заимствовать их у Запада. Заимствовать приходилось все больше и больше, пока власть не превратила нашу страну в дубль Запада, в пародию на него.. На этом Западе-2 все было почти также как на первом, только хуже. Впрочем, копия никогда не бывает лучше оригинала.
  Единичные прорывы народного гения некоторое время держали эту странную систему на плаву. Но власть продолжала свою политику искоренения излишнего, по ее мнению, интеллекта. Ею последовательно убивалось всякое шевеление мысли.
  Нельзя сказать, будто это было исключительно лишь нашим явлением. На Западе протекали параллельные процессы, хотя и при определенной разнице в целях и средствах. Делез и Гватари, к примеру, говоря "о влиянии антипроизводства на производство" (цель которого "внести нехватку туда, где всегда был избыток... посредством поглощения избыточных ресурсов"), запускают достаточно интересную, на мой взгляд, идею о процессе оглупления, сопровождающем научную деятельность на Западе. Они пишут, что в современном обществе поток знаний дублируется эквивалентным ему "потоком глупости", который "также выполняет поглощение или реализацию" избыточного интеллектуального продукта.
  На Западе, который был вынужден во времена Холодной Войны усиленно развивать науку, были выработаны механизмы, позволяющие нейтрализовать вредные для тамошних властей последствия "интеллектуального перегрева" системы. Этот механизм выразился в запуске встречного, по отношению к росту интеллектуального потенциала общества потока глупости. Т.е. Запад также пошел по пути оглупления своих масс.
  Это не может служить каким-либо утешением. То, что Запад дрейфует в одном с нами направлении, имеет естественное объяснение - это проявление одного характера власти у нас и у них. Власть пытается удержать общественную систему в равновесии не глядя на цену, - такова ее природа. В данном случае власть готова сохранять равновесное состояние системы ценой ее оглупления.
  Власти привычно играют свои игры, народ привычно безмолвствует. Конечно, можно прокомментировать это отсутствие реакции и так, как это сделал в свое время Шпет: "Народ просто молчал - может быть, потому, что ему нечего было сказать", но власть, которая, казалось бы, должна свыкнуться с этим вековым игнором, заметно нервничает. Почему?
  Власть боится "оранжевения" народа. Власть боится, что столь управляемым народом так же легко, как это делает она, сможет начать управлять и кто-то другой. Власть дергается от того, что на ее действия нет реакции и провоцирует эти реакции сама. Нет оппозиции - она создает псевдооппозиции, чтобы "духом окрепнуть в борьбе". Нет угроз - она фабрикует их. Нет политических событий - она раздувает из политических мух политических слонов.
  Ей все время мерещится за спокойствием народных глубин некое шевеление. Она прекрасно понимает свою неправоту. Она готова бороться за свои "привилегии". Но народ равнодушно взирает на власть как на не касающийся его балаган.
  Жить становится хуже и скучнее, народ спивается и вымирает. Но ужимки власти при этом воспринимаются во глубине народной души разве что как средство от скуки. Власть от народа бесконечна далека - она живет в ирреальном пространстве, расположенном за стеклом волшебного телеящика. Она абсолютно лишена телесности, а действия ее воспринимаются, как внешняя, космических масштабов катастрофа, с причинами которой бороться не больше смысла, чем с затуханием Солнца в далеком будущем.
  Наша власть боится того, что раньше или позже это состояние закончится.
  Во власти существуют разные настроения по отношению к народу. Есть и сочуственно-утилитарное отношение, но преобладает либеральная ненависть. Либералы никогда не скрывали недовольства народом. Народ их не устраивает, он слишком инертен, позволяет (хоть и пассивно) сопротивляться их утопическим экспериментам, сочиняет анекдоты про власть и пьет. По мнению таких "либералов" народ надо заменить на более послушных, менее склонных к меланхолии и рефлексии, на более "атомизированных". Либералам вообще не нужен народ, они бы не прочь видеть на его месте андроидов или дрессированных обезьян.
  Либералы потихоньку и разными путями проводят процесс замены народа и его изменения. Потихоньку, полегоньку. Массы же безмолвствуют, но безмолвие их действительно становится все более непонятным и оттого кажется властям все более угрожающим.
  Задачей власти оказывается соблюдение тонкого баланса - не дать массам организоваться во что-то вроде реального гражданского общества и при этом не дать подконтрольным ей структурам псевдогражданского общества совсем распасться. Она должна не дать умереть гражданскому обществу и при этом не позволить ему жить.
  Обычно массы представляются как некие аморфные образования, но являются ли они таковыми? Порождение массами неких действий и решений для современной науки представляет собой неподконтрольный и научно не фиксируемый "скачок" вроде зарождения жизни из "первичного бульона". Как так - хаос и вдруг порождает некий порядок? Непорядок.
  Массы безмолвствуют, но их безмолвие не лишено заряда. Массы бездействуют, но их бездействие не лишено направленности. Массы ускользают от власти, они уходят из ее ловушек, словно вода сквозь сито. Вроде бы власть полностью контролирует ситуацию, но тогда откуда этот тихий стихийный саботаж, эти улыбки за ее спиной, это пренебрежительное отношение к политике-бизнесу как грязному делу? Народ молчит, народ подчиняется, но в его глазах власть читает: "Вы сильны и могущественны, вы богаты и здоровы. Но вы нечисты". Как сказал классик: "это видимо что-то в крови", - все это где-то так глубоко, что власти ничего не остается как пытаться заменить народ, который хоть и молчит и подчиняется, но делает это не так как ей бы хотелось,- не от души.
  Как говорилось в пророческом фильме "Кин-дза-дза": "И улыбайтесь! Улыбайтесь!" Пришло время учиться улыбаться, дорогие массы.
  С другой стороны очень часто те представители "оппозиции", что периодически разражаются упреками в адрес покорности масс, по большей части небескорыстны. Более легкие на подъем массы им важны не сами по себе, но как "болван в чужой игре", в их собственной игре за власть. Недовольны малой активностью масс больше всего те части "элиты", что не прочь были бы использовать массы, как Бывалый и Балбес пользовались героем Вицина в "Кавказской пленнице" - для вышибания его головой двери. Понимая этот момент, можно представить, что политическая пассивность масс и выбор ими стратегии тихого саботажа в существующих условиях отсутствия реального оппозиционного проекта, -это скорее проявление политической интуиции, нежелание подыгрывать власти в ее внутренних склоках.
  Итак, власть пошла на улучшение и замену своего народа. Посредством новых технологий она осуществила давнюю мечту властителей древности - самой порождать мифологию. Это вещь не только "посильнее Фауста Гете", но и мощнее атомной энергии, поскольку потенциально должна бы открывать путь хирургическому скальпелю прямо к народной душе. Есть, правда одна закавыка - чтобы нормально, без попыток бегства оперируемой народной души с хирургического стола можно было с ней от души поработать скальпелем, надо сперва применить к массам наркоз. Массы должны впасть в состояние благодушия и эйфории, чтобы не чувствовать, как скальпель власти кромсает народную душу. Для этого власти необходимо сделать людей более простыми и недалекими. И массы оказались подвергнуты тотальному оглуплению.
  Писатели возмущаются, что современная молодежь ничего не знает и знать не хочет. Сатирики потешаются над заграницей. "Ну тупыыые...". Но ведь если людей отупляют - "значит это кому-нибудь нужно".
  Человек нового образца, тип повсеместно насаждаемый, подобно тому как в свое время насаждали картошку, этот печальный герой нашего печального времени, унылый и бессмысленный как породившее его общество. Человек нового типа это духовный онанист, не нуждающийся ни в каком Другом, напрямую подключенный к своим "маленьким машинам желания", столь же механичный, как и они. Этот новый тип человека пока не успел распространиться в наших массах. Но это лишь дело времени.
  Человека делают более удобным для управления. Здесь можно выделить две тенденции. Первая это сделать так, чтобы ему некогда стало думать (даже если есть чем, хотя над этим тоже активно работают). Человек должен думать не о политике (а если думать, то как можно проще и в соответствии с "правильными" схемами), а о том как прожить от зарплаты до зарплаты. Для власти опасно состояние, когда человек перестает бояться (того же голода или бандитизма и т. п.) и начинает задумываться. Ведь тогда он может увидеть, что все кругом как-то не по-человечески. Так вот, чтобы человек не думал лишнего, чтобы им было легче управлять, "вносится нехватка туда, где всегда был избыток", - у него отбираются "излишки" - излишки в кавычках, на самом деле вещи достаточно необходимые. Потому что как верно подметил кто-то из классиков - революции совершались не на пустой желудок, а когда достигалось некоторое благополучие. Поэтому власть сейчас думает не о благополучии народа, а наоборот - как бы массы не получили вдруг слишком много.
  Вторая тенденция - в переворачивании социальной пирамиды, о чем уже было сказано раньше. Если раньше вертикальные лифты работали, пропуская на вершины сильных и умных, то сейчас - наоборот. Бунт власти привел общество к власти бездарности. Сейчас чем выше пост, тем более слабая фигура на нем находится. Кто-то из современников писал, что, де, когда пилили народную собственность, то одним из главных критериев передела было - ни в коем случае не дать больших кусков в руки действительно инициативных и энергичных (не по дурному) людей, поскольку таковые впоследствии могли бы представлять потенциальную опасность для власти. Не знаю насколько, но явно или неявно, но этот фактор играл роль. И сейчас играет. Современному обществу не нужны умные и сильные люди, ему нужны послушные, тотально управляемые куклы. И во власти потребность в таких персонажей оказывается большей, чем внизу пирамиды.
  В принципе оглупление обставляется как дело добровольное. Очень хорошо либеральную точку зрения на этот счет выразил "брат Стругацкий" в каком-то интервью, сообщив, что отрекается от своих прежних взглядов и сам не понимает себя прошлого. Мир Полудня невозможен - вещает этот кумир масс, - и я теперь не понимаю, что плохого я увидел в Мире Хищных Вещей, - ну подумаешь Хищные, ну подумаешь Вещи. Зато у каждого свобода и есть выбор подниматься или падать. Каждый сам виноват в своем падении. (Не стал искать точной цитаты, привел ее в общих чертах на память.) Вот такая точка зрения.
  Но вернемся к тезису, что показан во второй части этого текста - количество мест, где востребован высокий интеллектуальный уровень, в общественной системе ограничено. Учитывая выводящий эти места из свободной досягаемости "социальный капитал", пробиться со стороны на них становится еще более затруднительно. Лишние же навыки, не получающие применения в реальной жизни со временем деградируют. Человек с прекрасным зрением, попадая в камеру без света, через некоторое время станет плохо видеть. Человек с прекрасным интеллектуальным зрением, оказавшись в платоновской пещере, интеллектуально слепнет со временем.
  Это не значит, что не надо бороться. Это значит, надо отдавать отчет в сложностях борьбы за интеллектуальное зрение. И обвинять обитателей платоновской пещеры в том, что они не выбрались из нее - примерно столь же морально, как обвинять безногих, что они редко выигрывают в марафонских забегах.
  
  
  Власть и философия
  
  Мы пришли к выводу, что власть готова сохранять равновесное состояние системы ценой ее оглупления.
  Власть по своей природе отдает предпочтение решению тактических задач, откладывая как можно дальше решение задач стратегических. Она неспособна на большой охват, требующийся для решения стратегических задач, поскольку для этого ей надо опереться на достаточный интеллектуальный потенциал. Но такая опора для власти неприемлема, в силу непросчитываемости для власти хода мысли интеллектуала.
  Вспомним по этому поводу мысль Маркузе, с которой нельзя не согласиться - он писал, что именно сократический дискурс представляет наибольшую опасность для власти. При всей кажущейся парадоксальности этого утверждения легко увидеть, что внешне абстрактные рассуждения об отвлеченных идеях опаснее для власти, чем любые террористы, любые внешние враги и любые экономические проблемы. Нет ничего страшнее для власти, чем человек рассуждающий, чем интерес к философии. Интеллект побуждает к решению моральных проблем. Власть же, в ее современном виде, аморальна по своей природе. В итоге интеллект оказывается естественным врагом власти. Интеллектуалом невозможно управлять, его труднее запугать и сломать, труднее обмануть, у него есть определенные принципы, которые могут быть непонятны и даже смешны для окружающих, но делают интеллектуала аристократом духа (вспомним, что писал Джефферсон о подготовке "естественных аристократов"), поскольку перед лицом власти он никогда не стоит один.
  Власть пытается решить стоящие перед ней вопросы с помощью "специалистов", полагая узость их мировоззрений гарантией их лояльности и собственного спокойствия. Это подобно попытке избежать бунта, вооружив войско неполным оружием - одному дать щит, другому меч, третьему копье, а четвертому кирасу. Такие солдаты действительно представляют малую угрозу для безопасности власти, но очевидный недостаток этого решения в том, что и для боя с неприятелем они столь же малопригодны.
  Специалист это подобная видимость решения. Характерно при этом, что по пути "специализации" пошли и на Западе. Специалист ласкает взгляд власти своей определенностью. Он полностью определен своим методом. И им же он ограничен. Специалист способен к действию лишь в пределах метода и беспомощен вне его. Специалистом способен стать средний ум, поскольку главное в специалисте не его личные качества, а способность усвоить набор методов. Подготовку специалистов можно поставить на поток, а ничто так не греет душу власти, как поток и ничто так не беспокоит, как неподконтрольные ей единичные флуктуации. В них, в этих единичных флуктуациях, отрицание ее упорядочивающей природы как таковой, в них сама жизнь, перед лицом которой пасует власть с ее стремлением к упрощению, усреднению и схематизации.
  Человек либо становится специалистом в этой схеме, либо нет - третьего не дано. Здесь или происходит переслегинский "щелчок" в обучении, или нет. Но специалист вовсе не потолок развития и не его последняя ступень. Альтернатива специалисту - творческая личность и здесь схема "либо человек знает, либо нет" - не работает. Творческая личность, в отличии от всезнающего специалиста, четко сознает прежде всего глубину своего незнания. Она всегда на краю, всегда в моменте перехода через Рубикон.
  Творческая личность, в отличии от специалиста, живущего в своем методе, подобно рыбе в аквариуме, свободно чувствует себя не только в рамках метода, но и в пространствах над методами. Только такой разум способен решать стратегические задачи, стоящие перед обществом, как и вообще решать реальные жизненные задачи.
  Однако эта непривязанность к методу делает его непросчитываемым для власти. Власть же желает определенности и ученый для нее это тот же лесоруб или сапожник, только sui generis. Власть неспособна видеть разницу. У лесоруба топор, а у ученого микроскоп - вот и вся разница по ее мнению, разница эта оказывается для нее не большей, чем разница между лесорубом и сапожником. Это логика завхоза. Ученый это такой же рабочий, должный трудиться выданным ему инструментом, используя его определенным методом и выдавать с его помощью определенный продукт. И если ученый вдруг начнет как-то непонятно умничать, то власть пресечет эти эксцессы примерно так же, как пресечет попытки лесоруба вместо своей работы заняться чужой.
  Между тем, что такое пространство между методами? Это философия - та наднаука, которая позволяет пользоваться наукой как инструментом, которая определяет методы, в отличие от наук, что определены методами. И вот она то и оказывается главным врагом власти, которая, не понимая ее, пытается разломать ее на части и приспособить их в свое примитивное хозяйство, подобно дикарю, на поле которого упал самолет. Она мастерит из этих обломков философии идеологию, она редуцирует ее до положения "нормальной" науки и превращает в современную софистику - в философию "в тени деспота".
  В результате, лишенные общего объединяющего их наднаучного пространства, лишенные философии как квинтэссенции научности, науки начинают жить собственной жизнью, подобно рукам и ногам безумца, неспособного скоординировать их движения своим распавшимся разумом. "Специалисты", благонадежно замкнувшиеся в пространствах своих методов, добросовестно двигают свои науки прямиком в дурную бесконечность, громоздя горы нескоординированной информации, с которой и сам ученый люд не знает, что поделать (см к примеру концепцию "мегабитовой бомбы" Лемма - о ней речь пойдет далее).
  Мы пришли к тупику, из которого с властью современного типа не выбраться. Власть оказалась заинтересована в остановке истории, поскольку при дальнейшем усилении массива культуры она не сможет контролировать общества. Власть заинтересована в свертывании культуры, в утилитаризации науки, в деградации морально-интеллектуального уровня обществ. Власть заинтересована в остановке роста экономического благосостояния общества.
  Власть стала врагом общества.
  
  
  Абсурд власти
  
  Итак, наша власть противоречит сама себе. Свою "легитимность" она черпает в отсылке к "общемировому характеру", к тому, что такая же модель власти существует на Западе. Наша власть тоже не стоит перед нами одна - за ней мощь Запада, мощь его многочисленных идеологов власти. Но Запад - колосс на глиняных ногах, большая гулкая иллюзия, философски он пуст.
  Власть сильна вовсе не традиционностью, как она уверяет, поскольку ее традиции не имеют давних корней. Власть сильна вовсе не реальностью, как она уверяет, поскольку власть была в разные периоды по разному сильна, а значит, и по разному реальна.
  Власть сильна тем, что стоит за ней, а стоит за ней массив западной мысли. Но западная мысль, во-первых, вовсе не безупречна и противоречива, а во-вторых, зачастую используется абы-как, обычно лишь для придания авторитета словам говорящего.
  К примеру, когда наши как-бы-либералы твердят заученную фразу Черчилля о том, что демократия плоха, но лучше ничего, де, не придумали, они наносят удар по суку, на котором устроились. Поскольку это снисходительное "еще" имеет силу вето лишь для подобного "либерала". Ну, не умели люди в свое время на самолетах летать, а потом научились - и что - не может случиться такого же и с демократией? Придет новая социальная технология и тот же Черчилль, окажись он жив, не будь дураком, поспешил бы сменить демократию на это "новое".
  В свое время Джефферсон, фигура, должная внушать либералам большее благоговение, чем Черчилль, сказал так: "Законы и учреждения должны идти рука об руку с прогрессом человеческого ума. По мере того как он развивается, становится более просвещенным с новыми открытиями, установлением новых истин и изменением нравов и взглядов ввиду изменившихся условий, установленные законы должны также улучшаться и идти в ногу со временем".
  Тут замолчит любой "почитатель" Черчилля.
  
  
  Рравенство!
  
  "Когда боги хотят погубить, они лишают разума"
  Откуда взялись на нашу шею все эти олигархи и политические клоуны? - удивляется народ, - за какие грехи они свалились на наши шеи?
  Мы слишком долго жили чужим умом. Собственный наш разум уснул и этот его сон породил монстров власти. Грех, за который бог покарал нас нашествием идиотов во власть, - это грех умственной лени. Пока мы не приучимся жить своим умом, не откинем доверие к авторитетам, и не освободимся от веры в "доброго барина", - на возрождение России надеяться не стоит.
  Закончу эту часть текста еще одной цитатой из Лосева:
  "И увидел я какой-то лазарет и многочисленных больных, лежавших без движения на операционных столах, и многих врачей, которые делали над ними какую-то одну и ту же операцию. И не мог я догадаться, что это за операция.
  И говорил врач, заведовавший лазаретом:
  - Мы прививаем неспособность к мысли... довольно уже мыслило человечество! Толку от этого не вышло никакого. Мы также прививаем неспособность к искусству. Какую пользу принесла тысячелетняя история музыки? Еще ни одного не накормила голодного, ни одну не вылечила болезнь, ни одному не помогла нуждающемуся. Склонных к музыке мы оперируем. А артистов просто уничтожаем... Никто не имеет никакого преимущественного права на чувство и мысль. Дай вам свободу, так вы опять начнете ездить друг на друге верхом. Плановость! Абсолютная плановость! Мы отпускаем мысль и чувство по карточкам. Только мысль широкого потребления, и только необходимый для существования паек чувства! Не больше того. Всякую эксплуатацию и накопление мысли и чувства мы караем смертной казнью. Рравенство! Рравенство! Рравенство!"
  
  
  Тень Матери Порядка
  
  О величии государственности и мелких вопросах человеческого существования
  
  В одном из номеров "Русского Журнала" была опубликована статья политолога Татьяны Грачевой "Битва за государственность". Статья хорошая, хотя и не лишенная, на мой взгляд, некоторых противоречий. Впрочем, не в них дело. Дело в самой постановке вопроса. Смысл текста можно свести к призыву сплотиться на защите российской государственности. Вопрос однако - для чего люди должны сплотиться и почему они должны ратовать за "государственность"? Можно ли рассматривать эту самую "государственность" как самоцель или она должна быть средством для чего-то большего? Что должна дать оная "государственность" каждому конкретному человеку? Что может предложить человеку русская государственность? Понятно, что русскому деваться некуда и он все равно будет защищать свою государственность, но уже татарину или чукче эта самая "государственность" должна предложить нечто большее, чем очередного Ельцина с отрядом олигархов.
  Поставим вопрос следующим образом - в чем суть государственности?
  Этатисты говорят, что надо больше государства, либералы - что меньше, но все они забывают о том, что надо бы наконец поставить государство "с головы на ноги", что практика, когда человек является расходным материалом, топливом социальной машины, средством для тех, кто на вершине "пищевой пирамиды" - изначально порочна. Этатист видит решение всех проблем в государственном регулировании, в "закручивании гаек", но заканчивается весь этот праздник порядка разгулом чиновничьего беспредела. Либерал видит решение всех проблем в превращении государства в "ночного сторожа", но и при таком варианте мы также получаем беспредел - в этом случае в виде криминала и диктата денег. Попытка решить проблемы общества как за счет увеличения, так и за счет уменьшения роли государства в его жизни может быть уподоблена попытке, скажем, излечить сломанную ногу регулированием звука радиоприемника. Между тем решение проблемы заключается в том, что не человек должен быть средством для государства, но наоборот - государство должно стать для человека средством.
  В качестве показателя неблагополучия в отношениях человек-государство рассмотрим как пример положение детей в государстве. Не надо далеко ходить, чтобы увидеть насколько все в этой области запущенно. Интернет заполнен просьбами о помощи - там умирает ребенок, нужны лекарства - "помогите люди добрые", тут ребенок болеет, нужна операция, опять то же самое - "люди спасите". Где в этом случае наше государство? Для чего оно нужно как не для защиты наших жизней? (Речь пока не идет ни о нашем достоинстве, ни о прочих подобных "высоких материях" - не до жиру, как говорится.) А ведь жизням людей угрожают не только вражеские армии. Болезни вкупе с бедностью оказываются для многих более реальной опасностью, чем заморские агрессоры.
  Представьте, что на вас напали грабители, а марширующие мимо бравые омоновцы и проезжающие машины ППС никак на это не реагируют. Отбившись от нападавших, вы начинаете, скажем так, - интересоваться у них - в чем дело? И вам отвечают следующее - согласно либеральной теории каждый должен выживать самостоятельно. У нас ведь рынок и каждый имеет право нанять себе телохранителя (да хоть целый полк), а раз ты не можешь себе этого позволить, то ты экономический неудачник, недостойный жить на свете. Примерно такая же ситуация сейчас у нас с этими детьми.
  Неправильно положение, когда лечение поставлено как бизнес, а положение, когда лечение ребенка оказывается делом лишь сердобольных благотворителей - преступно.
  У общества много проблем связанных с детством - беспризорность, преступность, низкий уровень образования, ухудшение здоровья молодежи, понижение ее морального и интеллектуального уровня по сравнению с предыдущими поколениями. Но все беды наших детей - это продолжение и отражение бед взрослых.
  "Почему у нас в стране много беспризорников?" - так обычно формулируется проблема журналистами, специализирующимися на слезогонной проблематике.
  Правильна ли таковая постановка вопроса? Полагаю, нет. Что такое в данном контексте "много" и что такое "мало"? Сама постановка вопроса в таком виде выглядит нелепо, поскольку предполагает некоторое количество, которое будет признано обществом как "достаточное", т.е. такое - отличное от нуля - количество при котором общество может вздохнуть с облегчением и забыть о проблеме, переключившись, скажем, на проблемы спорта или на борьбу с лишним весом. ("А эти что у вас на помойках бродят?" - спросит Сторонний Наблюдатель. "Эти? Это те, что входят в "достаточное количество", в допустимый минимум", - беспечно ответит Общество.)
  Почему у нас есть беспризорники? Почему вообще они есть? (Причем не только у нас)
  Постараемся понять, как отвечает на этот вопрос общество. У него, конечно же, имеется свой ответ. Весьма, так скажем, своеобразный.
  "Каждый выбирает по себе женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку - каждый выбирает по себе" - тру-ля-ля, тру-ля-ля. Эту песенку напевает общество, когда к нему начинают приставать с расспросами о том, почему у него так все наперекосяк. "Почему так много бомжей? Почему много беспризорников? Почему так мало счастливых людей, а те, что счастливы - всё сплошь болваны?" - спрашиваем мы у общества. И оно отвечает приведенными выше словами из песни - что "каждый выбирает по себе" - на то, - дескать, - и свобода. И оно, общество, не виновато, что кому-то нравится убегать из дому и клей нюхать, оно честно выдает каждому его ваучер свободы, а уж куда кто его приспособит и как использует - за всеми не доглядишь, чай не при тоталитаризме живем, - всяк сам кузнец своего счастья, а равно и счастливого детства.
  В принципе, беспризорные дети - это хоть и большая беда общества, но не главная, и, уж во всяком случае, не единственная. Это одно из крайних выражений общественного неблагополучия. Одно из многих. Те, кто думают, что - вот мы напряжемся да молодецким наскоком решим проблему беспризорных детей, как уже решили раз в послереволюционные годы, - те не понимают, что за проблемой стоит глубокая общественная беда, что само здание общества построено на провале, что фундамент его расположен над бездонной трещиной. Беспризорность это крайний симптом болезни, но у нее есть и другие - менее заметные, но более многочисленные. Какое поколение идет на смену нашему? - вот в чем вопрос.
  Да, есть дети, которые не учатся в школе, но те, что учатся - все ли они научатся там важным и нужным умениям и знаниям?
  Да, часть детей живет на улице, но те, что живут дома - все ли они благополучны, все ли живут в счастливых семьях, которые способны воспитать настоящих людей?
  Да часть детей в "погоне за свободой" (по версии общества, а на самом деле в попытке бегства от несвободы, попадающее в итоге в еще большую несвободу) убегает из дома, но те, что не убегают, - для всех ли для них дом является домом?
  Да, обществу не нужны дети, но нужны ли ему взрослые?
  Рассуждая о проблеме беспризорных детей, журналисты берут во внимание лишь "верхушку айсберга". Беспризорность это не единственная проблема нашего общества. Ухудшение качества образования, рост числа соблазнов, общее снижение морально-интеллектуального уровня нового поколения, и т. д. - проблем множество, но главная - отсутствие у общества не только цели, которую оно могло бы предложить каждому человеку, но отсутствие внутреннего понимания - зачем обществу вообще нужен человек.
  К примеру, все согласны с тем, что с беспризорностью надо бороться, но как быть с проблемой бомжей? Ведь это тот балласт, который общество считает нужным иметь для своего нормального функционирования - чтобы социализировать основную массу людей, обществу нужны асоциальные, изгойские слои. Обществу, в его современном виде, нужен слой бедных, чтобы подгонять "богатых", нужен слой безработных, чтобы подгонять бедных, нужен слой окончательно опустившихся асоциалов, чтобы подгонять безработных. Общество использует каждый более низший слой, как кнут для более высокой страты. Человек должен осознавать, что с ним не шутят, и постоянно видеть перед собой примеры не вписавшихся в норму неудачников как проявление серьезности намерений общества и близости жуткой изнанки бытия. Также как обитатели древнего Рима там и сям встречали напоминание о могуществе власти в виде крестов с распятыми, а жители средневековой Европы - в виде виселиц с повешенными.
  Но, придя к выводу о нужности асоциальных слоев, как мы разграничим - где один из них, а где другой? Конечно, можно дать четкое определение, скажем, по возрасту, но от этого мало что изменится - малолетний бродяга, подрастая, превратится в бомжа. А бомж, как показано выше - является необходимым назидательно-предохранительным элементом современной системы.
  Или вот еще проблема современного общества, о которой уже было упомянуто ранее - периодически в интернете появляется просьба помочь тому или иному ребенку с хронической болезнью. "Хочу жить", печальная фотография и все такое. Государство у нас настолько отстранилось от всей этой мелкой суеты забот о собственном народе, что кроме интернет - благотворителей об умирающих детях заботиться совсем некому. Вроде стабфонд пополнять не забывают наши верха, себя тоже не обижают, а на детей денег нет и вся надежда оказывается лишь на благотворителей.
  Вообще государство должно существовать как средство для решения проблем общества. Цели его - защищать, спасать и помогать. Если оно с этими целями не справляется, то это по сути своей не государство, а рэкетирская крыша. Зачем такое государство, которое неспособно выполнять свои основные функции?
  Государство это расширенный вариант рода, семьи. Представьте, что у вас в семье умирает ребенок (не дай бог, конечно). Вы вывешиваете объявление - "помогите, кто чем может", а тем временем идете в банк деньги на счет класть, потому как процент больно выгоден. Ситуация абсурдна, но в этой ситуации мы с вами живем.
  Мы встаем перед вопросами, не допускающими неточных ответов. Готовы ли мы пожертвовать ребенком во имя государства? Чужим? Знакомого? Своим? Где мы остановимся? На каком из этих детей мы включим механизм экономии? Если государство не выполняет своих обязанностей по защите, помощи и спасению, то это банда рэкетиров, приспособившихся к усвоению себе во благо наших финансовых потоков. Никто из нас не застрахован от того, что его ребенку вдруг срочно потребуется сделать операцию, на которую будет невозможно заработать никаким честным трудом.
  "Человек не может служить средством, но лишь целью". Из этого императива все вытекает. С властью денег можно мириться лишь до тех пор, пока с их помощью не начинают измерять человеческую жизнь.
  Люди это главное богатство общества, но это богатство можно использовать как капитал в буквальном смысле слова, т.е. конвертировать его в ресурсы, во власть и т.п. И до тех пор, пока это будет происходить, до тех пор, пока человек будет для общества лишь средством, - до этих пор не будет счастья ни обществу, ни человеку.
  Таким образом (возвращаясь к началу статьи), прежде чем начинать поход за возрождение государственности, неплохо было бы понять для чего мы намерены использовать государственность. Потому что иначе она будет использовать нас.
  
  
  Мы не рабы?
  
  Итак, Джефферсон сказал:
  "Каждое поколение имеет право само выбирать ту форму правления, которая, по его мнению, больше всего содействует его счастью, и, следовательно, приспособиться к тем условиям, доставшимся от предшественников, в которых оно очутилось. Именно ради мира и блага человечества конституцией должна быть предусмотрена формальная возможность производить это каждые девятнадцать или двадцать лет, с тем, чтобы она могла передаваться дальше, из поколения в поколение"
  По сути, отвлекаясь от слишком уж буквального понимания приведенных слов, как о выборе между разными видами угнетателей, - Джефферсон говорит здесь о том, что человек должен иметь выбор подписаться или нет под "общественным договором". Или (и) иметь возможность так изменить его, чтобы подписаться, не наступая своей совести на горло.
  Сама подобная постановка вопроса "анархична" и революционна, поскольку, хотя в наше время государственный "Юрьев день" и отменен, но выбор иного государства сопряжен с огромными трудностями, часто граничит с предательством и обрекает человека, меняющего государство, по большей части, на провал в иерархической структуре. Не говоря уже о том очевидном факте, что такой человек "меняет шило на мыло".
  Слово "анархично" я поставил в кавычки, поскольку имел в данном случае его обыденное понимание. Об анархии как таковой более подробно предстоит поговорить далее - рассуждая о власти и обществе нельзя обойти тему анархии, не предприняв попытку поискать здравое зерно в анархистских идеях.
   Но для начала попробуем рассмотреть вышеприведенную мысль Джефферсона.
   Итак - человек рождается и сразу становится гражданином страны.
   В некоторых районах РФ, как утверждают СМИ, детей рожают под звуки гимна, чтобы росли патриотами. Бедные матери! "Нас рождали под звуки марша" классика стало реальностью именно в том обществе, за победу которого он столь усиленно боролся супротив злобного тоталитаризма - какая насмешка судьбы!
  Если раньше, в суровые годины исторического материализма, ребенок, подрастая, проходил определенные этапы какой никакой социализации (как говорила одна учительница в моей школе: "Я делю нашу молодежь на три группы - комсомольцев, пионеров и октябрят"), то в наше время социализация осуществляется таким способом, как Герасим поступил в свое время с Муму.
  Качество той древней социализации было не на высоте, но сама идея многого стоит. В теории ребенок должен был проходить определенные обряды посвящения, какие-то жизненные экзамены и т.п. Человек не должен был оказаться один перед лицом социума. Сперва октябрятская звездочка, потом пионерский отряд, ну и напоследок - комсомол.
  Дабы не быть зачисленным в ретрограды, отмечу, что автора этих строк в свое время из комсомола выгнали, что в то время было не шуткой - перед таки изгнанником автоматически закрывались двери ВУЗов. Образование, тем не менее, я получил, поскольку поступал не сразу после окончания школы, а через год, а к тому времени комсомол самораспустился. Но когда выгнали - еще ничего не предвещало будущих столь крутых перемен.
  На приведенном мной личном примере видно, что в определенной степени социализация того типа была и негативной, служила ситом, отсеивающим совсем уж неподходящих. Но в большей мере она была позитивной - давая детям навыки жизни в обществе (в том числе и бюрократические, и силовые - выгнать своего сотоварища, обрекая его этим поступком на существование в нижнем слою необразованных пролетариев - это конечно вполне серьезный социальный жест). Пионеры переводили старушек через дорогу, собирали макулатуру и пытались подражать Тимуру со товарищи. Октябрята хорошо учились и кушали кашу, завидуя пионерам с их взрослой социальной активностью. Ну а комсомольцы, - те то собрания устроят, то дискотеку какую, то газету нарисуют. В теории все было очень даже неплохо.
  Сейчас подобной практики нет.
  Вот родился ("под звуки марша") ребенок и стал гражданином. Он никак не способен влиять на общество, он должен научиться принимать позу подчинения и получать удовольствие. Законы общества, его правила, придумывались не им, его задача узнать правила игры по ходу игры, и следовать им.
  Мы (обычно) полагаем это обычным делом. Так было всегда, так есть, и так будет.
  Но нормально ли это?
  Вот товарищ Джефферсон полагает, что все основы общественной жизни должны пересматриваться каждым поколением заново и переделываться под свои желания и потребности. Не человек для законов, а законы для человека, не безликий социум, попирающий своими традициями волю человека, а человек в постоянном социальном конструировании, в социальном поиске. Социальный архитектор, а не раб. "Мы не рабы", так писали раньше в букварях. Сейчас, наверное, стерли. Потому как рабы.
  Вывод: Человек должен иметь выбор подписаться или нет под "общественным договором".
  И альтернативой такому отказу от подписания должно стать не изгнанничество или психушка с приветливым медперсоналом, а возможность либо выбора общества по себе, либо изменения общества под свои запросы.
  
  
  Открытое общество и его друзья
  
  Практика социализации, впрочем, хоть и интересный эксперимент, но к движению нового аболиционизма отношения не имеет. Эта попытка воспитать гражданина представляет собой движение человека к социуму, а не социума к человеку. Это конечно, лучше, чем теперешнее положение дел, но это все же и не то, к чему призывает нас уважаемый Джефферсон совместно с логикой и общественным благом - не к социализации человека, а к очеловечиванию социума.
  Поставим вопрос ребром - что мы хотим?
  Мы хотим справедливого общества, сущность которого станет действительно человечной и для человека.
  Власть поспешит выставить возражение - народ не способен решать такие сложные задачи. Тогда поставим вопрос и мы - а способна ли их решать власть?
  Может быть, наши властители имеют ли какую-то особую "властную подготовку", отличающую их от "простых смертных"?
  Они обладают великими, недоступными нам познаниями?
  Может быть, они особым образом избираются из особо одаренных людей?
  Или, возможно, люди власти отличаются от "обычных" людей некоей особо развитой и натренированной отзывчивостью к чужой боли? Они альтруисты? Они бессеребренники?
  Но о состоянии элит уже было сказано в первой главе этой части, нет нужды повторяться и показывать, что ни по одному из вышеперечисленных вопросов нельзя дать утвердительный ответ.
  Наши элиты лживы, порочны, безответственны. Они глупы и ленивы. Они занимаются плагиатом и обезьянничаньем. Они живут сегодняшним днем и блюдут интересы лишь своих узких, околовластных группировок.
  Сделаем вывод: Современные элиты неспособны решать проблемы власти.
  Более того, решать их для них нет никакой потребности - в качестве подачек нижним людям достаточно популистских шагов, а в наше время разгула пиар-технологий, это, по большей части, даже не действия, а их имитация, жесты. Можно не раскидывать людям хлеб, а делать вид такого раскидывания, размахивая пустыми руками.
  Впрочем, сама власть не сможет сформулировать даже доводы в свою защиту.
  Впрочем к "впрочем" есть кому за нее это сделать. У власти имеются свои теоретики - философы "в тени деспота", софисты. И эти теоретики заповедали нам табуированность власти. Согласно их доводам - власть это тонкий механизм, который лучше не трогать. Да, этот механизм работает очень плохо, но лучше его не трогать, на него не смотреть, о нем не думать, заниматься каждому своим делом, а власть уж сама, как-нибудь, с божьей помощью, вдруг да и наладится. Может быть.
  Думать об улучшениях? Ни в коем случае! А вдруг сделают хуже!
  А кто у нас думает о чем не надо?
  Ну правильно - это же наши "думальщики" - философы! Вот они нарушители общественного спокойствия и заодно "враги открытого общества"!
  К примеру, Поппер, теоретик "открытого общества" и враг его врагов, написал об этом весьма объемный труд.
  В принципе идея о недопущения философов к вопросам правления на Западе является достаточно модной. Джемс, к примеру, озвучил ее так:
  "вспомните Зенона и Эпикура, Кальвина и Пэли, Канта и Шопенгауэра, Герберта Спенсера и Дж. Г. Ньюмэна и представьте себе, что они - не просто поборники односторонних идеалов, но учителя, предписывающие нормы мышления всему человечеству, - может ли быть более подходящая тема для пера сатирика?.. Мало того, представьте, что такие индивидуалисты в морали будут не просто учителями, но первосвященниками, облеченными временною властью и имеющими право решать в каждом конкретном случае, какое благо должно быть принесено в жертву и какое может остаться в живых, - это представление может прямо привести в ужас"
  Ну давайте тогда разовьем эти положения до конца. Если философ не может быть у власти и ему в этом мешают его философские знания, то почему именно философские знания оказываются помехой? В силу ли некоей особой вредоносности философии? Или в силу опасности знания вообще? Может ли тогда правитель знать, к примеру, иностранные языки или математику?
  Т.е. либо сторонники этой странной концепции как-то произвольно делят знание на опасное и безопасное, либо признают для властителей опасным все знание. Исходя из последнего, выбирать во власть надо недалеких, неграмотных, а лучше вовсе - умственно убогих, уж они то будут смиренны и ничего там, на олимпах, реформировать не возьмутся, да и вообще делать ничего не будут. У-вэй за штурвалом самолета.
  Представьте себе картину - пилот, благостно улыбаясь, благоговейно застыл над пультом, боясь побеспокоить своим дерзновенным прикосновением какую-нибудь кнопку. И все это на фоне нарастающей в лобовом стекле земли.
  Другое возражение Джемсу со товарищи может быть дано с иных позиций. К примеру, Эрн некогда обвинил философию Канта, объявив ее истоком немецкого милитаризма. Можно соглашаться или не соглашаться с подобным выводом, внося поправку на идейную борьбу того времени, но здесь можно выйти на очень важный, на мой взгляд, момент - на проблему соотнесения между собой идейной жизни и жизни общественной, проблему, которая, на мой взгляд, перевернута с ног на голову. Мы привыкли мыслить категориями базис-надстройка (хотя сейчас от этого концепта усиленно отучают, заменяя на более модные представления), где надстройка волочится за базисом. Эта схема хороша и обычно работает, но вообще-то именно надстройка простраивает базис. Появление новых идей не может отразиться на базисе. По сути именно думающие люди двигают мир вперед. Техники же, в том числе и социальные, идут за идеями, а вовсе не наоборот. Представить обратное - все равно, что признать сознание побочной надстройкой, вторичной по отношению к телу, по той причине, что тело его кормит и носит в себе. Большая инерционность системы не позволяет видеть изменений, производимых идеями сразу, но утверждать, что таких изменений нет, или что идейная жизнь представляет собой лишь вторичную рефлексию на жизнь вещественную - абсурд.
  Главной движущей силой прогресса/регресса являются идеи. Как сказал один из героев Дюма: "Идеи - это гиганты-карлики" - когда идеи появляются на свет - они слабые карлики, но со временем они вырастают в могучих гигантов, сокрушающих царства. Фраза Гюго: "Ничего нет сильнее идеи, чье время пришло".
  Понятно, что идеи могут возникать из разных источников, в том числе и весьма неожиданный, но их главным генератором является философия, поскольку именно она напрямую работает с царством идей.
  Показательно, что западное отрицание влияния философии на власть не смогло избежать оформления в виде философской же (по внешности) концепции. Отрицать философию оказалось возможным лишь на ее языке. Против табуированного дискурса о власти был выставлен дискурс власти о власти. Власть издала указ указов не издавать.
  Философствование о власти было объявлено недопустимым, кроме как допустимым образом. Допустимость же определяет власть.
  Мы пришли к очередному абсурду.
  Вывод: Власть, сознавая опасность для нее со стороны мира идей, решила монополизировать его, табуировав философский дискурс о власти.
  Ситуацию можно уподобить осознанию неким человеком опасности мыслительных процессов (а вдруг в голову придет опасная идея!) и отказа по этому поводу от мыслей. Или отказа от действий, поскольку действия могут привести к чему-нибудь плохому. В общем: "если вы и не живете, то вам и не умирать".
  Этим великим запретом, налагаемым ею на мышление, власть делает общество большим бессмысленным туловищем.
  Фуко выдвинул концепцию "знания-власти", но его концепция нуждается в переворачивании с головы на ноги, - Фуко увидел ситуацию не сверху, а снизу, с ее изнанки, - не само явление, а его негатив. Для власти более действенным оказалось не знание, а отказ от него. Власть сама отказалась от знания и отказала в нем другим. Не "власть-знание", но "власти-незнание", "власти-глупость", "власти-кретинизм".
  
  
  Призрак анархизма
  
  Пытаясь разобраться в феномене власти нельзя не рассмотреть и наиболее враждебную ей (по крайней мере, по видимости) концепцию анархизма.
  Призрак анархизма бродит по Европе...
  Давно и бесцельно. Его призрачные руки проходят сквозь предметы и явления, не будучи в состоянии воздействовать ни на что. Его размытая фигура давно никого не пугает, она скорее способна вызвать жалость.
  После гражданской войны Махно писал о том, что анархизм не смог организоваться и в силу этого оказался неспособен составить альтернативу большевизму. Почему? И изменилось ли что-то сейчас? Ну и самое главное - могут ли идеи анархизма быть использованы на пользу обществу?
  Вот, к примеру, Н.М. Бахтин написал нечто вроде того, что странным образом общественные нормы сочетаются с кодексами поведения бунтарей.
  Рассматривая общественные явления нельзя удовлетворяться лишь их внешностью, как бы заманчива та не казалась. Слова "заманчиво" и "обманчиво" близки не только на слух. Бунт против системы запрограммирован в ее коде и используется ею для собственного усиления. Впрочем, об этом далее.
  Что же такое "анархия" - бунт или подсунутый властями для канал для псевдобунта, социальный клапан для спускания пара?
  Адепты анархизма всячески открещиваются от теории. Дескать, не теоретики мы, гипотез не измышляем, но суровые практики, побивающие системного льва повсюду, где он только ни повстречается. Однако в случае расспросов - норовят укрыться за баррикадами из фолиантов классиков анархизма.
  Между тем именно теория это и сила и слабость анархизма. Анархизм привлекает простотой своего теоретического каркаса, но отталкивает его несостыкованностью с реальностью.
  Один из моих оппонентов с форума "Антитезис" по этому поводу отметил, что "анархическое движение четко расслоилось на две составляющих: на тонкое трудноуловимое философское учение о саморганизующих процессах и на массовое движение "нехочух" не желающих никому подчиняться, кроме "великого нехочухи". О нехочухах и говорить нечего - тривиальные гопники. Для них не существует никакого аргумента кроме силы. Это самая примитивная общественная организация, каменный век".
  Соглашусь с ним - говоря об анархизме, имеет смысл рассматривать два разных анархизма, которые можно было бы условно назвать "нижним" и "верхним".
  Нижний анархизм, который, кстати, охотно ссылается на опыт каменного века, в котором власти якобы не было, представляет собой социальный скептицизм, за которым нет никакого позитивного проекта. Неспособность анархистов объединиться на какой-то внятной платформе и представить свою модель общества явно свидетельствует об их идейной импотентности.
  Поэтому имеет смысл оставить его в покое и рассматривать лишь верхний, идейный слой.
  По сути, этот анархизм строится на теоретическом фундаменте, в основе которого лежит убежденность, что существуют два вида власти - формальная и неформальная. Формальная - это то, что от государства, от дьявола, неформальная - это от людей, от бога. Все что нужно сделать - это единомоментно отказаться от формальной власти и зажить припеваючи.
  "Слабость анархии в преувеличении способности к естественной самоорганизации" - написал другой оппонент с "Антитезиса". Я бы сказал по этому поводу несколько иначе - ошибка анархии в том, что она не видит естественной связи формальной и неформальной властей. Они едины. Неформальная власть - это проводник формальной. Это то, что Фуко называл "капиллярной властью". Т.е. мы имеем не две разные формы власти, а подвиды одной и той же власти, различающиеся только степенью близости к телу конкретного объекта власти.
  Это стоит оформить как промежуточный вывод: Анархические чаяния противопоставить формальной власти власть неформальную не имеют смысла, поскольку это не разные виды власти, а единая власть в разной степени формальности/удаления от управляемого тела.
  Вопрос разных видов власти - лишь вопрос масштаба, а не разного характера. Анархия путает понятия, подобно тому, как если бы некто полагал деревья в корне противоположным лесу явлением. Издали мы видим лес, не различая деревьев, но когда оказываемся в лесу, то нас окружают именно они - единичные деревья, о корни которых можно споткнуться, об стволы которых можно набить шишку, шишки на вершинах которых нависают над нами.
  Подзатыльник, который старослужащий дает новичку, это пример власти над телом, которую таким образом опосредованно осуществляет вся социальная армейская пирамида. Никто не будет слушаться ни генерала, ни маршала, ни даже самого министра обороны, если их власть не окажется заранее подкреплена весомым кулаком старослужащего и его крепким словом.
  Армейский чин - это, прежде всего, то количество власти, которая за ним стоит. И измеряется эта власть не в звездочках, а в выбитых зубах. Впрочем, не только армейский, армия просто наиболее наглядная и "приближенная к телу" иллюстрация взаимодействия двух видов власти - закона и произвола.
  Отсюда еще один промежуточный вывод: В основе закона лежит формально незаконное действие.
  Закон не был бы нужен, если бы он не опирался на произвол.
  Закон не искореняет произвол и не уничтожает преступность. Закон приводит их в приемлемый вид.
  Попробуйте заговорить об искоренении преступности и уничтожении произвола и вы прослывете утопистами. Не один "законник" даже мыслей таких не допускает. Потому что цель закона - не искоренение "противозаконных действий", а их ограничение, т.е. не стремление к уничтожению преступности, а деятельность по загону ее в резервации.
  Внутренняя агрессия необходима для существования власти. Власть оказывается барьером на пути хаоса, она защищает обывателя от агрессии. И если агрессия станет вялой, если угроза хаосу ослабнет, то увянет и власть, деградировав до уровня "ночного сторожа". Зато как расцветает власть в моменты опасности! Именно агрессия придает смысл и оправдание существованию власти. Понятно, что Система не может допустить тенденций, нарушающих сложившееся равновесие. И оно, это равновесие поддерживается автоматически, согласно закону Ле-Шателье, столь же неосознанно, как поддерживается оно вообще в любой равновесной системе.
  Фуко, переворачивая обыденные представления о преступности, определяет преступление как повторение и отражение власти. Но вторично ли это повторение? На мой взгляд, следует вести речь об одновременности и взаимообусловленности закона и преступления, власти и угнетаемого ей отражения в виде псевдобунта. Власть это ответ на власть преступника над жертвой. Но ответ одновременный, поскольку власть, которую осуществляет преступник над жертвой - это отсвет и ответ той власти, которую осуществляет над ним великий деспот власти. Мы имеем дело не с процессом и реакцией на него, как это обычно представляется, а с взаимообуславливающим диалогом.
  С этой точки зрения: Бунт оказывается вписан в систему.
  И гопник, и маньяк, и педофил, и анархист, кстати, тоже, - это все столь же равноправные устои власти, как милиционер, генерал, министр или учитель. Просто есть негатив системы, и есть позитив. Есть те, кто сеет, и есть те, кто собирает урожай. Кто-то должен делать черную работу для Системы, кто-то должен быть ее золотарем, сантехником, палачом. Чья-то судьба существовать на изнанке, подобно Атланту поддерживая небо, по которому, словно беззаботные небожители, прогуливаются обыватели, полагающие свое существование единственно правильным. Но нижний мир - это часть верхнего, столь же "правильная" и столь же реальная. Изнанка существующего мира так же равноправна с ним, как Западное полушарие по отношению к Восточному, как Южное к Северному.
  Бунт оказался вписан в систему, потому что происходит в плоскости системы. Чтобы произвести настоящий бунт, чтобы взорвать систему, надо прекратить говорить на ее языке. Поскольку иначе - это игра на ее поле по ее правилам, попытка обыграть казино.
  Исходя из вышеизложенного, можно констатировать, что если все действительное и разумно, а все разумное действительно, то такая разумность вкупе с действительностью вовсе не предполагают их человечности. Действительно - да. Разумно - да. Но не по-людски. Это разумность уровня химических реакций. В теле человека все устроено разумно, но использовать это тело можно по-разному, как разумно, так и наоборот.
  В этой связи интересно непонимание анархистами проблемы преступности и непонимание важности этой проблемы для их теории.
  После того как ими оказывается провозглашена полная свобода личности, им как-то неудобно оказывается говорить о каких бы то ни было "аномалиях". Вроде как вот такая у них, у преступников, индивидуальность и так они ее выражают. Все что можно противопоставить такой индивидуальной воле - это другая индивидуальная воля (точнее некоторое их количество). Остается лишь "взяться за руки", как говорит поэт, и попытаться "не пропасть поодиночке".
  Между тем в вопросе преступности - корень вопроса о власти как таковой. Анархисты по привычке оперируют макромасштабами. Массы, Земля и Воля, Коммуны, Государство как мегавраг. А враг он - в отражении. Анархисты против власти. Но власть это не только нечто внешнее, злобно гнетущее нас извне. Власть она рвется изнутри. Всем нам случалось работать, путешествовать, общаться и тем или иным образом быть в коллективе. Помимо формальной власти всегда есть неформальная, всегда есть норма, которая отнюдь не всегда блага. Зачастую эта внутренняя норма оказывается сильнее внешних норм. Не получится ли так, что, избавляясь от государства, анархисты откроют дорогу большему злу? Ведь государство возникло не просто так. Классик утверждал нечто вроде того, что в лучах короля-солнца сгорели мелкие злодеи. Внешняя власть дала внешнюю норму, которая хоть и жестко, но корректирует нормы внутренние.
  Опираясь (и отталкиваясь) при этом на (от) норм внутренние (их). Но, если мы уберем одну из этих опор, то рухнет и другая. Передавив при этом уйму народа.
  Анархические классики ровняются на внутреннюю норму, но она не гарантированно добра. Норма есть у любого коллектива. Свои нормы на зоне, свои нормы в армии, свои нормы у ментов и воров. Не наивно ли со стороны адептов анархизма полагать, что норма все сгладит автоматически? Не наивно ли полагать, что норма возникает сама по себе? Что норма не диктуется формой коллектива, которая образуется внешним давлением власти? И у ментов и воров своя романтика и свои нормы, но единение этих противоположностей, которое позволяет им взращивать и лелеять свои своеобычные обычаи дает им внешняя власть. В ее власти разогнать и перестроить по своему вкусу любое сообщество, разрушить или укрепить его нормы.
  Согласно современным представлениям, преступность это необъяснимый феномен, нечто вроде - ах, сеяли рожь, а выросла полынь! Ой, откуда столько плохих людей, ведь в детстве все были такими лапочками! ("Доцент, у тебя папа был? Мама был? Что ж ты злой как собака?") Но это лишь неумение увидеть глубинные причины. Садовник-власть знает тайны человеческих трансформаций, она знает, что и кому привить - какие ветви-желания, какие ветви-страсти. Возможно, не всегда власть получает то, что хочет, но она всегда по полной программе использует то, что получается. Преступник, борец с властью, слабак-неудачник, карьерист, идущий по головам... Все эти персонажи, как и вообще почти все возможные варианты найдут свое место на жизненном пиру и будут употреблены с максимальной пользой (место это будет вовсе не за столами, а на них).
  Подводя итоги этого рассмотрения идеи анархизма, хочется привести прекрасный, на мой взгляд, пример взаимоотношений власти и общества (немного с другой стороны), который есть у Фуко. Описывая методы оздоровления умалишенных, он пишет, что в одной из клиник был проведен эксперимент - больным позволялось ходить строем (их никто не заставлял, им именно дозволялось) и это очень благотворно сказывалось на них. При этом среди этих больных (умственно) сами собой находились лидеры, которые командовали. И все больные вставали в строй, даже несмотря на то, что некоторым было сложновато угнаться за остальными. Власть не заставляла этих больных маршировать - она только позволила им делать это. Она позволила им осуществить свои внутренние нормы. Или пародию на них. Впрочем, любая норма пародийна.
  Вывод таков: Упования анархистов на внутреннюю норму не имеют оснований.
  Вот и наша власть позволила людям маршировать строем. И люди уподобляются этим умственно-отсталым из примера Фуко - маршируют, работают, покупают, выбирают на выборах. Люди ли? Всего лишь тела, души которых погружены в сон.
  
  
  Тело
  
  Все эти вкратце описанные выше методы действия власти совершенны. Власть проникла "на уровень жестов", на микроуровень "капилляров власти". Но, не останавливаясь на достигнутом, власть нашла еще более тонкие и еще более действенные способы. Она пошла не только путем усиления внешнего подавления и насаждением нужных ей норм, она вошла в души людей, упраздняя их, она стала руководить их желаниями.
  Раньше власть не проникала так глубоко как сейчас, довольствуясь грубым и редким вмешательством. Сейчас власть всегда с нами. Она совершенствуется, становясь все более гибкой. Не удары, а давление, не приказ, а ловушка, не внешний контроль, а внутренний наблюдатель, тем не менее и внешний контроль, но не в примитивной древней форме, а в виде многократно усиленной современными техническими средствами паноптизации и т. п. - у власти много новых технологий.
  Чтобы человек стал по настоящему удобным в употреблении объектом власти, он должен быть упрощен. Лишние движения, желания и, в идеале, мысли, должны быть предварительно блокированы. Идеальный объект власти - это тело. Без всего лишнего. Без всякого этого ненужного для власти хаоса человеческого - без лишних мыслей и желаний, без души.
  Само собой, это тело, как и человек, имеет мысли, желания и производит движения, тело не мертвое. Но оно и не живое в полной мере, поскольку хоть тело имеет желания и мысли, хоть оно и совершает какие-то движения, но эти мысли, желания и движения ему не принадлежат, они насаждены извне. От человека оставлен корень - его физическое тело, и на этот корень привито нечто иное. Иные желания, иные стремления, иные цели.
  Это не воспитание и не социализация, хотя и это тоже входит в практики власти как их часть. Это выбор, который человеку с усмешкой предоставляет всемогущий деспот.
  Этот диалог человека и деспота ведется с помощью "предложений, от которых невозможно отказаться". Выбор есть, он всегда есть. Но в данном случае выбор всегда из тех, что, по Переслегину, "сужают воронку решений". Человек должен делать выбор постоянно и с каждым шагом в предложенную ему сторону он меняется в нужном для деспота направлении. Он может ошибиться и сделать неразумный выбор. Он может сделать любой выбор, но ответственность за него будет нести сам. Ирония деспота в том, что какой бы шаг не сделал человек, он все равно будет использован. Любые его действия пойдут на пользу власти. Как в карточных играх - казино всегда в выигрыше. Чем больше денежное "тело" этого властного казино отдает, тем больше оно получит обратно, потому что на самом деле оно не отдает, а таким вот именно образом распространяется и расширяется, захватывая новые сферы и удерживая старые. И деньги в карманах людей, это не некие оторванные листья с денежного дерева и не эквиваленты их труда, а отростки великого деспота. Или проростки. Или привитые желания, с помощью которых он косвенно осуществляет свое управление.
  Вывод: Система построена так, чтобы человек терял обретая.
  Не обретать он не может, но за свои обретения должен платить своей человеческой сутью. Древний выбор "власть над миром в обмен на душу" стал в наше время менее драматичен и менее эпохален. Дьявол в наше время не гоняется за отдельными человеческими душами, а скупает их оптом. Не уговаривает каждого отдельного человека, а тот сам ищет его в стремлении разменять свой "мильон на рубли", поскольку он все равно не знает, что ему делать с душой, а жить как-то надо и уже прямо сейчас. Отдавая Системе свою человеческую суть, человек выживает и зачастую живет очень даже неплохо, но постепенно перестает быть человеком, превращаясь в двуногое животное - в тело.
  Лишь на самом краю сознания, внося в жизнь беспокойство и тоску, остается смутное ощущение потери чего-то важного. Эти "сны о чем-то большем" подобны фантомным болям в несуществующем органе, они иногда напоминают телу, что потенциально оно Божие подобие. Но эти ощущения потери не способны ни помочь, ни подсказать, они способны лишь "добавить ложку дегтя в бочку меда", представляя собой не путеводную нить, способную вывести из пещеры бытия, но лишь насмешку Системы, которая приобрела душу "за власть над миром", но расплатилась тухловатым товаром.
  
  
  Семья
  
  Даже если нет внешнего источника - власть все равно появляется. Не извне так изнутри. Вот иду по улице - навстречу дама с ребенком. И начинает на него орать. Это власть? Власть. Государство вроде как не при делах. Чисто внутренняя власть.
  А между тем у анархистов очень популярно мнение, что будущее общество надо строить подобным семье, в которой де все вопросы решаются полюбовно. Согласно анархистам семья - это модель будущего анархического общества.
  Можно ли семью рассматривать как некую социальную первоячейку, из которой способно зародиться свободное общество? Есть несколько разных подходов к этому вопросу:
  Некоторые современные авторы, к примеру, показывают, что семья является включенной в общий механизм подавления, являясь поставщиком новых социальных единиц, донором, навроде мировой деревни. По этой точке зрения - семья это оазис благополучия в жестком современном мире, оставленный в таком виде специально. Т.е. ее особенно не трогают, потому как приходит время и ее замкнутость распадается сама собой, новые люди оказывается в миру и нет смысла этот процесс особенно ускорять.
  С другой стороны интересна попытка Фрейда, очевидно сформированная определенным "госзаказом" Системы, атаковать семью, переложив на нее все общественное зло.
  С третьей стороны семья-общество в определенном смысле предполагает отца, хоть и не во фрейдовском понимании, но все же в близком. Если общество становится похожим на семью - у нее появляется отец (народов), который норовит "пожрать своих детей", или - если не столь драматично - начать их поучать и воспитывать.
  С четвертой стороны семью составляют люди, которых в свою очередь формирует общество. Многие из них настолько деформированы этим формирующим действием, что уже не могут иметь семью. То есть физически то они могут, только нормальной ее сделать не в состоянии.
  В современной философии, или точнее в том, что ее сейчас имитирует, необязательно глубокие тексты оказываются значимыми. Взять Фрейда - то, что он писал - полнейший бред, однако волны идут по сей день. Впрочем, это, пожалуй, лишь характеристика современного состояния западной философии. Попытка Фрейда найти источник всех бед в семье, это, конечно же, попытка перевалить ответственность с больной головы на здоровую. Но то, что семья, как институт давно и прочно встроена во власть, это, конечно же, факт. Т.е. семья может быть для отдельно взятого человека благом или вредом, но для власти она нужна и власть ее в своих целях вполне успешно использует.
  Однако есть и еще один аспект, рассматривая который, мы в определенной степени возвращаемся к взгляду анархистов на семью. Правда, все же немного в другом ракурсе. Но для того, чтобы осуществить этот подход, надо предварительно сказать о коллективности вообще и о любви в частности. Для этого надо рассмотреть вопрос: что такое любовь?
  Любовь коллективна и индивидуальна одновременно. Коллективна - потому что существует лишь между людей, и индивидуальна - потому что неспособна к существованию сама по себе, - чтобы любовь как-то проявилась, ей нужен человек.
  Более того, ей нужен человек с душой - одного тела недостаточно, но об этом далее.
  Итак, любовь рождается в коллективе, но не как некое вторичное явление - сперва коллектив, а потом отношения между людьми, - нет. Коллектив и его внутренние отношения идут вместе, вместе появляются и вместе исчезают. Это утверждение может показаться тавтологичным, но речь идет не о внутриколлективной механике, а о неких полях отношений, которые представляют собой гораздо более важное явление, чем внешние проявления коллективности.
  Функционально любовь можно представить как смазку социальных механизмов. Для двигателя смазка не главное и не самое ценное, однако без смазки любой двигатель работает намного хуже, если работает вообще. Общество, в котором между людьми нет ненависти, функционирует гораздо более эффективно, чем то, в котором имеет место хаос, рознь и вражда, которые приводят к значительным потерям социальной энергии.
  Нечто подобное формулирует, к примеру, Фукуяма: "Доверие подобно смазке, которая делает работу любой группы или организации более эффективной". Однако из чего рождается доверие, как не из неких более близких отношений между доверяющими друг другу людьми по сравнению с менее доверяющими? Доверие по природе иррационально, оно представляет собой продолжение дружеских отношений, т.е. по большому счету - все той же любви. Доверие - это одно из ее производных.
  Коллектив лишь внешне - социальный механизм. По сути коллектив это небольшое чудо, поскольку из разрозненных бессильных людей он создает общественное явление, общественного актора. Коллектив всегда нечто большее, чем сумма своих частей.
  Понятно, что коллективы бывают разными. Но заряд, который несет в себе коллектив, не отменяет его сущностной природы.
  Итак, в основе коллективности лежит любовь. Начали мы с семьи, где концентрированность человеческих отношений самая сильная в силу того, что семья - это наиболее важный институт для человека по значимости, по времени, которое он в нем проводит, по энергетике - по затратам своих сил, по эмоциям, и т. п. Другие коллективы могут быть менее важны и уровень их энергетик ниже, зачастую и природа этих энергетик более грязная, более мутная, но это различие не качественное, а количественное.
  Любовь имеет в своей основе сострадание и сочувствие. Она возникает из желания защитить, помочь, спасти. Ситуация однако такова, что защитить, помочь, спасти и т. п. способен только тот, кто на это способен. Чтобы любить других, человек должен сам из себя что-то представлять. Чем более развит человек, чем выше он поднялся над общим уровнем, чем больше он человек, тем больше он способен на "любовь к ближнему своему". Соответственно, чем больше человек всего лишь тело, тем слабее его энергетика, тем меньше его возможности коллективности.
  Отсюда проистекает и та "недостаточность признания", которая часто ощущается в коллективах, подобранных по признаку слаборазвитости. Люди оказываются не способны произвести в рамках такого коллектива достаточное количество интереса к "другому". Поэтому и коллективы оказываются различны по уровню общности в них.
  Итак, любовь оказывается определенной функцией коллективности. Если же человека превращают в тело, он лишается как способности к коллективности, так и способности любить (по сути единой способности), и чем дальше зашло превращение - тем меньше в нем этой способности общности с другими людьми.
  Семья оказывается непосильным бременем для современного человека.
  Фрейдовская сентенция о двоих, "которым оказывается не нужен даже ребенок", иллюстрирует высшую точку этой стадии эволюции человека в тело, на которой вторичное становится на место первичного. Социальный механизм должен иметь смысл. Он должен что-то производить. Машина, которая не работает абсурдна. Семья, которая утеряла свой смысл, которая организуется в силу некоей социальной привычки (у предков было, должно быть и сейчас), или в силу стремления к развлечениям, естественно не может принести фрейдовским "двоим" ничего кроме разочарований. Следующая, вполне закономерная стадия понимания, после достижения стадии: "не нужен ребенок", это осознание того, что и они сами не нужны ни друг другу, ни даже себе самим.
  Вывод: семья сама по себе не является некоей опорой, на которой можно было бы построить новый мир.
  Семья слишком для этого зависима от общества. Если говорить о принципах нового общества, то стоит говорить не о семье, а о способности общности, о человечности человека, семья же зависимой и вторичной по отношению именно от этого общественного параметра.
  Итак, возможен ли отказ от власти в том виде, как об этом говорят анархисты?
  Надо заметить, что мне симпатичны как энергия анархиствующих молодых людей, так и их идейный посыл отказа от власти. Власть отвратна, особенно в ее современном варианте - раньше она была только ужасна, в наше же время она еще и унизительна. (Причем не просто унижает людей, их чувство собственного достоинства и т. п., но унижает и вполне ощутимо - занижая и ограничивая неким минимумом морально-интеллектуальный уровень для большинства.) Вопрос лишь в том, что эта энергия не оказывается направленной в какое-либо определенное русло, распыляясь бессмысленным и бесплодным отрицанием, и идея такого отказа от власти оказывается никуда не ведущей.
  Ни внутренние нормы, ни семья, ни неформальная власть не являются значимыми альтернативами. В этой связи остается только сделать вывод о современной несостоятельности идей анархизма.
  
  
  
  Деконструкция Запада
  
  Потребность периодической деконструкции
  
  Прежде чем мы предпримем попытку поисков новых путей, следует сформулировать то, от чего мы хотим оттолкнуться, то, что нас не устраивает в современном порядке вещей. А так как он обусловлен западной моделью общества, то предстоит подвергнуть деконструкции некоторые аспекты западной общественной модели.
  Наконец приходит понимание того, что мы, русские, вовсе не проиграли окончательно. Что война еще продолжается. Что победа Запада при всей ее кажущейся вещественности обернулась иллюзией. Что толку от такой победы, плодами которой не удается воспользоваться? Запад, получив, наконец, в свои руки "кольцо всевластия", не смог предложить миру ничего нового, не смог организовать его и повести в какое-нибудь будущее, которое было бы хоть ненамного светлее прошлого. Все свелось к банальной цели - подольше удержать власть и побольше при этом от мира урвать. Да он "царь горы"... сейчас. Но что есть у него такого, что позволит ему оставаться на вершине сколько-нибудь значительное время?
  Повсеместно раздаются стоны и причитания о нашем якобы "проигрыше" Америке. Но когда и где произошло то сражение, в котором мы проиграли? Его не было. И не было поражения. Кто-то должен был уступить в тупике гонки вооружений и это оказались мы. Плохо ли это? Да нам пришлось тяжело, но иначе США и СССР так до сих пор и стояли друг против друга, словно бараны на мосту, иначе мир так и застыл бы в вечной Холодной Войне. То, что преподносится как наш проигрыш, как наше поражение, на самом деле таковым не является - мы уступили Америке лидерство (пусть и через предательство элиты - это другой разговор - Христос вон тоже вошел в историю через предательство и распятие). Мы дали ей возможность вести мир тем курсом, который она избрала, и курс этот, как все теории, хороший на бумаге, завел мир в тупик. Мы пережили кризис, но наш кризис близится к завершению, тогда как остальной мир только начинает в этот кризис входить.
  Наша уступка Америке не была уступкой под давлением страха - в те времена народ не боялся войны. Он не хотел ее, но он не боялся. Это не уступка слабого перед сильным - мы не считали себя слабыми и не были ими, вопреки тому, что сейчас навязывается СМИ. Это не бегство, и не отступление войска перед напором превосходящих сил противника, то, что произошло, скорее можно было бы сравнить с уступкой, которую мужчина делает иногда перед напором назойливой дамы.
  Разговоры о том, что советская система рухнула под грузом внутренних противоречий, весьма сейчас модные, тоже не выглядят обоснованными. Говорят, что наша система испытывала кризис - почти прекратился экономический рост. Это так, но при этом забывают сказать, что подобный же кризис испытывал и Запад (Пол Кругман, к примеру, пишет о происшедшем в это же время в США падении роста производительности труда и, соответственно, средних прибылей ТНК до одного процента в год, что влекло за собой и соответствующее торможение роста уровня жизни). Так что кризис был общим, охватившим не одну лишь "советскую систему" на фоне одновременного беспроблемного процветания Запада. Это был кризис и Запада и наш одновременно (Кругман приводит выражение "холодную войну выиграла Япония", не забыв добавить, впрочем, что и ее "выигрыш" обернулся в конце концов тяжелым экономическим спадом).
  Мы должны прекратить причитания по поводу нашего квазипоражения и начать, наконец, искать выход из того состояния самовоспроизводящегося хаоса, в которое нас умудрились завести наши вожди.
  Наш путь лежит вперед. Мы должны переболеть развал Союза, мы должны понять, что то время единения было для нашего народа порой детства. Те, кто приводят теорию этногенеза и мысль о "старости" русского народа, глубоко ошибаются - наш народ полон сил, больно не его "тело", больно его сознание - оно больно из-за того, что наша интеллигенция потеряла ориентиры. К современной ситуации очень подходят слова Сократа из одного из платоновских диалогов: ведь не враги, "но мы сами себя повергли и победили". Мы должны исцелиться, мы должны обрести общую цель, вопреки всем пессимистам и "доброжелателям".
  Нам не нужно стремиться назад в детство. Нам нужно идти вперед - во взрослую жизнь.
  Наша уступка Америке сделала нас взрослыми. Мы повзрослели, а они пока так и остались детьми, продолжающими спор за власть над песочницей. Благодаря нашей уступке мы перестали быть Западом. Мы переболели этот период роста.
  В настоящее время в России преобладают настроения пораженчества, социального пессимизма, безнадежности и неверия в собственные силы. На этом сером фоне продолжается суета поисков гипотетической "русской национальной идеи", осуществляемых многочисленными придворными философами по выданным им властями концессиям. Вот найдут ее, эту светлую идею, и заживем аж на уровне Португалии или Турции. Но не дается русская идея и "ученые невежды" (по Хомякову) лепят разнообразные ее суррогаты. Одни утверждают, что мы должны стать мононациональными, изгнав прочь всех инородцев, другие - напротив - призывают заменить "этих неправильных русских" специально завозимыми представителями южных народов. Третьи видят будущее России в успешной торговле сырьем, призывая как можно быстрее демонтировать оставшиеся предприятия. Четвертые мечтают о восстановлении Союза и возврате в прежние границы. Пятые бредят слиянием с Западом. И прочее в том же духе. Нищета всех этих концепций бросается в глаза - их создатели не видят главного.
  Главное же в том, что мы уже не Запад.
  Древний спор славянофилов и западников, отложенный на время модернизации, и вновь ставший вдруг важнейшим вопросом нашей жизни, наконец разрешен. Но суть ответа заключается не в вариациях на тему "с Западом нам быть или с Востоком" или "бить или не бить инородцев" или "превращаться или не превращаться в газовый гигант". Суть его в другом.
  Суть его в том, что мы не Запад.
  И не Восток.
  Запад и Восток относительны (в той же степени, как относительно правое, поскольку предполагает левое). Но мы то, что не относительно - мы - Центр.
  Сильно сказано?
  Что ж. Давайте попробуем разобраться.
  Надо увидеть истину, но сделать это непросто. Истина оказывается спрятанной под глубоким ворохом западных философских концепций. Запад потому и продолжает быть мировым лидером, что нашел гораздо более действенную замену пушкам и мечам, благодаря которым в свое время пришел к власти над миром. В наше время власть его покоится на философских концепциях. Точнее - на псевдофилософских. Корень власти Запада - в его идеологии. Сила этой идеологии в ее кажущейся научности. В свое время у нас тоже пытались построить нечто подобное - "научный коммунизм", Запад же гордился тем, что у них там свобода и идеологии якобы нет. Но так ли это? Западная идеология оказалась более тонкой, более искусно простроенной и, в итоге, более победоносной. Значит ли это, что мы должны противопоставлять их победоносной идеологической армии свою? Наши элиты идут именно по этому пути, отряжая многочисленных поденщиков от философии "на поиски русской идеи". В принципе это путь, который напрашивается сам собой. Но путь этот если и ведет к победе, то отнюдь не к такой победе, в результате которой что-то изменится к лучшему в жизни народа.
  Мы не должны плестись в хвосте западной идеологии, пытаясь на основе ее создать некоторое пространство и для себя - не должны плести шалашик рядом с дворцом. Мы должны отказаться от идеологии в пользу истины и подвергнуть деконструкции те квазинаучные построения, на которых держится власть Запада.
  Возвращаясь к спору славянофилов и западников, можно сказать, что некогда Россия была частью Запада. Можно сказать, что была она частью Запада, пусть и самостоятельной, пусть и бунтующей, - даже во времена СССР, но мы больше не можем быть Западом, поскольку власть Запада построена на лжи. Мы должны отбросить этот спор как решенный и перестать смотреть на Запад и Восток, словно буриданов осел на копны сена. Мы должны перестать наконец мечтать о том, чтобы примкнуть к одной из двух мировых окраин. Мы должны, наконец, стать самими собой.
  В принципе, само это противопоставление Запада и Востока, коим "вместе не сойтись" идея чисто западная, ярчайшим выражением которой стала концепция "конфликта цивилизаций", авторства Хантингтона. И пока доверчивые люди (ученые и неученые, облеченные властью и простые граждане) ждут этих "столкновений", происходит одно главное столкновение, в ходе которого богатые становятся богаче, а бедные беднее. Повсюду, без оглядки на разделение на "цивилизации". Поскольку цивилизация у нас одна. И альтернатива ей тоже одна - бескультурье.
  Что же тогда представляет собой Запад?
  Запад это варварство, надевшее одежды цивилизованности. Это бескультурье, провозгласившее себя культурным светочем. Это источник нелепых псевдонаучных концепций, это переживший сам себя остаток древнего доцивилизационного мира, мира полного вражды и властолюбия.
  Можно провести параллель с ходом военных действий в начале Великой Отечественной и с тем обвалом, который произошел в ходе Холодной Войны. И тогда и сейчас народ не хотел воевать, и тогда и сейчас враг победоносно вторгся, и, казалось, уже победил. Но пришло наконец осознание катастрофичности его прихода, полной чуждости пришельцев, и народ мобилизовался для отпора. И победил в безнадежной, казалось бы, борьбе.
  Главное, на мой взгляд, в том, что победа над Западом невозможна без преодоления тех мистификаций, что явила миру его философская мысль. Гидра должна быть поражена в сердце, иначе на месте каждой отсеченной головы будут появляться по несколько новых.
  В этой части я попытался рассмотреть некоторые из обманных псевдофилософских конструкций Запада.
  Напоследок добавлю такой штрих:
  Попытки поиска русской идеи, которые столь активно ведутся философами-при-власти не могут увенчаться успехом, пока не будет понят смысл этих поисков. Смысл их должен быть не в том, чтобы оправдать власть и заставить народ слиться с ней в экстазе нового раунда борьбы с нехорошим Западом. Смысл их должен быть в том, чтобы, отталкиваясь от Запада, оттолкнуться и от всего того западного варварства, что укоренилось и в нашей власти.
  Поэтому антизападность данной книги не стоит валить в кучу с антизападаными филиппиками придворных философов, построения которых призваны служить созданию образа внешнего врага для оправдания врага внутреннего, антизападность этой книги - это попытка разобраться в корнях наших проблем, в том числе и во внешнем характере нашей власти, по сущности своей - западной.
  
  
  Запад и все, все, все, а также их диалог.
  
  (К статье В.М. Межуева "Диалог между цивилизациями и Россия" сборника Центра проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования "От диалога цивилизаций к сотрудничеству и интеграции")
  
  
  Общепринято противопоставление цивилизации и варварства как антиподов и, говоря "цивилизация", мы имеем в виду территорию-общество, окруженную со всех сторон варварством и противостоящую ему. Межуев в рассматриваемой статье пишет:
  "Цивилизация, как известно, возникает в оппозиции к варварству, является формой, в которой преодолевается, изживается наследие варварских времен"
  В какой-то период истории такое противостояние действительно было единственным возможным вариантом, но в наше время ситуация усложнилась. Варваров частично извели, частично перевоспитали, введя (тех, что не до конца извели) в круг приличных людей, так что в итоге противостоять цивилизации оказалось некому. Варварства в чистом виде почти не осталось. Оно, конечно, еще есть, но не как раньше, когда оно было подавляющей нормой и, подобно океану, окружало разбросанные там-сям островки цивилизации. В отличие от времен еще относительно недавних, в наше время варварство не противостоит цивилизации. Но значит ли это, что ей нечему противостоять?
  Пока победоносная цивилизация похваляется своими древними заслугами и победами, выискивая по пыльным углам планеты "еще варваров", обнаружилось, что варварство, которое она столь упорно искореняла, буйно произросло внутри нее. Цивилизация перестала быть абсолютной ценностью.
  Межуев пишет:
  "Свою историческую миссию Запад видел в том, чтобы навсегда покончить с варварством былых времен, явить миру единственно возможную форму его интеграции. И так было до тех пор, пока в фазе его индустриального (капиталистического развития не обнаружились черты, заставившие говорить о "новом варварстве".
  На место первоначальной оппозиции "варварство - цивилизация" пришли другие, не менее острые и опасные. В суммарном виде их можно сформулировать как оппозицию "цивилизация - природа", с одной стороны, и оппозицию "цивилизация - культура" - с другой.
  Конфликт индустриально-капиталистической цивилизации с природой и культурой, заключавший в себе причину экологического и духовного кризиса, обозначил не только пределы роста этой цивилизации, но и ее неприемлемость в качестве общепланетарной модели будущего устройства мира"
  Противостояние цивилизация - варварство в наше время сменилось противостоянием цивилизация - культура. При этом вчерашние центры цивилизации на глазах превращаются в источники нового варварства.
  Последние десятилетия интеллектуалы бьются над вопросом что такое "цивилизации" и будет ли между ними столкновение? Возможен ли между ними диалог, или их взаимодействие будет протекать лишь в виде монолога (а может и вовсе в виде молчаливого обмена тумаками)? Выделяются разные типы цивилизаций и разные способы их взаимодействия (при этом все классификаторы не забывают уверить, что Западная цивилизация представляет собой нечто совершенно уникальное). Но так ли оправдан цивилизационный подход? Не упускается ли при нем нечто важное?
  В своей статье Межуев, вспоминая о культуре, намечает такой возможный ответ на этот вопрос:
  "Для Бахтина культура не имеет собственной территории, она вся расположена на границах, в переходах между искусством, наукой, моралью, для Библера такой территорией является только современность, вобравшая в себя все исторически существовавшие и существующие культуры... Мы сами являемся участниками этого диалога, благодаря нам он только и возможен. Культура - это наша собственная территория, то, что происходит в нас и с нами, способ нашего бытия, который и есть диалог со всеми, кто был до нас"
  И дело вовсе не в некоей "множественности культур", о которой он пишет незадолго до этого, цитируя Леви-Стросса, - культура едина. Она одна на все цивилизации, она не знает границ.
  Культура, в отличие от цивилизации, не разделяет, а объединяет, она не опускает, а поднимает, не угнетает, а освобождает. Культура менее нетерпима, ее предназначение не в том, чтобы искоренять и подчинять отсталых варваров, а в том, чтобы вести за собой всех - "и эллина и иудея".
  Федотов, писавший о "суеверии цивилизации, поднявшей руку на культуру", выявляет такое их различие:
  "Культура отличается от цивилизации, во-первых, иной направленностью интересов; во-вторых, приматом качества над количеством"
  Надо заметить, что здесь русской философии (как, впрочем, и во многих других случаях) удалось значительно опередить философию западную, пришедшую к подобным выводам лишь относительно недавно. И когда Межуев пишет о том, что:
  "совершается переход к тому, что имеет много названий, но однозначно пока еще никак не определено"
  имея в виду переход "модерн - постмодерн", то приведенное выше определение Федотова предвосхищает ту картину "постмодерна", которую рисуют западные ученые. К примеру, вот как ее формулирует Инглхарт:
  "модернизация - не финальный этап истории. Становление передового инду?стриального общества ведет еще к одному совершенно особому сдвигу в базовых ценностях - когда уменьшается значение характерной для индустриального обще?ства инструментальной рациональности. Преобладающими становятся ценности по?стмодерна, неся с собой ряд разнообразных социетальных перемен"
  и:
  "Место экономических достижений как высшего приоритета в настоящее время в обществе постмодерна занимает все большее акцентирование качества жизни. В значительной части мира нормы индустриального общества, с их нацеленностью на дисциплину, самоотвержение и достижения, уступают место все более широкой свободе индивидуального выбора жизненных стилей индивидуального самовыражения. Сдвиг от "материалистических" ценностей, с упором на экономической и физической безопасности, к ценностям "постматериальным", с упором на проблемах индивидуального самовыражения и качества жизни, - наиболее полно документированный аспект данной перемены"
  Оказывается, что "постмодерн" представляет собой не уход в некое непонятное запределье, а возвращение к истокам культуры на новом уровне. И современному миру совершенно не нужны оказываются такие образования, как цивилизации, и тем более цивилизации, навязываемые искусственным образом. Не стоит видеть за этим "отказом" от цивилизаций угрозу культурному разнообразию - эти два множества - множество цивилизаций и множество местных культур - никак между собой не связаны. Скорее наоборот - отказ от цивилизационных амбиций даст отказ от практики общецивилизационного выравнивания культур до некоего искусственного "общего уровня".
  Цивилизационный подход к современному состоянию мира представляет собой ложный путь, который не может привести ни к какому диалогу. Армии, границы, доты и дзоты не созданы для диалога. Вставая на уровень давно превзойденных различий, беря из прошлого не лучшее, а худшее, мы вовсе не "возвращаемся к своим корням", мы возвращаемся к трухе от сгнивших и отмерших ответвлений от них.
  Диалог возможен не между цивилизациями, которые не имеют и не могут иметь между собой ничего общего, а между культурами, поскольку все культуры произошли от общего корня. Этот корень - желание людей блага для всех.
  Такой диалог окажется не меж-культурным, а обще-культурным.
  Межуев часто поминает Хантингтона и его творчество. К примеру, пишет следующее:
  "Смысл его книги - как избежать угрозы такого столкновения. Сделать это, по его мнению, можно только в том случае, если Запад откажется от претензии на собственную универсальность, посчитает свою цивилизацию не универсальной, а всего лишь уникальной, в своей политике будет исходить из факта многообразия цивилизаций и, следовательно, необходимости сотрудничества с ними. Хантингтон, с одной стороны, призывает западных людей к сплочению вокруг ценностей западной цивилизации, выступает против политики мультикультурализма в США, с другой - и требует от Запада признания существования других цивилизаций, отказа от роли мирового гегемона и носителя универсальной системы ценностей, включая демократию, права человека и пр."
  В этой цитате присутствует, на мой взгляд, ряд противоречий. Призыв к Западу "считать свою цивилизацию не универсальной, а всего лишь уникальной" напоминает место из пьесы Шварца, где некий многогрешный персонаж в приступе самоунижения отказывался от святости, соглашаясь на подвижнический статус. Но не это главное. Существенно важно то, что "необходимость сотрудничества" с другими цивилизациями вовсе не вытекает автоматически из самого факта их признания. Равно как и "призыв западных людей к сплочению вокруг ценностей западной цивилизации" вовсе не означает, что, сплотившись, они вдруг воспылают любовью к другим цивилизациям. С чего бы вдруг?
  Хантингтоновский призыв "дружить домами", на который наши ученые столь дружно откликаются встречным предложением "дружить семьями", представляет собой (вполне удавшуюся, кстати) провокацию в духе старинного девиза: "разделяй и властвуй".
  Не углубляясь в критику концепции "столкновения цивилизаций", позволю заметить, что теория Хантингтона слишком красива для того, чтобы быть соответствующей реальности. К примеру, если Китай это цивилизация, то Тайвань куда денем? Отнесем его к Западу? Но тогда и вся цивилизация Китая оказывается зависима от небольшого политического изменения. Отнесем к Китаю, но что между ними общего? А Турция, которая рвется в Евросоюз, являясь мусульманской страной? Если она вдруг действительно войдет в ЕЭС, то к какому из цивилизационных блоков отнесет ее Хантингтон? И т. д.
  Но дело даже не во внутренних противоречиях теории. Хантингтон декларирует переход мира в полицивилизационный вид, но не анализирует причины этого перехода. А меж тем полицивилизационный вид представляет собой очевидно более худшую и менее стабильную форму мирового устройства, чем сложившаяся во времена Холодной Войны. Это теперешнее мироустройство представляет собой деградированное его состояние по сравнению с предыдущим. Возвращение людей к национально-религиозной идентичности являет собой значительный регресс.
  Мы являемся свидетелями процесса перехода целых народов от таких достаточно высоких и сложноорганизованных структур как противостоящие друг другу социалистический и капиталистический сверхмиры к религиозным и национальным миркам. Это более простые, более жесткие структуры и переход к ним влечет соответственно и упрощение и ужест(о)чение мира. Вот в этом переходе к более примитивным общественным структурам и находится тот источник рек крови, которые льются в современности, и будут литься в будущем, а вовсе не в гипотетических грядущих битвах между цивилизациями (которые, кстати, представляют собой столь аморфные образования, что вся их агрессия тратится внутри).
  Межуев выражает мысль, с которой нельзя не согласится, о том, что современные беды обществ не имеют ничего общего с теорией "конфликта цивилизаций":
  "Нынешние конфликты, в том числе и военные, порождены не разностью цивилизаций, а противоречиями мирокапиталистической системы. Война в Ираке - столкновение не цивилизаций, а ядра системы с ее периферией в борьбе за обладание мировыми ресурсами. Терроризм, пусть он и осуществляется неприемлемыми в цивилизованном мире средствами и под лозунгом защиты ислама, - тоже не война цивилизаций, а ответная реакция отставшей в своем развитии периферии на гегемонистские притязания центра"
  При этом регресс к "цивилизациям" это только вершина явления. Основной массив деградации приходится на рост национализма, на дробление внутри новоиспеченных "цивилизаций", на "юртаизацию", на падение грамотности, на обрушение уровня жизни. Все эти явления взаимосвязаны.
  Меж тем в истории человечества явным образом прослеживается тенденция роста обществ. При этом рост количества скачкообразным образом переходит в качественную разницу. Как пишет Питирим Сорокин:
  "Всякому человеку, немного знакомому с историей, известен тот факт, что история человечества представляет картину постепенного расширения замиренных социальных кругов. На начальных стадиях здесь нам не дано широких социальных единиц. Общежительные союзы здесь малочисленны и обнимают всего от 40 до 1000 членов... По вычислениям Сатерланда, общества низших "дикарей" состоят в среднем из 40 человек, средних - 150, высших - 360; общества "варваров" уже более многочисленны, среднее число для низших "варварских" обществ равняется 6500 членам, средних - 228 тысячам, высших - 442 тысячам. Общества же "цивилизованных" народов уже далеко оставляют по своей численности предыдущие общества. Число индивидов низшего цивилизованного народа дает в среднем цифру 4200 тысяч, среднего - 5500 тысяч, высшего - 24 миллиона. Наконец, общества "культурных" народов, начинаясь с 30 миллионов, доходят теперь, как мы знаем, почти до 200 миллионов.
  Из этих цифр ясно видно постепенное расширение социально замиренных и солидарных общественных кругов. Не нужно думать при этом, что это расширение совершилось исключительно путем разрастания каждой группы, что замиренная среда в 100 миллионов членов получилась из группы в 40 человек, расширившейся путем простого размножения на почве полового общения. Нет, расширение происходило не путем размножения одной группы, а главным образом путем слияния двух или большего числа групп в одну"
  Мы можем не принимать всерьез столь точно рассчитанных цифр, но трудно не согласиться с приведенной логикой, согласно которой общественный прогресс неотделим от процесса роста обществ и дробление их означает деградацию. Между тем цивилизационное дробление влечет за собой государственное дробление и провинциализацию образовавшихся мелких стран.
  Насколько эти процессы деградации являются управляемыми - вопрос отдельный, но что попытки взять их под контроль предпринимались и предпринимаются - очевидно. Также как очевидно, что Запад не хочет быть рядовой цивилизацией и "уникальность" его устроить в принципе не способна. Меж тем после гибели русского коммунизма оказалось, что Запад внутренне пуст. Этакий гулкий пустотелый колосс на глиняных ногах. Огромное всемирное пугало. Лишенный ареола борьбы против Всемирного Зла, Запад предстал миру обычной цивилизацией ничего в себе особого не несущей, - таким же, как и все прочие.
  И трактовка Хантингтона происходящих процессов это попытка направить интеллектуальные силы новоиспеченных (по старым формам) "цивилизаций" на ложный путь. Пока интеллектуалы этих "цивилизаций" ищут "цивилизационную идентификацию" (а как известно особенно трудно найти черную кошку в темной комнате, если ее там никогда не бывало) и озабочены проблемами межцивилизационного диалога, они, выражаясь словами С. С. Сулакшина (предисловие сборника с рассматриваемой статьей) "мыслят в переводе с английского". Играют по чужим, навязанным извне, правилам. Между тем стоило бы задаться вопросом - а что собственно в наше время способен дать миру Запад кроме перспективы приведения мира к состоянию "унылого единообразия планеты"?
  У нас есть общее, всемирное поле культуры, которое надо возделывать, не отвлекаясь на миражи. И не размежевываясь по разным надуманным критериям (которые к тому же различны для каждого объекта классификации).
  
  
  Интеллектуализация v/s глобализация.
  
  "Когда Ленин изгнал из страны на пароходе сто философов и обществоведов, которые его не устраивали по идеологическим соображениям, все кричали: ах, какой ужас, что он сделал! А когда десятки тысяч первоклассно образованных ученых вынуждены были покинуть страну, это не сочли чрезвычайным событием. Почти все среднее поколение ученых было выбито"
  С. П. Капица
  
  
  Два главных процесса определяют существование современного общества в наибольшей степени - интеллектуализация и глобализация. Термин "глобализация" у всех на слуху и останавливаться на содержании этого понятия в задачу работы не входит, здесь мы попытаемся рассмотреть его только в связи со вторым упомянутым явлением - интеллектуализацией. Под интеллектуализацией обществ следует понимать процесс роста значимости в них знаний и сложных умений и числа носителей этих знаний и умений. Интеллектуализация и глобализация - явления имеющие много общего, но во многом противоречащие друг другу.
  Рассмотрим, к примеру, такой побочный эффект глобализации, как облегчение управляемости обществами. Всем известно о так называемой "утечке мозгов", при которой наиболее образованные и квалифицированные специалисты глобализируемых обществ эмигрируют в общества глобализирующие. В результате этого процесса покидаемые наиболее интеллектуальными кадрами общества оказываются все более простыми в управлении - и управление становится тем проще, чем большее количество интеллекта из них "утекло". Разнообразные "партии пенсионеров", завлекающие трескучей риторикой голоса интеллектуально перезрелого электората, PR, политическая реклама, - все это и прочее подобное бьет в цель тем более точно, чем более общества оказываются "обезмозглены" в результате "утечки мозгов". Народы обществ, пострадавших от подобного рода "утечки", менее склонны беспокоить власть "обратной связью".
  С другой стороны, "утекший интеллект", будучи пересажен на почву чуждой культуры, не предрасположен к заинтересованности проблемами нового для себя общества и не склонен к вмешательству в его управление. Отношение "имплантированных мозгов" к обществу акцептору чисто потребительское - где хорошо платят, там и родина.
  Уменьшение эффекта обратной связи играет на руку современным "элитам" - чем хуже положение в стране, чем тяжелее жизнь в бытовом плане, тем большее количество наиболее способной молодежи покидает ее, избавив власти от головной боли, связанной с фактом самого существования народа. Нет народа (а раз нет его наиболее значимой, наиболее активной части, то и остальной народ все более "виртуализируется", становится менее реальным и менее значимым) - нет и проблем с ним связанных.
  Также в пользу этого побочного эффекта глобализации играет и фактор усиления миграций внутри обществ - то явление, которое обычно называют ростом мобильности современного человека и полагают в высшей степени положительным - согласно теориям либеральных фундаменталистов, чем мобильнее рабочая сила, тем быстрее и эффективнее она следует за перемещениями капитала. Эта внутренняя миграция приводит к эффекту, подобному описанному для межобщественного уровня - интеллект "утекает" из одних территорий, "скапливаясь" в других. В результате в одних местах обнаруживается его недостаток, в других избыток. Ни избыточность, ни недостаточность интеллектуально вооруженного люда не способствует его нормальному взаимодействию с властью, что также ведет к ослаблению обратной связи между властью и народом. Город может с презрением смотреть на деревню, усмехаясь над пьяненькими мужичками, вяло ковыряющими мать сыру-землю, столица может с презрением глядеть на провинциальные города, но факт остается фактом - у нас на данный момент существует два типа территорий, резко переходящих одна в другую, без сколько-нибудь значительной разделяющей их полосы нормального существования - эти типы территорий современного общества таковы: интеллектуальная пустыня и интеллектуальное болото. Либо избыток, либо недостаток, третьего современные реалии не предусматривают. Кстати, граница этих территорий не связана с границей города и деревни - внутри города, вне "интеллектуальных гетто" простирается все та же интеллектуальная пустыня.
  В качестве примера социальной значимости регулируемых мозговых протечек можно привести ситуацию из нашей истории - попытку повышения управляемости советским обществом путем облегчения эмиграции, в результате которой США получила задаром в нужное для них время нужные кадры, послужившие для прорыва этой страны в стадию информационного общества. Галецкий пишет по этому поводу:
  "В 1978 г., в результате политики советских властей, из СССР была выдавлена огромная (до 200 тыс. чел.) группа специалистов, работавшая в области программного обеспечения. Большая часть этой группы эмигрировала в США, что позволило американской экономике выйти в области производства компьютерных программ на передовые, местами монопольные, позиции, которые она сохраняет и по сей день"1 Неудобные для власти люди оказались очень к месту на новом месте и были с пользой использованы нашими конкурентами.
  Импорт интеллекта практиковался США издавна. Спрос же, как известно, рождает предложение. Для нашей страны проблема "утечки" особенно актуальна - поскольку "утечка" имела характер прорыва дамбы. Как пишет, к примеру, Щегорцов:
  "утечка умов" из России в период после 1991 года имела экстраординарный характер, страну покинули 70-80% ее математиков, 50% физиков-теоретиков, работающих на мировом уровне. За 90-е годы страна потеряла около трети своего интеллектуального потенциала. Основной "потребитель" наших ученых - Запад (около 60%) и государства Восточной Европы - 20%.
  Этот процесс ведет к разрушению научных школ и направлений. Только из МГУ выехало около 20% всех профессоров и преподавателей, входящих в число ведущих российских ученых. Среди 100 наиболее квалифицированных российских ученых в области естественных наук (в том числе и академиков) более половины постоянно работают за границей, а часть оставшихся в России имеет зарубежные контракты. Потери (прямые и косвенные) от "экспорта научных кадров" по разным подсчетам, в том числе и по методике ООН, составляют от 30 до 50 млрд. долл. в год. Это значительно больше, чем прямой вывоз капитала из страны"2
  Увеличение эффективности управления путем оглупления обществ порождает ситуацию по Переслегину - когда деградация интеллекта в одной части системы ведет к скачкообразному его росту в другой. Такой способ организации "прорывов" представляется даже не экстенсивным, а регрессивным. Бросать в топку прогресса малой части общества деградирующие массы всего остального населения - это процесс примерно той же степени эффективности, что менделеевское "топить печь ассигнациями".
  Топить печь ассигнациями, конечно же, глупо, но соответствует традиции - в общем-то это одно из основных занятий человечества за всю обозримую его историю. Если ресурс принадлежит врагу, то пусть лучше он пропадет, чем тот получит с него пользу. А уж если при этом с него удастся урвать свой "шерсти клок", то пропадай не то что "дурная овца", а хоть все стадо (все равно ведь чужое), тем более, если его пастухи за ним следят абы как.
  Многочисленные взаимодействия между людьми породили определенную мораль, но взаимодействия между обществами протекали и протекают "не по-людски". Общества в отличии от людей не являются "социальными существами" - каждое общество живет само по себе и воспринимает другие общества лишь как своих соперников или как пищу. В этом плане современная глобализация представляет собой попытку одного общества (американского) даже не столько пожрать все остальные как это обычно представляется, а скорее, в соответствии с известным анекдотом - "не съем, так понадкусываю", отгрызть от них как можно больше. Между тем глобализация может и, в принципе, могла бы носить иной характер - она должна вывести общества из состояния "войны всех против всех" и дать миру некую новую межобщественную мораль, позволяющую всем обществам совместно (а не в ходе борьбы между собой) двигаться к процветанию.
  Рост интеллектуальной наполненности обществ, их "интеллектуализация" - это, на мой взгляд, основной процесс истории человечества. Но что несет он людям? Лучше ли живут общества в результате этого процесса, лучше ли живут люди? Я разграничиваю эти вопросы потому что, если выживаемость обществ и их могущество явным образом связаны с их интеллектуальной мощью, которая стоит на первом месте по важности, то гонка интеллектуализации обществ, подобно гонке вооружений дает людям достаточно сомнительные блага.
  Мне могут возразить: "но ведь прогресс это наше все, без него мы до сих пор пребывали бы в каменном веке". Однако не стоит торопиться отнести меня к тем, кто ратует за отказ от промышленности и возврат в пещеры. Я просто предлагаю смотреть на вещи трезво.
  Что же дал прогресс не обществам, а конкретному человеку?
  Люди действительно живут все комфортнее и все более сыто, но эти постоянно улучшающиеся условия ведут почему-то к убыли населения (имеются в виду флагманы прогресса - развитые страны). То, что не могли сделать голод и бедствия, сделали сытость и комфорт - наиболее продвинувшиеся по пути прогресса нации стали вымирать. Надо быть очень далеким от реалий, чтобы полагать, что падение рождаемости до такой степени, что она перестает покрывать смертность, представляет собой естественный процесс, а ведь некоторые авторы утверждают даже, что этот процесс благотворен! Причем такие оценки о благотворности вымирания народов развитых обществ оказываются исходящими не только со стороны обществ-конкурентов, что было бы еще как-то понятно, но зачастую представляют собой продукт их собственного мыслительного труда.
  К примеру, Тодд3 полагает, что падение рождаемости тесно связано с ростом интеллектуализации обществ, и что по мере ее роста этот процесс линейно усиливается. Трудно понять логику тех исследователей, что по достаточно скудным данным строят глобальные теории, одна лишь красивость которых способна насторожить человека со сколько-нибудь развитой критической способностью рассудка (имеются в виду теории Тодда, Капицы4 и других, придерживающихся мэйнстрима в данной области знаний, (а точнее - не собственно знаний, а предположений)).
  Конечно же, грамотность и падение рождаемости связаны - для констатации этого факта достаточно сопоставления данных по этим параметрам, но теория, которую под этот эмпирический материал подстраивают, вовсе необязательно будет соответствовать реальным тенденциям. К примеру, достаточно спорным выглядит утверждение об якобы обязательной линейности этой связи.
  Связь между падением рождаемости и интеллектуализацией конечно же есть, но во-первых, она вовсе не обязана быть линейной, а во-вторых, вовсе не обязана соответствовать теориям ученых мужей. Положения Тодда (при всем к нему уважении) о том, что элементарная грамотность способна подавлять репродуктивные инстинкты (несколько упрощаю его утверждения, но, если быть кратким и опустить весь авторский вывод, то их можно свести именно к этому утверждению) не представляется правдоподобными. В этом плане бесплатная раздача презервативов в бедных странах выглядит гораздо более "результативной", чем всеобщее обучение в течении нескольких лет отвлеченным предметам. На мой взгляд, связь между интеллектуализацией и падением рождаемости имеет другой характер.
  Несомненно, что общество с более высоким интеллектуальным наполнением оказывается более конкурентоспособно, чем общество с более низким. Однако, как и в случае с гонкой вооружений, внешняя конкурентоспособность способна оказаться причиной серьезных внутренних проблем, приводя общества к внутреннему надрыву (впрочем "внешний надрыв", т.е. те результаты, которые проигравшие в конкурентной борьбе общества получают в ее итоге - еще хуже, это мы можем оценить на своем опыте).
  Один из часто цитируемых классиков как-то высказался "о поденщике в Англии, живущем лучше королей Америки". Однако достаточно вспомнить, как народ бежал из передовой Англии в безнадежно отсталую тогда Америку от такой сверхкоролевской жизни, чтобы фраза приобрела издевательское звучание.
  Люди передовых обществ получают комфорт, но какова цена этого комфорта?
  Ресурсы, как известно, способны быть переводимы друг в друга сложным, опосредованным образом (об этом более подробно будет говориться в главе "Технобиосферы"). Действительно, современные люди живут комфортнее и сытнее, но не стоит думать, будто эта лучшая, более сытая и более комфортная жизнь дается им просто так - как некое побочное следствие прогресса, как прометеевский дар науки обывателю. На самом деле комфорт и сытость дорого оплачиваются современным человеком и представляют собой сложным образом создаваемый ресурс, призванный мотивировать труд людей и ведущий к его удешевлению. Таким образом комфорт это ресурс, ведущий к удешевлению главного ресурса человечества - трудового ресурса.
  В детстве я как-то прочел научно-фантастический рассказ о неких инопланетных существах, которые работали на людей в шахтах. Для того, чтобы они работали эффективнее - дорожки им посыпали наркотиком, впитывающимся через ступни ног и побуждавшим их двигаться быстрее и работать более интенсивно. Нечто подобное происходит сейчас в наших обществах. Погоня за успехом, за сытой и комфортной жизнью подобна наркотику из этого давнего рассказа. Человеческий ресурс истощается в погоне за миражем.
  Отличный пример того, как технологический ресурс комфорта общества переводится в ресурс трудовой дает телевидение. Подобно тому, как у людей бывают фантомные боли в ампутированных конечностях, ТВ дает людям фантомное счастье, квазижизнь вне их жизни, искусственно усеченной и обедненной. Люди превращаются в трудовой ресурс, ведомый фантомами. Люди превращаются в живые человеко-часы, переходя из реального человеческого состояния в состояние усредненного человека-винтика, не имеющего ни значимых индивидуальных особенностей, ни собственной судьбы, предсказуемого и всецело подчиненного статистике.
  Итак, из вышесказанного можно было бы сделать вывод, что интеллектуализация общества несет человеку зло. Однако это не совсем так - зло несет не собственно интеллектуализация, а то, в каких формах и в чьих интересах она проводится.
  Возможен ли поворот интеллектуализации во благо человека? Полагаю не только возможен, но и более того - он необходим. Можно предположить, что интеллектуализация обществ подходит в наше время к тому рубежу, за которым этот процесс должен будет перейти на качественно новый уровень и из подчиненного превратится в основной. Если общества сумеют в рамках глобализационного проекта выработать общие мораль, ценности и цели, если общества сумеют прекратить процессы взаимного пожирания, если на первое место выйдет ценность отдельного человека, а ценность общества отойдет на второй план (где ему, собственно и место), то интеллектуализация превратится из процесса, истощающего общества, в животворный процесс.
  Мы видим окончание модерна и о процессах постмодерна, можем лишь догадываться, причем выводить эти тенденции будущего путем простой экстраполяции - дело неблагодарное. Эмансипация женщины, ее труд наравне с мужчиной обычно представляются прогрессивным шагом вперед. Но так ли это? Мы попадаем в ловушку, порожденную теорией либерализма - ловушку удешевления трудового ресурса, которое втягивает в себя всех, кто оказывается в зоне досягаемости - женщин, детей, стариков (при всем при этом данный процесс является самовоспроизводящимся, т.е. удешевление трудового ресурса позволяет производить все новые и новые виды товаров и услуг, которые, в свою очередь, все более удешевляют стоимость трудового ресурса). При этом женщинам не остается времени на главную жизненную роль - на рождение детей. Здесь опять же - дело не в самой цели реформ, а в том, в каких формах и кем она проводится. Эмансипация женщин это замечательно, но то, что эмансипированные отправляются разгружать шпалы и водить трактора - это перечеркивает всю изначальную благость начинания. (Еще более перечеркивает их разве что тот вариант, когда они сидят по офисам или "руководят" работой каких-то коллективов.)
  На мой взгляд в постмодерне эта тенденция изменится, люди станут уделять труду меньшее время, труд перестанет втягивать в себя все категории граждан и человечество снова начнет расти. Медленно, но расти.
  Интеллектуализация, которая все историческое время была подчиненным процессом, в наше время выходит на главные роли. Взрывной характер, который носило в ХХ веке распространение грамотности, дает нам надежду на то, что, если культура окажется вырвана из под контроля "элит" (что в реальности означает ее искусственную планомерную деградацию) то, возможно, именно интеллектуализация станет фактором определяющим ход истории ХХI века, заместив собой глобализацию в ее теперешнем виде. Более того, интеллектуализация способна изменить ее, гуманизировав и подчинив нуждам людей, а не обществ.
  Будем, во всяком случае, надеяться на это.
  
  
  Минимальные требования, которым должно соответствовать общество для перехода к демократии
  
  Урожай демократий
  
  "Как сказала мне одна моя приятельница из Советского Союза в 1988 году, ей было трудно заставить детей делать уроки, поскольку "все знают", что демократия - это значит "можешь делать все, что хочешь"
  Ф. Фукуяма
  
  "Я, кроме всего прочего, очень чутко отношусь к выдаче всяких советов. И являясь, конечно же, человеком Запада, я понимаю, что очень многие советы, которые западные люди давали за последние годы, были ужасными. И это, конечно, надо признавать"
  А. Ливен
  
  Книга "Конец истории и последний человек" является весьма популярной. Однако складывается впечатление, что работа, проделанная Фрэнсисом Фукуямой, недооценена. Между тем, в ней присутствуют очень неординарные идеи (особенно учитывая, что со времени написания книги прошло уже немалое время).
  В этой главе, посвященной труду Фукуямы, я попытаюсь обратить внимание на некоторые из подобных идей. В начале книги он пишет:
  "Главным среди сюрпризов, случившихся в недавнем прошлом, был полностью неожиданный крах коммунизма почти по всему миру в конце восьмидесятых. Но такой поворот событий, как бы поразителен он ни был, явился лишь элементом куда более масштабного процесса, развернувшегося после Второй мировой войны. Авторитарные диктатуры всех видов, правые и левые, рушились. В некоторых случаях они освобождали место процветающим и стабильным либеральным демократиям, в других на место авторитаризма приходила нестабильность или иная форма диктатуры. Но вне зависимости от того, возникала или нет либеральная демократия, авторитаризм всех мастей испытывал во всем мире серьезный кризис"
  В этой цитате автор отмечает тот факт, что не все страны, избавившиеся от тоталитаризма, смогли перейти к либеральной демократии. Возникает вопрос - почему для одних из тех стран, где "обрушилась диктатура", возможно успешное принятие либеральной демократии, а для других нет? Почему многие из стран, начавшие было строить у себя демократию, через некоторое время отказываются от этого намерения? Явление неустойчивости демократии заинтересовало не только Фукуяму - вот что по этому поводу говорит, к примеру, Анатоль Ливен:
  "...большое количество демократий не является стабильными. Например, мы уже говорили о Пакистане, еще можно посмотреть на Латинскую Америку, где отмечаются циклы возникновения демократий или, по крайней мере, какого-то конституционного права, которые потом не в состоянии решить базовые проблемы общества. Потом они опять подвергаются коллапсу и становятся диктатурой, потом период диктатуры, которая, конечно же, тоже не в состоянии решить монументальные проблемы общества. Все это идет по кругу"
  Зададимся вместе с Фукуямой вопросом, который он поднимает в своей работе:
  "Почему переход к демократии остается столь трудным для многих стран, народы и правительства которых абстрактно согласны с демократическими принципами? Почему есть у нас подозрения, что некоторые режимы на земном шаре, в настоящее время объявляющие себя демократическими, вряд ли останутся таковыми, в то время как о других едва ли можно сказать, что это именно стабильная демократия, а не что-то иное? И почему существующая тенденция к либерализму вроде бы пошла на спад, хотя в долгосрочной перспективе обещает победить?"
  и попытаемся ответить на него вместе с ним.
  Если установить на примитивный компьютер новейшую операционную систему - компьютер зависнет. Если одеть на ребенка взрослую одежду, он запутается в рукавах и штанинах, и вряд ли будет удобно себя чувствовать. Если заставить лошадь бежать на привязи за паровозом, лошадь околеет. Вполне понятным представляется и такое соображение, что и демократия не может быть подходящей для абсолютно любых условий и любых обществ. А раз так, то давно следовало бы выявить минимальные требования, которым должно соответствовать общество для внедрения в него демократии.
  В книге "Конец истории и последний человек" Фукуяма убедительно показывает, что демократия возможна не в любом обществе, а лишь в том, в котором имеются соответствующие ей:
  - достаточный уровень развития производительных сил,
  - достаточный уровень доходов у населения,
  - достаточный уровень образования,
  - высокая степень гражданского самосознания.
  Для тех стран, которые на данной стадии развития не соответствуют минимальному уровню по любому из этих критериев, демократию следует признать принципиально неосуществимой. В лучшем случае мы получим по определению Анатоля Ливена "демократию, которая не обладает каким-либо практическим эффектом", в худшем - коллапс экономики и отбрасывание обществом не оправдавшей себя демократической модели с выработкой устойчивой реакции отторжения этой модели на будущее.
  В книге Фукуямы показано, что авторитаризм представляет собой наиболее эффективную государственную "оболочку", способную привести государство и его народ к процветанию - позволяя совершить мобилизационный рывок, только после которого имеет смысл думать о демократии. Попытки же досрочного введения демократии в странах, которые к этому не готовы, приводят их, как сказано выше, лишь к дестабилизации и экономическому падению. (Другой вопрос, что, выполнив свою модернизирующую миссию, авторитаризм способен обернуться тупиком, но до этой стадии надо еще добраться.)
  Поэтому попытки внедрения демократии в стабильно развивающиеся недемократические общества - это либо следствие догматизма, когда общества, внедряющие демократию извне, просто не понимают разрушительных последствий своих манипуляций, либо, если они понимают эти последствия, представляют собой следствие сознательного стремления экспортеров демократии к дестабилизации демократизируемого общества с последующей экономической экспансией в него.
  Итак, рассмотрим более подробно, что говорит по этой проблеме Фукуяма.
  В главе "В стране культуры" автор задает следующий вопрос:
  "Существует ли необходимая связь между передовой индустриализацией и политическим либерализмом, которая и вызывает эту корреляцию? Или же политический либерализм есть культурный артефакт европейской цивилизации и ее различных побегов, который по независимым причинам случайно породил наиболее примечательные случаи успешной индустриализации?
  Как мы увидим далее, отношения между экономическим развитием и демократией далеко не случайны, но мотивы, стоящие за выбором демократии, в основе своей не экономические. У них другой источник, а индустриализация дает им осуществиться, но не делает необходимыми"
  Автор констатирует, что существует тесная связь "между экономическим развитием, уровнем образования и демократией", поясняя этот тезис на примере стран Южной Европы, в которых в краткий период произошел значительный экономический рост, сопровождавшийся серьезными общественными изменениями - ростом грамотности, ростом доходов и т.п.
  "Хотя сами по себе эти экономические и социальные изменения не принесли с собой большего политического плюрализма, они создали социальную среду, в которой мог процвести плюрализм, когда созреют политические условия. Сообщалось, будто Лауреано Лопес Родо, франкистский комиссар по Плану Экономического Развития, во многом руководивший испанской технократической революцией, сказал, что Испания созреет для демократии, когда доход на душу населения достигнет 2000 долларов. Эти слова оказались пророческими: в 1974 году, накануне смерти Франко, ВВП на душу населения стал равен 2446 долларам"
  Понятно, что нищему человеку не до дела управления своей страной - выглядит маловероятным, чтобы человек, основные потребности которого не обеспечены или находятся под угрозой, может заниматься управлением чего-то кроме своей собственной судьбы. Нищим не до политики. Поэтому представляется, что весьма разумно было бы последовать примеру упомянутого чиновника и высчитать подобную цифру требуемого минимального дохода для внедрения демократии и для нашей страны. И на время, пока эта величина дохода не будет достигнута, отказаться от не оправдавшего себя социального эксперимента. Найти исходные данные для расчета несложно - следует взять за образец успешные демократии и исходить от их дохода (с поправкой на большие потребности наших людей по причине более сурового климата - см., к примеру, расчеты Паршева). Причем не обязательно брать в качестве источника исходной цифры самые успешные из демократических стран с наибольшим уровнем дохода, достаточно принять за исходную цифру некоторую среднюю величину дохода в демократических странах средней успешности.
  "Изучая мировую историю, нельзя не заметить весьма сильной общей корреляции между передовой социо-экономической модернизацией и возникновением новых демократий. Традиционно наиболее экономически развитые регионы Западная Европа и Северная Америка, также являются колыбелью наиболее старых и стабильных либеральных демократий. Сразу за ними следует Южная Европа, достигшая либеральной демократии в семидесятых годах двадцатого века. В самой Южной Европе самым шатким оказался переход к демократии в Португалии в середине семидесятых годов, поскольку эта страна начинала с самой низкой социо-экономической базы; и очень многие социо-экономические преобразования пришлось проводить после падения старого режима, а не до. Экономически сразу за Европой следует Азия, страны которой демократизировались (или находятся в процессе демократизации) в строгом соответствии со своим уровнем развития. Из бывших коммунистических государств Восточной Европы наиболее экономически развитые (Восточная Германия, Венгрия и Чехословакия, сразу за которыми следует Польша) также быстрее всего перешли к полной демократии, а менее развитые Болгария, Румыния, Сербия и Албания в 1990-1991 гг. выбрали в правительство коммунистов-реформаторов. Советский Союз имеет уровень развития, примерно сравнимый с уровнем больших государств Латинской Америки, таких, как Аргентина, Бразилия, Чили и Мексика, и, как они, не сумел достичь полностью стабильного демократического порядка. В Африке, самом малоразвитом регионе мира, существует лишь горсточка недавних демократий с сомнительной стабильностью.
  Единственная очевидная региональная аномалия - это Ближний Восток, где нет стабильных демократий, но насчитывается достаточно стран с душевым доходом на европейском или азиатском уровне. Однако это легко объясняется нефтью: нефтяные доходы позволили таким государствам, как Саудовская Аравия, Ирак, Иран и ОАЭ, иметь все современные приманки - автомобили, видеомагнитофоны, истребители-бомбардировщики "Мираж" и так далее - без необходимости выполнять социальные преобразования в обществе, которые необходимы, если подобные богатства создаются трудом населения"
  В этой цитате Фукуяма обращает наше внимание на зависимость между экономической успешностью обществ и демократическим способом правления в них. Все успешные современные либеральные демократии являются успешными и экономически. Однако из этого не стоит делать того поспешного вывода, что был популярен в нашей стране на заре Перестройки, - якобы для того, чтобы общество стало успешным, оно должно как можно быстрее ввести у себя демократию. Связь между успехом в экономике и демократией в современном мире есть, но в этой зависимости ведущим фактором является успешная экономика, а демократия вторична. Введение демократии не делает общество более конкурентоспособным и более успешным - наоборот - только конкурентоспособное и успешное общество может позволить себе демократию. Фукуяма констатирует:
  "Зачастую авторитарные государства способны давать темпы экономического роста, недостижимые в обществах демократических"
  Взрослые часто носят галстук и портфель, но ребенок, надевший галстук и взявший в руки портфель, не станет от этого взрослее. Аналогично введение демократии в обществе, которое не созрело экономически, не ускорит процесс его созревания. Между тем существуют подобные иллюзии о благотворности демократии именно как катализатора экономического подъема. В данном случае оказываются перепутаны причина и следствие - демократия не есть причина экономического подъема, но лишь его следствие.
  Как пишет Мартин Жак:
  "Россия в этом отношении является классическим примером, указывающим на заблуждения и стойкие предрассудки Запада по поводу демократии. Для Запада после распада СССР простым ответом на все беды и недуги молодого российского государства был рецепт, включавший в себе сочетание рыночной экономики и демократии. Рыночная экономика создана не была, хуже того, попытки ее создания при Ельцине с благословения Запада привели к крупномасштабному разворовыванию наиболее ценных природных богатств друзьями "семьи".
  Страна и поныне платит жуткую цену за то, что имела глупость последовать совету Запада"
  Образно говоря - больному прописали одновременно слабительное и рвотное. Однако, вернемся к мыслям Фукуямы:
  "Для объяснения того, почему прогрессирующая индустриализация должна породить либеральную демократию, выдвигаются доводы трех типов, и каждый из них до некоторой степени дефектен"
  Вот эти доводы:
  "...демократия лучше всего приспособлена для работы с быстро возникающими групповыми интересами, порождаемыми процессом индустриализации"
  "...демократия более функциональна, чем диктатура, поскольку большая часть конфликтов между вновь возникающими социальными группами требует разрешения либо в судебной, либо в конечном счете в политической системе"
  В другой части книги Фукуяма возражает на эти тезисы следующим образом:
  "Аргумент, который мы связали с Талкоттом Парсонсом, - о том, что либеральная демократия является системой, наиболее способной разрешать конфликты в сложном современном обществе к всеобщему удовлетворению, - верен только до некоторой степени. Универсальность и формализм, характеризующие правление закона в либеральной демократии, действительно создают равное игровое поле, на котором люди могут конкурировать, создавать коалиции и в конечном счете принимать компромиссы. Но из этого не следует, что либеральная демократия есть политическая система, наилучшим образом из всех приспособленная для разрешения конфликтов как таковых. Способность демократии разрешать конфликты мирным путем действительно выше, когда эти конфликты возникают между так называемыми "группами интересов", между которыми существует заранее созданный консенсус по более широким вопросам, относящимся к правилам игры; и конфликт при этом экономический по своей природе. Но бывают и различные неэкономические конфликты, относящиеся, например, к наследственному общественному положению или национальным вопросам, и эти конфликты демократии решают не слишком хорошо"
  Автор констатирует, что демократия хорошо разрешает конфликты лишь определенного рода, причем, к примеру, такие важнейшие вопросы современности, как межнациональные конфликты, она решает "не слишком хорошо". Мелвин Юрофски пишет:
  "Если под "демократией" мы подразумеваем правление большинства, то одна из самых больших проблем демократии заключается в положении меньшинств в обществе. Под "меньшинствами" мы имеем в виду не тех, кто голосовал против партии, победившей на выборах, а тех, кто отличается от большинства по таким признакам, как раса, религия или этническая принадлежность. В Соединенных Штатах самой большой проблемой была расовая принадлежность: для того, чтобы освободить темнокожих рабов, потребовалась кровопролитная гражданская война, а затем прошло еще целое столетие, прежде чем граждане с другим цветом кожи смогли рассчитывать на свободное осуществление своих конституционных прав. Проблема расового равенства относится к числу тех проблем, с которыми Соединенные Штаты борются до сих пор. Однако стремление к тому, чтобы предоставить тем гражданам, кто отличается от большинства, не только защиту от преследований, но и возможность участвовать в жизни общества в качестве его полноправных и равноправных членов, является частью эволюционной природы демократии. Примеров кровавого и ужасного отношения наций к своим меньшинствам существует большое множество, и массовое уничтожение евреев фашистами является лишь самым наглядным из них. Но ни одно общество не может претендовать на то, чтобы считаться демократическим, если оно систематически лишает определенные группы своих граждан полноценной защиты закона"
  Следующий довод в пользу демократии:
  "Диктатура тоже может приспособиться к изменениям и в некоторых случаях способна действовать быстрее демократии, как действовали олигархи, правящие Японией Мэйдзи после 1868 года. Но история изобилует примерами, когда узкая правящая элита не видела прямо у себя под носом изменений в обществе, вызванных экономическим развитием, как прусское юнкерство или землевладельцы Аргентины"
  На это можно привести множество примеров ошибочных решений, принятых демократическим путем. Людвиг фон Мизес говорит по этому поводу следующее:
  "Поборники демократии XVIII в. утверждали, что только монархи и их министры морально развращены, неблагоразумны и порочны. А народ в целом добродетелен, чист и благороден и, помимо всего прочего, обладает умственными способностями, чтобы всегда все знать и все делать правильно. Это, разумеется, полная чушь, точно так же, как и лесть придворных, приписывающих все добродетельные и благородные качества своим государям. Народ - это сумма всех отдельных граждан; и если некоторые индивиды не умны и не благородны, то и все вместе они не являются таковыми.
  Поскольку в эпоху демократии человечество вступило воодушевленным столь возвышенными ожиданиями, не удивительно, что вскоре наступил период разочарования и крушения иллюзий. Быстро обнаружилось, что демократии совершают по меньшей мере столько же ошибок, что и монархии и аристократии. Сравнение тех, кого во главе правительства поставили демократии, и тех, кого пользуясь своей абсолютной властью, на эти должности возводили императоры и короли, оказалось не в пользу новых обладателей власти. Французы обычно говорят об "убийственности смешного". И в самом деле, государственные деятели, представляющие демократию, вскоре повсеместно сделали ее посмешищем. Деятели старого порядка по крайней мере внешне сохраняли определенное аристократическое достоинство. Заменившие их новые политики своим поведением заставили себя презирать"
  М.Юрофски:
  "Демократия - это непростая, а возможно, самая сложная и трудная форма правления из всех существующих. Она наполнена внутренними конфликтами и противоречиями, а ее воплощение в жизнь требует напряженных усилий. Демократия направлена на обеспечение подотчетности, а не эффективности; демократическое правительство, возможно, не может действовать так же оперативно, как диктаторский режим, но при приверженности определенному курсу оно может привлечь широчайшую народную поддержку. Демократия, по крайней мере, в американских условиях, никогда не представляет собой законченный результат, а постоянно находится в процессе развития"
  И вновь Фукуяма:
  "Второе направление доводов, объясняющих, почему экономическое развитие должно привести к демократии, относится к тенденции диктатур или однопартийных правлений со временем вырождаться; и вырождаться тем быстрее, чем более передовым технологическим обществом приходится управлять. Революционные режимы могут эффективно править в ранние годы с помощью харизматического авторитета, как назвал его Макс Вебер. Но когда уходят основатели режима, нет гарантии, что их преемники будут пользоваться сравнимым авторитетом или что они будут хоть минимально компетентны в управлении страной... Альтернативой непрекращающейся борьбе за власть и случайному выбору диктатора является все более формализуемые и институционализуемые процедуры выбора новых лидеров и правила проверки. Если такие процедуры смены лидера существуют, то авторы плохой политики могут быть устранены от власти без свержения самой системы"
  Как отмечено выше, демократия лишь в теории оказывается защищена от личностных недостатков. И множество стран с демократическим правлением испытали глубочайшие экономические падения и военные катастрофы. Диктатор несет ответственность за свое правление, и народ знает, хотя бы, в отношении какой конкретно личности выражать свое недовольство, безликость же демократии позволяет виновникам народных бедствий уходить от ответственности, и часто доведенные до отчаянного положения народы отказываются от демократий, предпочитая им "сильную руку" очередного диктаторского режима.
  "Последний и наиболее мощный аргумент, связывающий экономическое развитие с либеральной демократией, таков: успешная индустриализация порождает общества среднего класса, а этот средний класс требует участия в политике и равенства прав. Несмотря на то что на ранних стадиях индустриализации часто возникает неравенство в распределении доходов, экономическое развитие имеет тенденцию в конечном счете распространять широкое равенство условий, поскольку порождает огромный спрос на массовую и образованную рабочую силу. Утверждается, что такое широкое равенство условий предрасполагает людей противостоять политической системе, которая не уважает этого равенства или не позволяет людям участвовать в политике на равных основаниях.
  Общества среднего класса порождаются всеобщим образованием. Связь между образованием и либеральной демократией часто отмечалась и считается крайне важной. Индустриальному обществу требуется большое число весьма квалифицированных и образованных работников, менеджеров, техников и интеллигентов; следовательно, даже самое диктаторское государство не может избежать необходимости как массового образования, так и открытия доступа к высшему и специальному образованию, если это государство хочет быть экономически развитым. Такое общество не может существовать без большой и специализированной образовательной системы. В самом деле, в развитом мире социальный статус человека во многом определяется уровнем образования. Классовые различия, существующие сейчас, например, в Соединенных Штатах, связаны прежде всего с различием в образовании. У человека с соответствующим образованием очень мало препятствий для движения вперед. Неравенство вкрадывается в систему как результат неравного доступа к образованию; недостаток образования - наибольшее проклятие граждан второго сорта"
  Стоит отметить два момента: Во-первых, вот речь идет об очередном необходимом требовании для общества, решившегося на подвиг построения у себя демократии - о соответствующем образовательном уровне и высокой степени доступности образования для всех способных к нему людей. Во-вторых, действительно для современного общества все более важным становится интеллектуальный уровень человека. И хотя оно неспособно пока использовать этот важный потенциал в полной мере, интеллект и образование в настоящее время уже являются вторым по значимости критерием, позволяющим получить принадлежность к современной "аристократии". Первым по прежнему является богатство.
  Когда интеллектуальный потенциал людей станет первым критерием и начнет использоваться в значимой мере, будет иметь смысл говорить о "информационном" обществе.
  "Влияние, оказываемое образованием на политические позиции, сложно, но есть причины думать, что образование по крайней мере создает условия для демократического общества. Самопровозглашенная цель современного образования - "освобождение" людей от предрассудков и традиционных авторитетов. Считается, что образованные люди не повинуются авторитетам слепо, а учатся думать сами. Даже если этого не произойдет в массовом порядке, людей можно научить осознавать свои интересы яснее и в более долгосрочной перспективе. В традиционном крестьянском обществе помещик (или, скажем, комиссар в обществе коммунистическом) может мобилизовать крестьян, чтобы поубивать соседей и отобрать у них землю. Они пойдут на это не ради своего интереса, а повинуясь власти. С другой стороны, урбанизированных специалистов развитой страны можно мобилизовать на массу всяких глупостей вроде жидкой диеты или марафонского бега, но они не пойдут добровольцами в частные армии или эскадроны смерти просто потому, что кто-то в мундире им приказал" (выделено мной)
  Образование действительно создает условия для роста претензий и амбиций. Образованными людьми сложнее властвовать, они пытаются сами управлять собой. Об этом уже много говорилось в тексте книги и будет говориться далее. Другой вопрос, что образование само по себе не защищает от глупости и не всякое образование вследствие этого ведет к росту стремлений к самоуправлению.
  "Несколько варьируя этот довод, можно сказать, что научно-техническая элита, необходимая для управления современной индустриальной экономикой, в конце концов потребует большей политической либерализации, поскольку научные исследования могут вестись лишь в атмосфере свободы и открытого обмена мыслями. Мы раньше видели, как возникновение больших технократических элит в Советском Союзе и в Китае создало определенный базис для введения рынков и экономической либерализации, поскольку они больше соответствовали критериям экономической рациональности. Здесь этот довод расширяется на политическую сферу: преимущество в науке опирается не только на свободу научных исследований, но и на общество или политическую систему, открытую в целом свободе споров и участию людей в политике"
  Несмотря на происшедшую глобальную демократизацию мира, научные прорывы не последовали один за другим в результате этого процесса. Положение в нашем государстве с наукой опровергает тезисы Фукуямы о том, что демократизация общества ведет к расцвету науки. Вот, к примеру, что было сказано о положении отечественной науки в связи с происшедшими изменениями в нашей стране А. Щегорцовым, консультантом отдела социальной политики Информационно-аналитического управления Аппарата Совета Федерации:
  "Можно утверждать о наличии зависимости между темпами экономического развития и размерами финансирования научных исследований. Рост экономики страны тем успешнее, чем больший процент ВВП она тратит на науку. В Швеции такие затраты составляют 3,7%, в Японии - 3,06%, в США - 2,84%.
  ...Совсем еще недавно наша страна занимала лидирующие позиции по многим показателям, характеризующим уровень национального научно-технического потенциала. В 70-е годы советская наука давала 25% мировых научных результатов, что позволяло быть стране в числе мировых держав с высоким уровнем научно-технического прогресса. Советская наука была одной из самых эффективных в мире по классическому экономическому показателю - объему научной продукции на 1 доллар затрат. Она превосходила практически на порядок по этому показателю ведущие страны мира (США, Японию, Германию, Францию). В 1987 г. в СССР было зарегистрировано 83,7 тыс. изобретений (в США - 82,9 тыс., в Японии - 62,4 тыс., в Германии и Великобритании - по 28,7 тыс.).
  Общие расходы на науку в Советском Союзе составляли приблизительно 4% ВВП, что было одним из самых высоких показателей в мире. Однако значительная часть этих расходов была связана с научными исследованиями для оборонного комплекса. Приблизительно один процент из бюджетных средств, выделяемых на науку, шел на космические исследования. В настоящее время в федеральном бюджете затраты на космос предусмотрены в отдельной статье расходов. Поэтому для более корректного сравнения уровня финансирования науки следует говорить о трех процентах общих расходов на научные исследования в СССР. В настоящее время доля внутренних затрат на науку в ВВП равна 1,06%.
  ...финансирование научных исследований сокращалось на протяжении всего периода 90-х годов. Среди государственных приоритетов страны научно-технический потенциал перестал занимать ведущее положение. Властные структуры вопреки принятым законам Российской Федерации и общественному мнению уменьшали финансирование отечественной науки. Кроме того, это сокращение сопровождалось почти двукратным уменьшением самого ВВП, ростом коммунальных платежей и дефицитом государственных заказов.
  В итоге сформировалась устойчивая тенденция уменьшения реальных ассигнований на науку, которые за период с 1991 по 2000 год снизились почти в 5-6 раз. Аналогичной тенденции в России не было в течение последних 50 лет. В период 1996-2000 годов возникла реальная "угроза полного распада научно-технологического комплекса страны".
  ...По мнению американских специалистов, "утечка умов" из России в период после 1991 года имела экстраординарный характер, страну покинули 70-80% ее математиков, 50% физиков-теоретиков, работающих на мировом уровне. За 90-е годы страна потеряла около трети своего интеллектуального потенциала. Основной "потребитель" наших ученых - Запад (около 60%) и государства Восточной Европы - 20%.
  Потери (прямые и косвенные) от "экспорта научных кадров" по разным подсчетам, в том числе и по методике ООН, составляют от 30 до 50 млрд. долл. в год. Это значительно больше, чем прямой вывоз капитала из страны.
  ...В итоге наша страна превратилась из государства, плохо использующего собственные научно-технические достижения для удовлетворения общественных потребностей, в государство, успешно удовлетворяющее потребности других стран. Мы стали обеспечивать высокоразвитые страны не только дефицитными для них видами сырьевых ресурсов, но и научно-техническими знаниями и кадрами"
  То, что положение несколько стабилизировалось (хотя, конечно же, недостаточно) по сравнению с описанной ситуацией (приведенные отрывки взяты из текста, сделанного в 2001 г) - нельзя отнести к положительным следствиям демократизации нашего общества, главные процессы некоторой стабилизации могут быть объяснены лишь за счет постепенного отхода от демократических методов и частичного возвращения к авторитарным методам руководства, которые позволяют мобилизовать усилия общества и притормозить его дальнейший развал.
  Перечисляя доводы в пользу гипотезы о естественном характере появления либеральной демократии непосредственно из высокого экономического уровня, Фукуяма констатирует:
  "Вот аргументы, которые говорят в пользу связи высокого уровня экономического развития с либеральной демократией. Существование такой эмпирической связи несомненно, но ни одна из приведенных теорий не в состоянии установить необходимую причинно-следственную связь"
  Автор делает следующий вывод, неутешительный для перспектив легкой победы демократии в мире:
  "Либеральная демократия лучше всего функционирует в обществе, уже достигшем высокой степени социального равенства и консенсуса относительно определенных базовых ценностей. Но для обществ, резко расколотых на социальные классы, национальные или религиозные группы, демократия может оказаться формулой бессилия и застоя"
  Фукуяма обращает внимание на тот факт, что современная демократия легко вырождается в строй, обслуживающий интересы господствующих классов и кланов. Это следует признать за один из крупных недостатков либеральной демократии, нивелирующий многие ее достоинства. Он показывает, что в проблемных обществах, где не решены в полной мере национальные, религиозные и социальные противоречия, демократия приведет лишь к "бессилию и застою". Этот его вывод подтверждает и эксперимент по демократизации, проведенный в нашей стране.
  "Последний аргумент, о том, что развитая индустриализация порождает общество образованного среднего класса, который, естественно, предпочитает либеральные права и демократическое участие в политике, верен только в определенной степени. Достаточно ясно, что образование есть если не абсолютно необходимое предварительное условие, то по крайней мере весьма желательное дополнение к демократии. Трудно представить себе хорошо функционирующую демократию в неграмотном в своей основе обществе, где люди не в состоянии воспользоваться информацией об имеющихся у них возможностях выбора. Но совсем другое дело - сказать, что образование с необходимостью приводит к вере в демократические нормы". В этом случае растущий уровень образования в разных странах- от Советского Союза и Китая до Южной Кореи, Тайваня и Бразилии - был бы тесно связан, с распространением норм демократии. Действительно, модные идеи в мировых образовательных центрах в настоящий момент оказались демократическими: неудивительно, что тайваньский студент, получающий инженерный диплом в UCLA, вернется домой, веря, что либеральная демократия есть наивысшая форма политической организации для современных стран. Однако нельзя сказать, что есть какая-то неизбежная связь между инженерным образованием этого студента, которое действительно экономически важно для Тайваня, и его обретенной верой в либеральную демократию. На самом деле мысль, что образование естественным путем ведет к принятию демократических ценностей, отражает заметное предубеждение со стороны демократов. В иные периоды, когда демократические идеи не были так широко признаны, молодые люди, учившиеся на Западе, возвращались домой в убеждении, что коммунизм или фашизм - это и есть будущее для современного общества. Высшее образование в США и других западных странах сегодня обычно прививает молодым людям историческую и релятивистскую точку зрения, свойственную мысли двадцатого века. Это подготавливает их к гражданству в либеральной демократии, поощряя терпимость к чужим взглядам, но заодно и учит, что нет непререкаемой почвы для веры в превосходство либеральной демократии над иными формами правления"
  Автор задает вопрос, "почему образованные представители среднего класса в большинстве стран предпочитают либеральную демократию"? И вполне ясно отвечает на него. Действительно, образованные люди более подвержены воздействию межобщественных интеллектуальных течений. Чем выше образовательный уровень человека, тем больше он вырастает над своим обществом и тем к более широкому кругу обществ начинает относиться и в большее их число входить. Таким образом, чем выше кругозор человека, тем более он оказывается подвержен межобщественным настроениям и модам (а вместе с тем и заблуждениям - сам по себе широкий кругозор, к сожалению, еще не гарантирует ни высокого интеллектуального уровня, ни достаточных способностей критического восприятия). В связи с этим, растущая тяга к демократии не может быть воспринята ни как нечто положительное, ни как нечто отрицательное - это достаточно нейтральная тенденция распространения господствующей в межобщественной среде идеологии, от самой идеологии никак не зависящая. Как отмечает автор - когда господствовал фашизм, образованные люди проповедовали его, когда в моде был коммунизм, образованные люди были носителями этой идеологии. Пришло время демократии и дело не в том, что эта идеология хороша, а в том, что она находится на пике популярности и что она некритически принимается массами образованных людей. Отметим, однако, тот факт, что общепризнанность идеологии не означает невозможности ее ниспровержения и замены в будущем иным учением. Как писал Мизес в работе "Роль доктрин в человеческой истории":
  "Тот факт, что доктрина была разработана и ей удалось обрести множество сторонников, не является доказательством, что она не является деструктивной. Доктрина может быть современной, модной, может получить всеобщее признание, но тем не менее быть вредной для человеческого общества, цивилизации и выживания"
  Фукуяма дает рекомендацию руководящим силам государств, которые собираются вступить или уже вступили на путь демократизации. Вот его слова:
  "Факт, что образованные представители среднего класса в большинстве развитых, индустриальных стран в массе предпочитают либеральную демократию различным формам авторитаризма, вызывает вопрос о том, почему они выражают такое предпочтение. Кажется совершенно ясным, что предпочтение демократии не диктуется логикой самого процесса индустриализации. И действительно, логика процесса вроде бы указывает в совершенно противоположном направлении. Потому что если целью страны является прежде всего экономический рост, то по-настоящему выигрышной будет не либеральная демократия и не социализм ленинского или демократического толка, а сочетание либеральной экономики и авторитарной политики, которую некоторые комментаторы назвали "бюрократически-авторитарным государством", а мы можем назвать "рыночно ориентированным авторитаризмом"
  Общество не должно спешить с внедрением у себя демократии. Общество должно спокойно, без лишней суеты и эмоций, планомерно работать над решением своих проблем, а демократия на этом этапе лишь мешает. Эти слова Фукуямы были сказаны достаточно давно, но множество прочитавших его книгу во множестве обществ энтузиастов великих демократических преобразований почему-то обратили внимание лишь на некоторые, совпадающие с их теориями, положения. Тогда как автор вполне внятно говорит об иллюзорности таких теорий.
  
  
  Холодные чудовища и пламенные красавцы
  
  "Философы, социологи и экономисты ХVIII и начала ХIХ вв. сформулировали политическую программу, служившую руководством для социально-экономической политики сначала в Англии и Соединенных Штатах, затем на европейском континенте, и, наконец, в остальных частях населенного мира. В полной мере эта программа не была реализована нигде. Даже в Англии, которую называли родиной либерализма и образцом либеральной страны, сторонникам либеральной политики никогда не удавалось воплотить все свои требования. В остальном мире на вооружение брались только отдельные части либеральной программы, в то время как другие, не менее важные, либо отвергались с самого начала, либо от них отказывались через короткий промежуток времени. Лишь с некоторой натяжкой можно сказать, что мир когда-либо пережил либеральную эпоху. Либерализму так и не позволили воплотиться полностью"
  Людвиг фон Мизес
  
  "я глубоко убежден, что демократию нельзя экспортировать из одной страны в другую"
  В. В. Путин
  
  В главе "Самое холодное из всех холодных чудовищ" автор пошел на второй круг обсуждения вопроса - почему, если демократия столь хороша, как о ней говорят, она до сих пор не принята повсеместно? Судя по всему, Фукуяма по свойственной великим людям рассеянности сам позабыл о том, что он уже дал исчерпывающий ответ на этот вопрос (см. выше). Он вопрошает (часть этой цитаты использована мной для формулировки проблемы работы в самом ее начале):
  "В конце истории у либеральной демократии не осталось серьезных конкурентов. В прошлом люди отвергали либеральную демократию, считая ее ниже монархии, аристократии, теократии, фашистского или коммунистического тоталитаризма или любой другой идеологии, в которую им случалось верить. Но теперь, если не считать исламского мира, установился, по всей видимости, общий консенсус, согласный с претензиями либеральной демократии на звание наиболее рациональной формы правления, то есть государства, которое наиболее полно понимает рациональные желания и рациональное признание. Если это так, то почему вне исламского мира существуют недемократические страны? Почему переход к демократии остается столь трудным для многих стран, народы и правительства которых абстрактно согласны с демократическими принципами? Почему есть у нас подозрения, что некоторые режимы на земном шаре, в настоящее время объявляющие себя демократическими, вряд ли останутся таковыми, в то время как о других едва ли можно сказать, что это именно стабильная демократия, а не что-то иное? И почему существующая тенденция к либерализму вроде бы пошла на спад, хотя в долгосрочной перспективе обещает победить?"
  Будем считать, что это сделано все же не по забывчивости, а исключительно с благородной целью - рассмотреть проблему с другой стороны. Рассмотрим ее вместе с ним.
  Фукуяма перебирает множество стран (включая Францию, Германию, Россию и прочие) и отмечает, что у всех них были проблемы с демократией.
  "Эти примеры резко контрастируют с большинством примеров демократий англосаксонского происхождения, где стабильность институтов поддерживалась сравнительно легко.
  Причина, по которой либеральная демократия не стала повсеместной или не всегда оставалась стабильной после прихода к власти, лежит, в конечном счете, в неполном соответствии между народом и государством. Государства - искусственные политические образования, а народы - существующие моральные сообщества. Имеется в виду, что народы - это сообщества с единым пониманием добра и зла, представлением о святом и грешном, которые, быть может, возникли по чьей-то воле в далеком прошлом, но существуют сейчас в большой степени силой традиций. Как сказал Ницше, "каждый народ говорит на своем языке о добре и зле" и "свой язык обрел он себе в обычаях и правах", отраженных не только в конституции и законах, но в семье, в религии, в классовой структуре, в ежедневных привычках и в идеале образа жизни. Царство государств - это царство политического, сфера сознательного выбора подходящего режима правления. Царство народов не политично: это область действия культуры и общества, чьи правила редко явно или сознательно признаются даже теми, кто в них участвует. Когда Токвиль говорит об американской конституциональной системе сдержек и противовесов, о разделении ответственности между федеральным правительством и правительством штата, он говорит о государствах; но когда он описывает фанатический спиритуализм американцев, их ревность к равенству или факт, что они более привержены практической науке, нежели теоретической, он говорит о народе" (выделено мной)
  Мы пришли к идее, популярной среди наших местных либералов - идее "неправильного народа" (это они о русском народе так) или в данном случае - к идее "неправильных народов" (поскольку у каждого народа имеются свои либералы, направляющие свое недовольство "неправильными народами", не соответствующими красивым теориям, как вовне своего общества, так и внутрь такового). Фукуяма приходит к выводу, что есть на свете народы правильные - это англосаксы, у которых демократия родилась в далеком прошлом (едва ли не сразу с появлением этого изначально демократичного народа), у которых никогда с демократией проблем не возникало и государства которых представляли собой демократии едва ли не изначально.
  И хотя он считает, что "стабильная демократия возникала иногда и в доиндустриальных обществах, как было в Соединенных Штатах в 1776 году" это и подобные этому утверждения, диктуемые пламенной любовью к "дыму отечества", который, как известно "сладок и приятен", нельзя воспринимать серьезно. По теперешним меркам "стабильная демократия" США (позиционирующих себя как изначально самую демократичную демократию мира) конца 18-го начала 19-го веков с ее индейской и негритянской проблемами и прочими несоответствиями современным критериям демократии, перенеси ее в неизменном виде в настоящее время, выглядела бы жутким анахронизмом и, пожалуй, подверглась бы обструкции со стороны прогрессивного мирового сообщества.
  К примеру, М. Юрофски напоминает, что относительно недавно "в соответствии с британским общим правом, любая критика короля (а также, в расширительном толковании, - всего правительства) рассматривалась как преступление, известное под названием "распространение клеветнических слухов в подрывных целях", или "мятежный пасквиль". Т. е. даже в цитадели мировой демократии - в главной стране англосаксонского мира относительно недавно люди имели проблемы с одним из главных прав - со свободой слова и со свободой критики правительства.
  Вообще имеет смысл отметить, что свой современный вид либеральная демократия получила достаточно недавно и что демократия вообще в ее современном виде относительно молода и недостаточно проверена временем. М. Жак пишет по этому поводу следующее:
  "Полный воодушевления и энтузиазма по поводу непреходящей ценности идей демократии, сам Запад, однако, страдает болезнью, называемой историческая амнезия. Так, всеобщие выборы состоялись в Британии всего 80 лет назад, и страна к этому времени была уже высокоразвитой индустриальной державой. Во многих других западноевропейских странах это произошло еще позже"
  Впрочем, и сам Фукуяма в других частях рассматриваемой книги отмечает следующее:
  "Слишком часто приходится слышать аргумент, что та или иная страна не может демократизироваться, потому что не имеет демократических традиций. Будь такие традиции необходимы, то вообще ни одна страна не могла бы стать демократической, поскольку нет ни одного народа или культуры (включая и западноевропейские), которые не начинали бы с полностью авторитарных традиций - собственных или заимствованных"
  А также:
  "Культуры - не статические явления, подобные законам природы; они - создание людей и находятся в процессе постоянной эволюции. На них может влиять экономическое развитие, войны и другие национальные потрясения, иммиграция - или сознательные действия. Следовательно, к культурным "предусловиям" для демократии, хоть они определенно важны, надлежит относиться с некоторым скептицизмом"
  Впрочем, на протяжении своей книги Фукуяма сам неоднократно утверждает тезис, согласно которому разному экономическому и образовательному уровню общества соответствует разный уровень общественной организации. Неразумно требовать введения парламентаризма среди племени первобытных дикарей, где спикер в порыве чувств может съесть лидера оппозиции. Передовые страны мира решили провести на себе либеральный эксперимент, однако, согласно некоторым авторитетам (см., к примеру, высказывание Мизеса, помещенное в эпиграф), даже самые передовые и либеральные страны не смогли полностью соответствовать своим же либеральным идеалам и даже их эксперимент нельзя признать ни чистым, ни завершенным. Что уж удивительного в том, что страны, которые признаны отсталыми, не торопятся вступить на путь "передовых", раз путь этот является экспериментальным и эксперимент не завершен.
  Передовым нациям вообще трудно. Им приходится искать новые пути для всех тех, кто идет за ними. Эти идущие по их следам имеют преимущество выбора - пойти за тем или за другим лидером, в зависимости от тех результатов, который тот получает в результате своего первопроходческого подвига. Наш народ шел впереди и вел за собой других, но этот путь был признан тупиковым. Однако, по большому счету, нельзя считать неудачным никакой эксперимент - ведь любые результаты обогащают общий опыт и любой кем-то пройденный путь дает знание, необходимое для будущих лидеров.
  Новые лидеры ведут следующих за ними новым курсом, ставят над собой новый эксперимент и призывают других присоединяться к нему, взяв на себя часть работы и часть риска. Стоит ли нам присоединяться к этому общему пути, поделив ответственность за результаты нового социального эксперимента с многими другими народами, или стоит искать свой путь? Думаю, в любом случае, никакой из возможных шагов не должен делаться наобум. Наш выбор должен быть осознанным и ни в коем случае не может диктоваться всего лишь модой. Также вполне разумным представляется избегание участия в чужих экспериментах и авантюрах. "Передовые" страны учат нас жить, но являются ли их рецепты действительно эффективными и гарантированно несущими для нас пользу или это очередной эксперимент, который они, не желая рисковать сами, хотят поручить проделать за них нам?
  Осознание того факта, что коммунизм - идеология западного происхождения и построение коммунизма в России это участие именно в западном социальном эксперименте, должно бы, по идее, действовать на наши элиты отрезвляюще - зачем нам снова нужно делать свой народ материалом для очередного западного эксперимента?
  Можно ли одновременно строить и эффективную экономику, и демократию? Но ведь такого еще не бывало в истории и следует понять, что "мировое сообщество" требует от нас именно небывалого. Подобно барону Мюнгхаузену, мы должны вытянуть себя за волосы из болота, причем вместе с лошадью. А. Ливен говорит:
  "Если посмотреть на историю за последние 250 лет, то можно отметить, что успешное социально-экономическое развитие до 1999 года, очень редко происходило в условиях демократии. И это никоим образом не умаляет мою уверенность в утверждении, что демократия и развитие идут рука об руку, несмотря на то, что я читаю даже в западных научных изданиях, что когда Англия провела свою промышленную революцию, это была демократия. Это стало бы огромным сюрпризом для аристократической коммерческой олигархии, которая управляла Англией в течение XVIII века и большую часть XIX века, в которой электорат представлял собой маленькую долю населения. И если посмотреть еще на другие страны Европы, конечно, экономическое развитие происходило либо при олигархии, либо при более-менее авторитарной монархии. В Восточной Азии оно происходило либо под спудом олигархии, похожей на японскую, либо вот недавно в Южной Корее и Тайване при условиях достаточно высоко военизированной авторитарной системы. И здесь, конечно же, существует еще и пример Китая. Насколько пример Китая может доказать свою успешность в долгосрочном плане, я не знаю. Поскольку с точки зрения развития государства такого масштаба перед китайцами встают огромные препятствия. Можно только сказать, что за последние тридцать лет им достаточно все успешно удалось. И, конечно же, в рамках авторитарной системы"
  Ему вторит М. Жак:
  "Демократия, как свидетельствует весь ход исторического развития, не очень способствует созданию условий, необходимых для бурного экономического роста. Что выглядит весьма иронично, учитывая, что демократия ныне является универсальным рецептом Запада для развивающихся стран"
  Он же:
  "Подавляющее большинство стран, в которых произошла промышленная революция и последовавший за ней бурный экономический рост, включая Великобританию, жили в то время в условиях авторитарных режимов. В большинстве более поздних примеров экономического чуда - странах Юго-Восточной Азии - подобные впечатляющие результаты были достигнуты при тоталитарных режимах. Легитимность подобных режимов в значительно большей степени зависела от темпов экономического роста нежели от выборной системы"
  Фукуяма может сколько угодно выражать свой восторг передовыми англосаксонскими нациями и их неповторимым менталитетом, но пока эксперимент, который они ставят над собой, не подтвердит высокую эффективность их пути, не имеет смысла "задрав штаны бежать за комсомолом". Наш народ достаточно ставил над собой эксперименты на благо других и отечественным либералам не стоило бы спешить с передачей его в руки очередных экспериментаторов для проверки очередных передовых теорий. Рецепты передовых стран пока мало помогли нам. К примеру, на данный момент азиатский путь выглядит предпочтительнее, а достигнутые азиатами результаты - более значительными, чем столь интенсивно саморекламируемые достижения "передовых" наций Запада.
  Как пишет Юрофски: "Другим странам в процессе экспериментирования в области демократии - а демократия всегда является экспериментом- необходимо изучить вопрос о том, как ее неотъемлемые черты, описанные в данных работах, могли бы быть наилучшим способом воссозданы и сохранены в их условиях. Единого пути не существует" (выделено мной)
  Считаю, что наш народ не достаточно созрел для навязываемой ему модели западного либерального общества, и посему должен следовать собственным путем. В этом утверждении можно увидеть противоречие - вместо участия в западном либеральном эксперименте я предлагаю эксперимент национальный, некий собственный путь. Взамен столь любезно поставляемых шаблонов я предлагаю что-то новое, вместо участия в общем эксперименте - участие в эксперименте отдельном - эксперимент вместо эксперимента.
  Что ж, разберемся в этом противоречии. Для начала отметим, что не бывает плохих общественных моделей, бывают плохие общества. Все модели хороши, пока находятся в стадии проектов на страницах мудрых книг, но стоит начать их воплощать - и почему-то все начинает идти не по-книжному. Либеральная модель не плоха, также как не плохи ни коммунистическая, ни многие прочие модели. Они неплохи в идеале. Но все книжные модели оказываются маложизнеспособны в реальности.
  Полагаю правильным не бездумно следовать рецептам "передовых" наций и начать не с приведения нашей общественной модели в соответствие с очередной модной теорией, а с наращивания собственного экономического и образовательного потенциала. Мы должны не создавать общество будущего согласно красивым схемам, а создавать людей общества будущего и сильную экономику для них. Мы должны не строить "свободное общество", а воспитать свободного, образованного, обеспеченного, сильного и независимого человека, и тогда народ, состоящий из таких людей, сам построит общество по себе. Начинать надо не с внедрения передовых моделей общества, а с воспитания передовых людей и с создания передовой экономики. Стоит перевернуть современные теории и пойти не путем построения передовых обществ, которым действительно не соответствуют, да и не могут соответствовать обитающие в них народы (сама эта мысль бредова - подгонять народы под теории есть социальная "прокрустика" (термин Лема)), отчего эти общества очень быстро ветшают, подобно дворцам, в которых поселилась чернь, - а начать с человека. Готово ли наше общество к тому, чтобы перенять западную модель демократии? Нет. Наши отечественные либеральные фундаменталисты делают вывод, что горе такому народу, который не соответствует передовым теориям и такой народ стоит отправить на свалку истории, освободив место от него для более "правильных" наций. Причем освободить в буквальном смысле - т.е. дав ему возможность как можно скорее вымереть и деградировать. Стоит ли горевать по поводу такого нашего несоответствия высокой теории и "руководящей линии партии"? Полагаю - нет. Не народы должны подстраиваться под теории, а теории под народы. Раз наш народ не подходит высокой либерально-демократической теории, то на самом деле - не народ неправильный, а теория недостаточно проработанная. Государство должно обеспечить своему народу возможности для процветания, а не укладывать его в прокрустово ложе иноземных теорий, как бы красиво те ни выглядели на страницах книг.
  Наш путь должен заключаться в отказе от следования чужим рецептам. Мы должны констатировать, что, не относясь к передовым нациям, не можем следовать их путем. Уровень нашего народа недостаточен для того, чтобы сделать нашу страну демократической. Попытки отечественных либеральных фундаменталистов без подготовки направить наш народ прямиком в либеральный рай (которые для значительной части народа уже закончились отправкой в рай в буквальном смысле - т.е. как расставание с земной юдолью), следует признать неудачными и неоправданными. Задачей государства на ближайшие поколения следовало бы признать поднятие экономического и образовательного уровней нашего народа, после чего он, народ, без лишней суеты выберет (или создаст) ту модель правления, которая соответствует его чаяниям наибольшим образом.
  Современную модель государства следовало бы признать переходной, а из правительства - удалить всех экстремистов (в первую очередь либеральных). Мы можем объявить, что строим либеральную демократию (или что продолжаем Перестройку, или что возвращаемся к традиционным ценностям) - неважно куда мы будем "двигаться" официально, важно, чтобы наше движение не было чисто внешним, как сейчас, чтобы государственная оболочка прекратила свои движения отдельно от народного туловища. Предварительным условием для перехода государства к какой-либо из новомодных общественных моделей должно быть декларировано достижение нашим народом предварительно объявленного высокого уровня доходов, высокого интеллектуального уровня, построение гражданского общества, достижение нашим обществом значительных позиций в мировой науке (т.к. наука является вершиной общеобразовательной и интеллектуальной пирамиды, то без нее нет смысла говорить о высоком интеллектуальном уровне народа), достижение высокого уровня социальной справедливости и защищенности.
  Впрочем, очень может статься, что когда наш народ достигнет всех означенных целей, ему не потребуются никакие передовые модели - и сможем ли мы осудить его за это?
  Итак, вернемся к нашему Фукуяме и признаем вместе с ним, что в настоящее время наш народ не соответствует высокому стандарту либеральных теорий. Это, возможно, покажется кому-то унизительным, но попытки соответствовать чужим интеллектуальным построениям ставят часто таких пытающихся в смешное положение, которое еще более унизительно, чем честное признание своих недостатков. Дошкольник может проникнуть вслед за старшим братом в школу, но что он будет делать в классе, до которого еще не дорос? Нет смысла тянуть растение за верхушку, стараясь ускорить таким образом его рост, но именно это делают наши либералы. Наш народ не готов к таким экспериментам, но наш народ, долгое время успешно интеллектуально противостоявший всему миру, отнюдь не следует признать безнадежным и требовать его удаления с исторической арены. Ему нужен отдых и спокойное, неторопливое восстановление сил. Мы должны поставить перед собой великие цели и методично добиваться их. И при правильной постановке задач мы обязательно с ними справимся.
  "Последний культуральный фактор, влияющий на перспективы либеральной демократии, связан со способностью общества самостоятельно создать здоровое гражданское общество - сферу, в которой люди могут заниматься токвилевским "искусством объединения" без опоры на государство. Токвиль утверждает, что демократия всего эффективнее тогда, когда распространяется не сверху вниз, а снизу вверх, когда центральное государство естественно возникает из мириадов органов местного самоуправления и частных объединений, которые служат школами свободы и господства над собой. В конце концов демократия - это вопрос самоуправления, и если люди способны управлять собой в городах и деревнях, в корпорациях и профессиональных союзах, в университетах, то они, вероятно, смогут это делать и на уровне страны"
  Согласимся с Фукуямой и Токвилем. Они подтверждают то, что я сказал ранее. Демократия должна быть не привита извне, а выращена изнутри народа. Причем, в нашем случае этот строй, кстати, будет называться не "демократия", а "народовластие".
  "Все эти факторы - чувство национальной идентичности, религия, социальное равенство, склонность к образованию гражданского общества и исторический опыт наличия либеральных институтов - вместе и составляют культуру народа. Тот факт, что народы могут в этих отношениях так сильно отличаться, объясняет, почему у одних народов строительство либеральной демократии проходит гладко, а у других нет или почему одни и те же народы в одном веке отвергают демократию, а в другом принимают без колебаний. Любой государственный деятель, стремящийся расширить сферу свободы и консолидировать ее продвижение, должен быть чувствителен к до-политическим ограничениям подобного рода на возможность государств успешно достичь конца истории"
  Вот-вот, не доросли мы пока до демократии - надо дорастать. Говоря о практикуемом в настоящее время навязывании демократии странам, которые к этому не готовы, позволю себе привести еще две цитаты из Мизеса, сказанные им немного по другому поводу, но хорошо подходящие и к этому случаю:
  "Соображения и цели, направляющие колониальную политику европейских держав с начала эпохи Великих географических открытий, абсолютно противоположны всем принципам либерализма. Основная идея колониальной политики состояла в использовании военного превосходства белой расы над людьми других рас. Европейцы, оснащенные всеми видами оружия и изобретениями, которая предоставила им их цивилизация, намеревались покорить более слабые народы, ограбить их и поработить. Делались попытки смягчить и приукрасить подлинные мотивы колониальной политики заявлениями о том, что ее единственной целью было дать возможность первобытным народам приобщиться к благам европейской цивилизации. Даже допуская, что это было действительно целью правительств, посылавших завоевателей в отдаленные части мира, либерал все равно не видит никакого удовлетворительного основания, чтобы считать колонизацию этого вида полезной или выгодной. Если, как мы считаем, европейская цивилизация действительно превосходит цивилизацию первобытных племен Африки или цивилизации Азии - хотя последние могут быть по-своему достойны уважения, - она должна доказать свое превосходство, побудив эти народы принять ее по собственному желанию. Может ли быть более печальное доказательство бесплодия европейской цивилизации, чем то, что ее можно распространять только с помощью огня и меча?"
  а также:
  "Никто не имеет права соваться в дела других, чтобы содействовать их интересам, и не следует, имея в виду свои интересы, делать вид, что бескорыстно действуешь только в интересах других"
  Может ли служить на пользу современной модели демократии то, что ее навязывают другим народам, причем зачастую силовыми методами?
  Закончу рассмотрение проблемы еще одной цитатой из Фукуямы:
  "Демократия никогда не может войти с черного хода: в определенный момент она должна возникнуть из сознательного политического решения - установить демократию"
  Да, и такое решение должно возникнуть у всего народа - попытка установить демократию силами "пятой колонны" захвативших власть псевдолиберальных маргиналов отечественного разлива - это как раз попытка провести демократию "с черного хода", ухищрением, обманом, в которых настоящая демократия, настоящее народовластие не нуждается. В деле установления народной власти не обойтись без народа, эту работу никто не в состоянии сделать за него и вместо него.
  
  
  Сдержанная мудрость Фрейда. Человек как средство
  
  Постановка проблемы
  
  "Человек не может вечно оставаться ребенком, он должен в конце концов выйти в люди, в "чуждый свет"
  Фрейд
  
  Никто не рождается совершенным - люди появляется на свет беспомощными и слабыми, и все идут по ступеням совершенствования, через ошибки и боль. Кто-то дальше, кто-то ближе, кто-то медленнее, кто-то быстрее, но все начинают с нулевой отметки.
  Человеческое сознание имеет обыкновение задерживаться на ступенях восхождения, страдать "болезнями роста". Несовершенство людей обуславливает несовершенство составляемого ими общества, а дефектное общество начинает в свою очередь индуцировать несовершенство в своих индивидах. Таким образом, мы получаем порочный круг, при котором слабость людей обуславливает несовершенство общества, которое, в свою очередь, порождает несовершенство людей. Несовершенство самовоспроизводится, оно исходит от людей на общество в целом, и вновь транслируется на них же от общества в виде обуславливающей их ограниченность матрицы. Мы видим, что таково современное положение дел и считаем его обычным. Альтернативу представить сложно. Можно ли вырваться из этого замкнутого круга?
  Рождение ребенка это праздник, и мы хотим, чтобы судьба нового человека была счастливой, чтобы он вырос добрым и умным, чтобы у него все было хорошо. Мы хотим воспитать ребенка и ввести в мир взрослых. Он и сам стремится к этому. Но давайте подумаем о том, в какой мир мы его столь поспешно отправляем.
  У человечества есть множество методик, для того чтобы вырастить из ребенка взрослого человека. Педагоги и воспитатели (ну и дрессированные психиатры, в духе писаний Фуко, вкупе с исправительной системой, на заднем плане) делают все, чтобы из аморфного детского материала получить фундамент общества (заодно отсеяв тех, кто к такому служению "неспособен"). Но современные достижения педагогики, столь впечатляющие на ранних этапах воспитания, сходят на нет по мере вырастания человека. Воспитав из ребенка трудолюбивого муравья-труженика или храброго муравья-солдата, педагогика уходит, радостно умывая руки. У нее много работы - классы вновь полны бестолковой мелюзгой, взрослые люди вне ее компетенции. Выдав человеку "аттестат зрелости", общество предоставляет ему обширное трудовое пространство, начисто забывая при этом о личности нового труженика. Между тем, опомнившись от сформировавшего его обучения, эта личность начинает осознавать, что что-то не так, что его проводники, вместо того, чтобы вывести в те светлые дали, что рисовали во время обучения, бросили его посреди запутанного лабиринта. Не забыв при этом дать кирку, и лабиринт жизни, загадочный и манивший в детстве, оказался той шахтой, в темноте которой придется провести оставшуюся жизнь.
  У общества есть методики для вывода из детства во взрослость, но у него нет методик для дальнейшего пути - более того, у него нет никакого пути, как такового. Каждому предоставляется свобода искать этот путь самому, прорубая новые ходы, попутно снабжая общество необходимыми тому материалами, полученными в процессе безнадежного копания новых ходов в прибавление к бесконечной сети тоннелей. Без каких-либо шансов на то, чтобы увидеть в конце одного из них свет.
  Почему так обстоит дело? И может ли быть иначе?
  В данной части книги я буду опираться на работы ряда авторов, в основном на Фрейда, отталкиваясь от их идей для формирования своих (не критикой единой). Как сказал классик:
  "ссылка на противоположные мнения имеет большое значение для отчетливого и ясного изложения найденной истины. Благодаря сравнению истины с заблуждениями приходится больше обращать внимание на отличительные признаки обоих и представлять их себе с более выраженной определенностью и большей ясностью"
  
  
  Находка решения
  
  "я испытал неудержимое искушение сделать свою сдержанную мудрость достоянием света"
  Фрейд
  
  "Все это есть во Фрейде, этом фантастическом Христофоре Колумбе, гениальном буржуазном читателе Гете, Шекспира и Софокла, в этом замаскированном Аль-Капоне"
  Делез, Гватари
  
  Попытку ответить на эти "вечные" вопросы предприняли Фрейд и его последователи; методы их "психоанализа", который изначально предназначался для лечения нервных расстройств отдельных людей, был со временем распространен и на все общество в целом. Панарин, к примеру, пишет о феномене психоанализа, как о ключевом для понимания современного состояния идей:
  "По правде говоря, мы мало что поймем в реальном противоборстве новейшего либерализма с коммунизмом, если упустим из виду проблемы, адекватно описываемые на языке психоанализа. Современная либеральная критика "коммунистического авторитаризма" и "традиционной авторитарности" вообще раскроется нам в своем интимном содержании, если мы угадаем действие стоящего за нею эдипова комплекса. Либерализм как теория, представленная такими классиками, как Дж. Локк, Дж. С. Милль и А. Токвиль, - это одно, либерализм как феномен современной массовой культуры - это другое"
  Фрейдисты полагают, что в корне человеческого поведения, а заодно и всех человеческих проблем, лежит "сексуальность". (Впрочем, новаторство Фрейда по отношению к этой идее достаточно спорно, к примеру, Фуко в "Ненормальные" пишет о "идее о том, что за всеми проступками таится похоть" относя ее возникновение к Средневековью - "возникновение пастырства в трактовке Тридентского Собора")
  Так как изложение теории Фрейда не входит в задачу работы (в определенной степени ее можно считать общеизвестной (но при этом и неизвестной одновременно)), то ограничусь лишь некоторыми выборочными ее моментами, имеющими отношение к рассматриваемой теме, которые будут представлены далее в достаточно большом количестве.
  Напомню, что по Фрейду подсознание, которое довлеет над сознанием ("сознание - мимолетное качество, лишь временно присущее тому или иному психическому процессу"), являясь по отношению к нему главенствующим, делится на ряд частей, конфликтующих друг с другом.
  Вот что он пишет в "Я" и "Оно":
  "Если "Я" страдает от агрессии "Сверх-Я" или даже погибает, то его судьба подобна судьбе одноклеточных, погибающих от продуктов разложения, которые они сами создали. Действующая в "Сверх-Я" мораль кажется нам в экономическом смысле таким продуктом разложения"
  Учение Фрейда, будучи не принятым коллегами по цеху, оказалось подхваченным западными интеллектуалами и породило огромный резонанс в мире идей Запада. У Фрейда появилось множество учеников и последователей и учение его живет уже в течении нескольких поколений. Последователи, естественно, далеко не во всем согласны с основателем и каждый толкует учение Фрейда по своему.
  К примеру, один из них - Маркузе полагает, что в современных условиях механизмы, описанные фрейдовским психоанализом не работают:
  "индивид, сознанием которого манипулируют, будучи лишен возможности уединения, не обладает достаточным "мыслительным пространством", для того, чтобы развить в себе противостояние своему чувству вины, чтобы жить, руководствуясь собственной совестью. Его "Я" сжалось до такой степени, что многообразные антагонистические процессы между "Оно", "Я" и "Сверх-Я" не могут развернуться в их классической форме"
  Маркузе пишет, что, согласно, "фундаментальному фрейдовскому прозрению":
  "проблемы пациента коренятся в общей болезни, которую нельзя вылечить посредством аналитической терапии. Или, в некотором смысле, согласно Фрейду, болезнь пациента - это протест против нездорового мира, в котором он живет"
  Этим своим утверждением, с которым трудно не согласиться, Маркузе констатирует, что его учитель поставил следствие на место причины. Не мир таков как человек, а человек таков, каков мир. Не несовершенство человека причина несовершенства общества, как учил Фрейд и некоторые из его последователей, (к примеру, Фромм: "Мы создали чудесные вещи, но не смогли сделать из себя существ, которые были бы достойны громадных усилий, затраченных на эти вещи. В нашей жизни нет братства, счастья, удовлетворенности; это - духовный хаос и мешанина"), а наоборот - несовершенство общества влечет за собой несовершенство человека и многочисленные проблемы.
  Мы можем рассмотреть проблему на разных уровнях. Одним из верхних уровней видения проблемы является "механический" подход (примером могут служить вышеупомянутые классики либерализма с их "общественным договором"), но "сексуальность" обуславливает ненамного более глубокий уровень, чем "механический". "Сексуальность" - лишь одно из проявлений истинного корня явлений, которое стоит за ним, как желание стоит за движением. За движением человека мы обнаруживаем его желания, которые Фрейд и последователи пытаются свести к "сексуальности", но сводимы ли все стремления человека исключительно к "сексуальности"?
  Юнг в этом вопросе выступил против Фрейда:
  "здесь я не соглашался с Фрейдом. Он видел причины вытеснения только в сексуальных травмах. Однако в моей практике я нередко наблюдал неврозы, в которых вопросы секса играли далеко не главную роль, а на передний план выдвигались совсем другие факторы: трудности социальной адаптации, угнетенность из-за трагических обстоятельств, понятия престижа и т. д. Впоследствии я не раз приводил Фрейду в пример подобные случаи, но он предпочитал не замечать никаких иных причин, кроме сексуальных. Я же был в корне не согласен с этим"
  Он обвиняет Фрейда в догматизме:
  "Фрейд, который всегда так высоко ценил толерантность, свободу от догматизма, теперь создал свою догму. Более того, на место утраченного им грозного бога он поставил другой кумир - сексуальность. И этот кумир оказался не менее капризным, придирчивым, жестоким и безнравственным"
  Юнг полагает, что фрейдизм перепутал причину и следствие. Его мнение о "психологии в ее фрейдовской форме" таково:
  она присягает на верность тому мнению, будто основанием всех нарушений является сексуальность: точка зрения, способная лишь обосновать уже имеющиеся конфликты. Здесь спутаны причина и следствие. Сексуальные нарушения никоим образом не представляют собой причины невротических кризисов; последние являются одним из патологических последствий плохой сознательности и приспособленности"
  Конфликт Фрейда со своими учениками (в том числе и с недавно цитированным Юнгом) может послужить иллюстрацией к некоторым тезисам из его учения. К примеру, к тому месту в работе "Тотем и табу", где Фрейд пишет о негативной настроенности на определенные события в судьбе, ну и о его излюбленном мифе о тиране-отце, свергнутом и съеденном сыновьями:
  "в один прекрасный день изгнанные братья соединились, убили и съели отца и положили таким образом конец отцовской орде... То, что они, кроме того, съели убитого, вполне естественно для каннибалов-дикарей"
  В "Человек Моисей и монотеистическая религия" он описывает этот "обычай" так:
  "изгнанные, живущие в сообществе братья сплачивались, одолевали отца и, по обычаю тех времен, грубо пожирали"
  И вот эту "естественность" Фрейд "обнаруживает" присутствующей в душах всех людей:
  "объединившиеся братья находились во власти тех же противоречивых чувств к отцу, которые мы можем доказать у каждого из наших детей и у наших невротиков, как содержание амбивалентности отцовского комплекса. Они ненавидели отца, который являлся таким большим препятствием на пути удовлетворения их стремлений к власти и их сексуальных влечений, но в то же время они любили его и восхищались им"
  (выделено мной)
  Вследствие этого доисторического псевдособытия:
  "Общество покоится теперь на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия - на сознании вины и раскаянии, нравственность - отчасти на потребностях этого общества, отчасти на раскаянии, требуемом сознанием вины"
  Отвлекаясь от картины поедаемого своими учениками Фрейда, согласимся с утверждением, что общество "покоится на соучастии в совместно совершенном преступлении". Только преступление это не надуманное древнемифическое, а вполне современное и постоянно воспроизводящееся со все с новыми участниками. Но об этом будет далее по ходу текста.
  А пока попробуем рассмотреть - нет ли более глубокого уровня, по отношению к которому "сексуальность" оказалась бы производной?
  Можно провести аналогию с двигателем. Обвинять "сексуальность" во всех бедах это примерно то же, что вызывать пожарных по поводу горения топлива в камере сгорания двигателя. Если в двигателе нет топлива, то можно успокоиться - в камере сгорания ничего не горит, однако и машина в этом случае никуда не двинется. Аскеты морили себя голодом, чтобы устранить сексуальные желания. Устраняли - вместе со всеми остальными. Как пишет Фрейд в работе "Очерки по психологии сексуальности":
  "человек, мучимый органической болью и неприятными ощущениями, теряет интерес к объектам внешнего мира, поскольку они не относятся к его страданиям... у него пропадает также и либидинозный интерес, он перестает любить, пока страдает... больной сосредотачивает свое либидо на своем Я, отнимая его у объектов... Известный эгоизм больных берет верх над всеми интересами без исключения"
  То есть для того, чтобы перекрыть источник всех бед, - по Фрейду это "сексуальность", надо "перестать подавать топливо в двигатель" - нет человека, нет проблемы. Мы пришли к противоречию. Человек без желаний (а "сексуальность" входит в их число) как машина без двигателя. По Фрейду норму представляет собой больной. Но так ли вредны желания? Вот к примеру, Фихте считает, что:
  "Не потребность - источник порока, она - побуждение к деятельности и к добродетели"
  поэтому стремление бороться с потребностями приводит человека к тому, что:
  "Порок, разумеется, уничтожается им, но вместе с тем и добродетель и вообще разум. Человек становится неразумным животным, получается новый род животных: людей тогда больше не остается"
  То, что человека не будет, западного либерала не остановит. Либерализм ставит свои принципы выше гуманности, а своим теориям готов принести в жертву саму жизнь. "Упрощение" человека не побочный эффект, а цель действий власти. С пониманием этого момента продолжим рассмотрение фрейдизма, как одной из властных опор.
  Из возражения Фихте можно сделать вывод - считать, что "сексуальность" представляет собой корень всех общественных проблем, это примерно то же, что хулигану обижаться на собственные руки, которые виноваты в том, что бьют кого ни попадя.
  Возвращаясь к предыдущему тезису об античеловечности либеральных теорий, рассмотрим (не сильно углубляясь, поскольку тут весьма богатая тема для исследования, и вхождение в нее может увести от основного русла работы) такой момент фрейдизма как странное отношение к межчеловеческим отношениям, в частности, к любви.
  Фрейд в работе "Массовая психология и анализ человеческого "Я" пишет:
  "Можно сказать, что невроз действует на массу так же разлагающе, как и влюбленность"
  Здесь достаточно интересное смешение - влюбленность, вопреки мнению Фрейда, не действует разлагающе. Человеческие взаимоотношения отнюдь не подрывают социум, напротив - это двигатель социальности. С точки зрения Фрейда гомогенность народа есть лучшее условие социальности, но на самом деле для объединения в общество гораздо пригоднее не одинаковые зомбированные биороботы, а свободные индивиды. С этой точки зрения свободные люди, со всеми их чувствами способны организовываться в сильные общества, и неврозность таких обществ естественным образом будет меньше - во-первых, в силу силы общества, а во-вторых (и в главных), в силу условия его составления - свободные люди подвержены неврозам столь же слабо, как гимнасты телесным хворям. Т.е. противоречия, которое увидел бы Фрейд в таком идеальном обществе, нет - общество из людей с сильными межчеловеческими взаимоотношениями гораздо крепче общества, составленного из покорных стад и их суровых пастырей.
  Более подробно коснемся этой темы далее.
  
  
  Психи как опора и оправдание власти
  
  "Кто-то у нас спросил, видели ли мы когда-нибудь шизофреника, - нет, мы его никогда не видели. Если кому-то кажется, что в психоанализе все идет нормально, мы не говорим для него, и ради него отказываемся от всего, что написали"
  Делез, Гватари
  
  Анализируя криминальную психиатрию, Фуко задает вопрос:
  "Почему значительная, из ряда вон выходящая монструозность в конечном итоге распалась, разделилась, чтобы превратиться в этот сонм мелких аномалий, ненормальных и в то же время обыкновенных персонажей? Почему криминальная психиатрия оставила стадию изучения этих великих монстров-каннибаллов ради практики, заключающейся в исследовании, анализе, оценке всевозможных дурных привычек, мелких пороков, ребяческих выходок и т.д.?"
  Ответ на этот вопрос в том, что власть стала использовать "медицинскую власть-знание" для углубления в души и сознания людей, - чем более мелкие поступки она в состоянии взять под контроль, тем мощнее ее власть, тем больше ее глубина проникновения и возможности контроля и влияния. От явных аномалий к скрытым основаниям, от чудовищного к контролю над обыденным - власть становилась тем сильнее, чем более тонкие инструменты оказывались в ее руках и чем более тонкие движения души под ее контролем. В результате:
  "Психиатрия институциализировалась как своего рода социальная профилактика, как гигиена всей совокупности общественного тела"
  Власть по видимости отказывается от власти над частью преступников, проявляя своеобразную гуманность, передавая их из рук карательного правосудия в руки медицины, но эта гуманность дает огромную выгоду - теряя право на возмездие над частью настоящих преступников, власть получает "медицинскую власть" над нормальными. Отказываясь от возмездия над единицами, она обретает контроль над миллионами:
  "психиатрия нуждается в безумце как таковом, на опасный, специфически опасный характер которого она без устали указывала... психиатрия... всегда старалась... отыскать ядро безумия, которое должно таиться во всех потенциально опасных для общества индивидах. Короче говоря, чтобы психиатрия могла функционировать так, как я описал, ей понадобилось принять сущностную и фундаментальную причастность безумия к преступлению, а преступления к безумию. Эта причастность абсолютно необходима психиатрии, она является одним из условий ее формирования как отрасли общественной гигиены"
  Безумие стало предметом изучения на предмет использования его в качестве "рычагов власти":
  "психиатрия... стремится обнаружить опасность, которую таит в себе безумие, даже когда это кроткое, безобидное безумие, даже когда оно почти не заметно. Чтобы укрепиться в качестве власти и науки общественной гигиены и социальной защиты, медицина ментальных болезней должна была показать, что она способна распознать некоторую опасность даже там, где никто другой еще не видит ее"
  Она пыталась доказать:
  "что в глубине всякого безумия есть потенциальное преступление"
  И на этом пути психиатрия естественным путем пришла к норме:
  "симптоматологической функцией поведения, то есть тем, что позволяет некоему элементу поведения, форме поведения выступать симптомом душевной болезни, оказывается, во-первых, отклонение этого поведения от норм порядка, сообразности, определяющихся либо на фоне административной регулярности, либо на фоне семейных обязательств, либо, наконец, на фоне социально-политической нормативности"
  Придя к норме, она стала определять ее:
  "у всякого поведения должно быть свое место по отношению к норме, в свете нормы, которая также контролируется или как минимум принимается за таковую психиатрией. Таким образом, психиатрии, чтобы функционировать, не нужно теперь ни безумие, ни умопомешательство, ни бред, ни душевная болезнь. Психиатрия вольна психиатризировать всякое поведение без ссылки на умопомешательство. Она освобождается от пут неразумия"
  "она недвусмысленно вводит во все подведомственное ей пространство нечто, доселе бывшее ей отчасти чуждым, - норму, понимаемую как правило поведения, как абстрактный закон, как принцип сообразности; норма, которой противостоят неправильность, беспорядок, чудачество, эксцентричность, несоответствие общему уровню, отклонение. Все это с расширением симптоматологического поля, берется психиатрией под надзор"
  В результате этого слияния с властью на базе общего дела соблюдения нормы:
  "это почти бесконечное расширение территории... позволяет психиатрии ведать всяким поведением",
  "Всякий беспорядок, всякая недисциплинированность, горячность, непослушание, упрямство, недостаточная любовь и т. д. - все это теперь подлежит психиатризации"
  Так психиатрия стала одним из столпов власти, введя норму как определяющую поведение людей матрицу. В результате создалось такое положение, что, по Маркузе:
  "Неудивительно поэтому, что в наиболее развитых цивилизованных странах формы общественного контроля были интроектированы до такой степени, что стало возможным воздействовать на индивидуальный протест уже в зародыше. Интеллектуальный и эмоциональный отказ "следовать вместе со всеми" предстает как свидетельство невроза и бессилия"
  Однако психиатрия оказалась все же недостаточно тонким орудием.
  И тогда возник психоанализ.
  
  
  Норма против "инфантильности"
  
  "Нам нужны ваши дети, - говорит Базедов. - Отдайте их нам. Мы, так же как и вы сами, нуждаемся в том, чтобы эти дети получили нормальное развитие. Так доверьте же их нам, чтобы мы подготовили их согласно критериям нормальности"
  Фуко
  
  Фрейд пишет следующее о "невротиках, страдающих навязчивостью", которые "находятся в настоящее время под гнетом сверхморали, защищаются только против психической реальности искушений и казнят себя только за возникающие в них импульсы":
  "В детстве эти люди имели только злобные импульсы и, поскольку они при беспомощности ребенка были в состоянии, они превращали эти импульсы в действия. Всякий из этих сверхдобрых пережил в детстве злое время, извращенную фазу, как предтечу и предпосылку позднейшей, сверхморальной"
  Корень неврозов оказывается по Фрейду заключен в изначальной детской злобности.
  Наука, в чью задачу, казалось бы, входит вносить ясность в окружающий нас мрак, очень часто используется в обратных целях - для того, чтобы напустить туману. И если власть почему-то начинает использовать научные термины - жди обмана.
  Не танцуют ли ваши дети вокруг трупов куриц, не боятся ли они собак? Не говорят ли они что-нибудь странное? Вопросы, которые может задать психоаналитик, неисчислимы. Даже если они не делают ничего из вышеперечисленного, то всегда найдется что-то, что будет не так, поскольку, согласно психоанализу, ребенок изначально виновен. Вина его в том, что он не взрослый. Психоанализ устанавливает нормы, которым должен соответствовать человек и проверяет нормальность того или иного человека. Каждый, кто согласен с этой системой, действует по принципу: Я себя под Фрейдом чищу, чтобы плыть в капитализм дальше.
  Таким образом, функция психоанализа оказывается в диктовке норм. В принципе это продолжение церковной традиции исповедничества в том плане, в каком писал об этом феномене Фуко в отношении психиатрии:
  "медицина обрела статус гигиенического, а в перспективе и научного, контроля над сексуальностью вследствие того, что она унаследовала ограниченную и организованную Церковью область плоти, вследствие того, что она стала полной или частичной наследницей этой области"
  Смысл психоанализа в приведении ребенка к взрослым нормам и постоянному контролю за его соответствием им. Ребенок должен быть как можно быстрее замещен стандартным взрослым, детское в человеке нуждается в скорейшем искоренении. Все и каждый должны соответствовать стандарту этих общих норм. Панарин пишет по этому поводу:
  "Заслуга фрейдизма как раз и состоит в демонстрации того, что сохранение цивилизованного состояния общества на любом историческом этапе является проблемой, что варварство - не раз и навсегда пройденный этап, по поводу которого можно уже не беспокоиться, а искушение, всегда нас подстерегающее. На языке религии это описано как проблема греха, на языке психоанализа - как проблема социализации. Как учит психоанализ, сидящее в нас инфантильное начало, требующее безоговорочного удовлетворения наших животных инстинктов, представляет собой нежный, подсознательный этап нашей психики - "оно". Ему противостоят социальные нравственные нормы и нормы цивилизованного поведения вообще. Главная проблема цивилизации - проблема долга, эффективное разрешение противоречия между инстинктивным "хочу" и социокультурным "надо"
  Сам Фрейд формулировал это так:
  "Мы уменьшаем пропасть, которую в прежние эпохи человеческого высокомерия слишком широко разверзли между человеком и животным"
  Фрейд редуцировал человеческие ценности и цели до животного уровня, "обнажив" голую изнанку жизни, т.е. здесь даже речь не о варварстве, здесь речь о "зверстве". Фрейдизм предпринял попытку низвести человека не до варвара, а до животного. То, что Панарин полагает "заслугой фрейдизма" действительно представляет собой заслугу, но не перед людьми, а перед властью, поскольку зверя, "обнаруженного" фрейдизмом за человеческой оболочкой, надо не уже даже убеждать, но укрощать. Столь нелюбимые этим уважаемым автором "элиты" умело используют предоставленные Фрейдом основания для борьбы против "инфантильного начала". Впрочем, борьба с детством, которое Фрейдом приравнено к "животному началу", борьба против "инфантильности", также не являются открытием психоанализа. Фуко пишет по этому поводу:
  "Вот что, как мне кажется, здесь важно...: определяется новая позиция ребенка в рамках психиатрической практики. Постулируется преемственность или, вернее, неизменяемость жизни по отношению к детству. Именно это - неизменяемость жизни, неизменяемость поведения, неизменяемость поступков с детства - и обуславливает на фундаментальном уровне возможность психиатризации.
  ...
  С этой новой формой психиатризации, которую я пытаюсь очертить сейчас, в рамках этой новой проблематики, признаки злости функционируют совершенно иначе. Именно в меру сходства взрослого с ребенком, которым он был, именно в меру возможности поставить детство и взрослое состояние в один ряд, то есть именно в меру возможности обнаружить в нынешнем деянии давнишнюю злость, и распознается отныне то состояние вместе с его телесными проявлениями, которое является условием психиатризации..
  ...
  детство становится стыковой деталью в новом функционировании психиатрии
  ...
  Детство как историческая стадия развития, как общая форма поведения становится главнейшим орудием психиатризации. Я бы сказал, что именно через детство психиатрии удалось подобраться к взрослым, ко всем взрослым без исключения. Детство было принципом генерализации психиатрии; в психиатрии, так же как, впрочем, и везде, детство оказалось ловушкой для взрослых.
  Об этой-то функции, об этой роли, об этом месте детства в психиатрии я и хотел бы сказать несколько слов. Мне кажется, что с определением не только ребенка, сколько именно детства в качестве центральной и постоянной референтной точки психиатрии ясно вырисовывается как новизна функционирования психиатрии по сравнению со старой медициной умопомешательства, так и характер ее функционирования в течение почти целых ста лет, то есть до наших дней. Итак, психиатрия открывает ребенка. Я хотел бы указать вот на что: во-первых, если то, что я говорю, верно, то это открытие психиатрией ребенка, или детства, является не поздним, но необычайно ранним феноменом. Его свидетельство мы находим в 1867 г., но я уверен, что можно было бы найти его и раньше. Более того, мне кажется (это-то я и хочу показать), что это не просто ранний феномен, но и феномен, вовсе не являющийся следствием расширения психиатрии. Поэтому вовсе не следует считать детство новой территорией, которая с некоторого момента оказалась присоединена к психиатрии; на мой взгляд, именно обратившись к детству как к главному предмету своей деятельности, то и есть и своего знания, и своей власти, психиатрия сумела достичь генерализации... детство или инфантильность становятся фильтром анализа поведения... Чтобы некий поступок попал в зону ведения психиатрии, чтобы он поддавался психиатризации, достаточно какой-нибудь инфантильной приметы в нем. Это дает основание для психиатрического надзора за всеми поступками ребенка, поскольку они могут зафиксировать, блокировать, задержать на определенном уровне поведение взрослого и повториться в нем. И наоборот, подлежащими психиатризации оказываются все поступки взрослого, поскольку они могут быть так или иначе, в виде сходства, аналогии или причинного отношения, приведены к поступкам ребенка, соотнесены с ними"
  Таким образом, детство оказывается главным подходом к человеку вообще:
  "детство и поведенческая инфантильность предоставляют психиатрии в качестве объекта не столько и даже, возможно, вовсе не болезнь или патологический процесс, но некоторое состояние, характеризуемое как состояние дисбаланса; это состояние, при котором элементы принимаются функционировать таким образом, который, не будучи патологическим, не будучи носителем болезненности, тем не менее не является нормальным... Разлад, структурное расстройство, контрастирующее с нормальным развитием, - вот что является теперь первоочередным объектом психиатрии...
  Становясь наукой о поведенческой и структурной инфантильности, психиатрия получает возможность стать и наукой о нормальном и ненормальном поведении. Вследствие чего мы можем сделать два вывода. Первый заключается в том, что, в некотором смысле, сокращая свою траекторию, все более сосредотачиваясь на этом темном уголке существования, каковым является детство, психиатрия превращается в общую инстанцию анализа поведенческих проявлений... постоянным судьей над поведением в целом... Теперь, думаю, вы понимаете, почему психиатрия так назойливо совала свой нос в детскую - или вообще в детство... потому что в этом уголке ей было уготовано орудие возможной универсализации"
  Дело не в том, конечно же, чтобы сохранить человека навсегда в его детском состоянии, а в том, чтобы вывод из детства не производился насильственно. Также как растение, которое тянут за верхушку, не будет от этого быстрее расти, а окажется сломанным, так и человек, которому не дали повзрослеть естественным образом, не становится взрослым по-настоящему. То, что получается из слишком рано овзросленных обществом, можно видеть на примере беспризорников. И, хотя это крайние примеры, но и на более умеренных видно, что то давление, которое социум оказывает на подрастающее поколение, то обилие искушений, которое он на них обрушивает, корежит и травмирует неокрепшие души.
  При этом, уводя детей от детства, давая им досрочно, экстерном, взрослый статус, социум не дает им настоящей взрослости - на морально-интеллектуальном уровне они остаются недостаточно развитыми. Эта "развитость не по годам" (в обратную сторону) делает таких досрочно овзросленных идеальным материалом для власти - способность к восприятию взрослых желаний сочетается в них с детской доверчивостью и морально-интеллектуальной несамостоятельностью. Воздействия власти на них не встречают сопротивления в силу недостаточной развитости таких индивидов.
  Фрейд не видит за палкой, которая бьет, руку - он не видит истинную причину.
  Прибегнув к аналогии с электросетью, в которой есть ток, производящий работу в ряде механизмов, мы обнаружим, что подход Фрейда - подход человека, который полагает в качестве источника движения напряжение в сети (и обвиняет его во всех грехах - к примеру, в нежелательном нагреве проводки, которая может привести к выводу ее из строя, или к нежелательным последствиям работы механизмов, скажем, на кого-то станок наехал "подвижной частью"), не понимая ни того, что напряжение возникает не само по себе, ни того, что без него весь набор механизмов окажется мертвым железом.
  Мы можем уподобить в этом примере неврозы нагреву в сопротивлении цепи, а несчастные случаи с "подвижными частями" станков - нарушениям психики, но другой вопрос - способна ли система в ее современном виде функционировать без этих нежелательных последствий? Ответ будет - неспособна, поскольку эти "нежелательные последствия" не являются нежелательными. Они входят в работу системы как ее неотъемлемый элемент. Здесь можно было бы вспомнить, к примеру, переслегинскую концепцию социального двигателя, но мы не будем останавливаться на этом и рассмотрим тему с другой точки зрения.
  Декларирование анормальности человека, стоящее за психиатрией, психотерапией и социал - дарвинизмом, (а в потенциале - и за евгеникой), дает элите важную функцию транслятора, хранителя и контролера нормы. Элита должна в этом варианте постоянно отслеживать свой "неправильный народ", отсеивая "овец от козлищ". Либеральная установка "человек может быть дьяволом, лишь бы был рационален", нацеленная на противопоставление ненормального народа, точнее постоянно тяготеющего к ненормальности, что в принципе одно и то же, - норме. Ведь если человек по Фрейду постоянно мечтает, пусть подсознательно (что еще хуже, поскольку сам он в этом случае никак изменить свои мечтания не способен) изнасиловать свою мать и убить отца, то ненормальность оказывается дамокловым мечом, нависающей над всеми и каждым, и управлять таким народом можно лишь "жесткой рукой" да "ложью во спасение".
  Эта установка оправдывает все властные эксцессы. Власть должна выполнять функцию воспитателя, соглядатая, контролера и палача. Она должна постоянно подозревать весь народ в целом и любого человека в отдельности том, что он в любой момент способен превратиться в зверя.
  Заполонившие наши экраны фильмы о "маньяках" представляют собой явный результат соцзаказа власти (пусть не прямой, но тем не менее). Обывателя запугивают "другим", "монстром" по Фуко, нечеловеком, античеловеком, сознание которого действует иначе. Его приучают к мысли, что отход от спасительной нормы грозит безумием и социальной смертью. Поскольку избавиться от внутреннего монстра все равно нельзя - Фрейд пишет о невозможности существования человека без комплексов, то и в интересах личности, и в интересах общества оказывается необходимым снижение умственной активности до минимума - сознание неспособно спасти от монстра подсознания, зато способно активировать механизм его включения. "За буйки не заплывать" - вот лозунг современности, запугивающей обывателя монстром, что живет в глубине его души, и только и ждет совершения той ошибки, что включит разрушительную работу сознания, которая выпустит его на свободу. А так как лучшее средство от безумия это бездумие, то в качестве профилактики рекомендуется следовать таким принципам как: "горе от ума", "во многом знании многая печаль". С этими лозунгами шеренги обывателей проходят мимо трибуны, на которой восседает довольная власть, приучающая человека бояться собственного сознания и заменять его работу следованием диктуемым властями нормам и предписаниям.
  Одновременно с функцией запугивания, подобные фильмы несут в себе функцию искушения, направляя энергию сломленных социальным давлением (постоянно растущим, кстати) людей в безвредное для власти русло. "Стань таким как Ганнибал Лектор, Джек Потрошитель и т.п." - внушает фильм - искуситель. "Убивай людей, ешь их, насилуй, ведь это твои тайные желания, твой зверь, который скрывается под тонкой оболочкой культуры. Выпусти зверя и тебе станет хорошо". Вся эта галиматья хороша для властей тем, что не несет им никакого вреда, напротив - те идиоты, что пойдут этим путем, полезны для власти. Если есть люди, которых нельзя использовать на благо власти прямым путем, их можно использовать более опосредованным образом.
  Те обломки людей, которым дурацкие фильмы внушили "сверчеловеческие амбиции" будут непременно пойманы всемогущими карательными органами (и существование "монстра" послужит оправданием их существованию). Они будут сданы стукачами из обывателей - и те (как актуальные, так и потенциальные, что более важно) почувствуют себя причастными к великому делу блюдения нормы, сливаясь с властью в экстазе ("Галантерейщик и кардинал - это сила!"). А вышколенные психиатры с той же педантичностью и строгим следованием канонам, что и их предшественники из инквизиции искавшие и находившие контракт с дьяволом (заверенный соответствующими подписями) пренепременно раскопают подоплеку поведения "монстра" в его детских комплексах и неврозах.
  Развитие глубины проникновения власти в общество шло по следующим ступеням: институт церковного исповедничества, психиатрия, психоанализ. Следующей ступенью, буде власти потребуется еще более продвинуться в ее великом походе против природы человека и его свободы, грозит стать евгеника.
  Фуко полагает евгенику стоящей в одном ряду с психоанализом:
  "Евгеника и психоанализ - это две мощные технологии, выработанные в конце ХIХ века ради того, чтобы позволить психиатрии совладать с миром инстинктов"
  Меж тем, евгеника это следующий великий обман, суть которого в очередной раз использовать линейку нормы для убиения ею всех, кто не хочет шагать строем (под предлогом, что они не могут). Норма в ее евгеническом виде дает власти еще больший контроль над человеком и обществом, чем используемый для этого сейчас психиатрическо-психоаналитический контроль, поскольку отодвинет на задний план потребность ковыряния в людских душах на предмет отыскания несоответствия норме. Евгеника способна действовать без этого. С ее помощью людей можно превратить в пластичный материал, с полным отсутствием сопротивления - деваться им будет некуда, поскольку отсутствие радостного выражения на лице при встрече с эцелопом будет давать властям повод не просто задуматься о психической нормальности индивида, как сейчас (а эту ненормальность надо еще доказать или индуцировать - Делез и Гватари: "Невротизация в случае психоанализа предшествует неврозу"), но вести к сомнениям в его генетической нормальности, которые "доказать" гораздо проще в силу того, что подобное обвинение нельзя будет опровергнуть. Власть будет иметь власть сказать по поводу любого, кто как-то выбивается из общего ряда: "А нет ли в нем какого нехорошего гена? А к ногтю его". Впрочем, пока у власти нет надобности в таком мощном оружии, поскольку она прекрасно достигает всех своих целей с помощью уже имеющегося на вооружении арсенала. Но на всякий случай этот "бронепоезд стоит на запасном пути".
  Откуда берутся ненормальные? Их два вида - больные, т.е. инвалиды, и сломленные. Инвалиды бывают разные - мы видим людей с костылями, на колясках, а кроватях, или, как Маресьев, отважно направляющих свои аэропланы в небеса. Разум важнейший орган, более важный чем руки - ноги, но насколько опасны такие больные, чей разум оказался неспособен к развитию? Они не способны представлять опасность для общества в целом. Со вторым сортом сложнее - он (впрочем, и первый, может частично быть объяснен этим же образом) появляется по вине общества и в силу его современного способа существования. Общество ломает людей и живет за счет этого. Как пишут Делез и Гватари:
  "Наше общество производит шизофреников так же, как оно производит шампунь "Доп" и автомобили "Рено", с той лишь разницей, что первых нельзя продать"
  Еще один аспект проблемы - это приучение людей болеть. Эта веселая наука равно касается как физических, так и умственных болезней, но в случае умственных представляет собой наиболее радикальное средство бегства человека от общества. Больной человек слагает с себя ответственность за себя и отдается в заботливые руки докторов. Это касается как старушек с их многочисленными реальными и надуманными хворями, так и взрослых здоровых людей, сломанных или надломленных в процессе "борьбы за существование". Они дружными колоннами маршируют в лечебницу, избавляя себя от ответственности за себя - с дураков спроса нет и закон им не писан. В работе "Недовольство культурой" Фрейд сформулировал сходный тезис:
  "Последней техникой жизни, обещающей ему хотя бы эрзац удовлетворения, остается бегство в невроз, что и происходит, зачастую уже в юные годы. Тот, кто видит крушение своих стремлений к счастью в более позднем возрасте, находит утешение в наслаждении хронической интоксикацией либо предпринимает отчаянную попытку бунта - психоз"
  Уход в лечебницу - это уход от законов и норм. Если их нельзя ни нарушить, ни выполнить, то лечебница самое безопасное место, где можно отсидеться и отлежаться, куда нормы и законы не имеют доступа. Сумасшествие, болезнь или асоциальность для многих оказывается внутренне предпочтительнее псевдосвободы под гнетом норм власти.
  Стоит упомянуть и тему "свобод". Западная модель общества любит хвастать предоставляемыми ею людям свободами. Одна из таких свобод современного общества - это свобода сойти с ума, стать "монстром", выпустить зверя. Гей-парады, против которых протестует Лужков, зарабатывая очки у избирателей, и за которые борются мэры других городов, зарабатывая очки у своих избирателей, это обратная сторона свобод, их подчиненная часть. Главная свобода западного общества - это свобода быть дураком, отказаться от знаний и социальности, от всех человеческих чувств и связей, стать "монстром" и закончить свои дни в психушке. Эта модель крайняя, но выбирая глупость и простой образ жизни с телеящиком, пивом и платной дешевой любовью (о которой с такой восторженностью писал Фрейд, противопоставляя ее "несвободе" и асексуальности любви и брака), массы голосуют за облегченный вариант этой модели. Парады мужчин в женской одежде, безобидно опустившихся на низший уровень существования, определяющих себя по сексуальному предпочтению (низший уровень самоопределения ребенка, научившегося отличать мальчика от девочки и гордящегося этим умением) это лишь "вершина айсберга" стремления к бездумию, охватившего общество западной модели. Право выбора между безумием и бездумием, вот что навязывается как главная свобода.
  Либо безумие - либо бездумие, свобода мысли не предусмотрена, в существующей парадигме она полагается не имеющей самостоятельного значения - человек раньше или позже сваливается или туда или туда, среднее положение неустойчиво, баланс (по воззрению властей) невозможен.
  Возвращаясь к тому, с чего было начато это исследование, рассмотрим столь важную для фрейдистской теории "сексуальность".
  Сексуализация общества была использована для утилитаризации человека, его обесценивания и обесцеливания, для превращения в средство. С этой точки зрения провозглашение психоанализом лозунга, что за всеми движениями человеческой души и тела лежит сексуальность, носило подчиненный этой тенденции обесцеливания человека характер.
  Утверждение Фрейда:
  "Звонкая фраза, что каждый страх является, собственно говоря, страхом смерти, едва ли заключает в себе какой-нибудь смысл"
  может быть перенесено и на "сексуальность". Вовсе не каждое желание есть желание диктуемое "сексуальностью".
  Перверсность сексуальности - следствие путаницы причин и следствий, средств и целей, это попытка идти напролом, напрямую, попытка решения задач вне пространства их решения. Перверсность взрослых - это потакание детским иллюзиям. Свобода оказалась разменянной на "свободы" - и перверсность это одна из сонма этих мелких псевдосвобод. "Стану взрослым - буду питаться одним мороженым" - так думает ребенок в детстве. Перверсность (представляющая собой стартер сексуальности) подменяет собой не только сексуальность, но и всю остальную жизнь. Это попытка ребенка вырядиться во взрослые одежды и изображать взрослого. Неумение и неспособность обращаться со своим телом выдается за великий бунт против норм, за свободу проявления сексуальности и как любой нормированный бунт - т.е. псевдобунт, подсовываемый обывателю властями в виде готовой формы, как любая псевдосвобода, ведет лишь к усилению власти и вящей славе навязываемой ею нормы.
  Перверсность представляет собой вывеску над входом во властную норму. Вход же, т.е. сама дверь в здание нормы - сексуальность. Красивая вывеска над дверями обшарпанного барака. Маньяки, завороженные неоновым блеском вывески, словно бабочки на огонь летят в объятия нормы, отрицание которой столь самонадеянно декларируют.
  Сексуальность играет роль красивой обертки на продукте с сомнительным содержанием. Люди берут во внимание именно эту внешнюю сторону и гонятся за фантиками, иллюзиями и миражами заботливо и в избытке поставляемыми им властями. И сами, уподобляясь "гробам повапленным", становятся такими же пустыми и внешними, как те предметы, у которых они берут во внимание лишь внешнюю сторону. У людей крадут их жизнь за фантики "свобод".
  У человека отбирается детство, но при этом дети, выброшенные насильно и ускоренно из детства, не становятся взрослыми - отбирается и взрослость тоже. То, что получается в ходе великого эксперимента, именуемого Современное Общество, это Человек Вне Времени, человек лишенный детства, но так и не ставший взрослым, это рабочий муравей - средство для власть имущих, "человек бездумный".
  
  
  Фрейдизм как общественный невроз
  
  "Эти люди не подозревают, что я принес им чуму"
  Фрейд
  
  Позволю себе в начале этой главы привести достаточно длинную цитату о Фрейде из книги Буровского, высказанная им оценка совпадает и с моим мнением:
  "Итак, у человека есть подсознание... Само по себе открытие не столько уж и потрясающее, знали это еще в Древнем Шумере, знают и индусские брахманы. Открытие это, говоря мягко, запоздало... Тысяч на пять лет, если не больше. Жрецы Древнего Шумера Фрейда ученым не считали бы.
  Но Бог с ним, будем считать, что Фрейд поставил учение о подсознании на научную основу и тем велик. Подсознание - это еще так, семечки, прелюдия к главному... К тому, что все человеческое естество, все достижения культуры построены на "сублимации" - то есть на превращениях сексуальной энергии. Но и этого мало!
  Выясняется, что у каждого человека с грудного возраста в подсознании образуются комплексы. Эти комплексы, как правило, тоже связаны с сексуальной сферой и настолько неприличны и преступны, что человек сам их пугается, старается о них не думать и не осознавать своих подспудных желаний. Но зловредные комплексы, конечно же, никуда не деваются, а только "вытесняются", то есть погружаются в глубины подсознания. И сидят там, подлые, нахально манипулируя сознанием человека! Сам-то человек, носитель комплексов, искренне думает, что принимает рациональные, глубоко осмысленные решения. А на самом деле - ничего подобного! То, что ему хочется, "на самом деле" диктуют как раз комплексы, а на сознательном уровне он просто ищет объяснений, почему это ему хочется именно этого, а не того.
  Скажем, хочется ему воевать. Почему? А потому что в возрасте пяти лет папа отшлепал его за разбитое блюдце. Мальчик стал бояться папы и стал сравнивать свой половой член с папиным. Он легко убедился, что папин половой член больше, и у него возник комплекс неполноценности. Он стал еще больше бояться папы и одновременно захотел с ним конкурировать. Поскольку мальчик не смеет и подумать о папе плохо, он начинает искать другого врага, на которого он сможет обрушить свою ненависть, не вступая в подсознательный конфликт с самим собой. Враг, с которым он хочет воевать, - это его папа, которому мальчик хочет доказать, что его пися теперь не хуже.
  Между прочим, я вовсе не издеваюсь над Фрейдом и даже не преувеличиваю. Не верите - отсылаю вас к первоисточнику, Фрейд ныне на русском языке издан.
  Или вот, захотелось мальчику жениться. Наивные люди скажут, что ему пришла пора и он влюбился в эту девушку. Ничего подобного! Разумный понимает: просто в возрасте трех лет он увидел маму в прозрачной ночной рубашке. У него возник комплекс, и с тех пор он все время хотел свою маму.
  Поскольку он понимал, что у папы пися длиннее, комплекс у бедного мальчика становился все более тяжелым, но, конечно же, он тоже вытеснялся в подсознание. И если девушка хоть немного похожа на маму мальчика, дело вовсе не в том, что "жену по матери выбирают". Ничего подобного! Просто здесь прорывается на поверхность, реализуется комплекс, а в лице этой девушки мальчик как бы овладевает своей матерью.
  Самое удивительное в том, что весь этот бред некоторые люди принимают почти что всерьез.
  Еще раз подчеркиваю: я и не думаю шутить! Фрейд вполне серьезно писал, что каждый человек не может не страдать "эдиповым комплексом" - то есть стремлением убить отца и жениться на матери, как это сделал несчастный царь Эдип из древнегреческого мифа. Из этого "эдипового комплекса", по Фрейду, рождаются и революция, и разбой, и война - борьба со всеми, кто "замещает" ненавистного отца.
  Даже использованное здесь слово "пися" - это вовсе не издевка автора над Фрейдом, великим ученым. Ничуть не бывало! В текстах самого Зигмунда Фрейда используется слово "вивимахер". "Махер" - это производное от немецкого "machen" (махен) - делать. Так сказать, делатель. А "виви" в немецком языке - это то же самое, что и русское "пи-пи". Так что "делатель пи-пи", та же пися.
  И попробуйте только утверждать, что лично с вашей писей ничего такого не связано! Вот, скажем, думаете вы, что лично у вас никакого такого "эдипова комплекса" нет. Но это просто вы глупости болтаете! Вы не можете ничего судить об этом комплексе, потому что он у вас глубоко в подсознании. Только специалисту видно, в каких именно поступках проявляется ваш комплекс, как он рационализируется, то есть какие предлоги вы выдумываете, чтобы объяснить себе собственные действия. Но как бы вы не объясняли то, что делаете, Фрейду и его сторонникам все ясно.
  Как удобно! Вы сами не знаете, что с вами происходит, а Фрейд и его ученики уже тут как тут.
  Конечно же, фрейдист легко истолкует любые ваши действия, как проявление, комплекса, в том числе и прямо противоположные. Так в свое время инквизитор Инсисторис доказывал порочность женщин-ведьм. Не ходит в церковь? Вопрос ясен - ведьме становится плохо в святом месте. Попалась! Женщина регулярно ходит в церковь? Тоже все ясно! Маскируется!
  Так же и здесь: вот вы вступаете в многочисленные контакты с женщинами... ясное дело, комплекс работает! Вы вообще не вступаете ни в какие половые контакты, сидите за работой, вам совершенно не до того. Ясное дело! Фрейдист все понял - это сублимация! Сублимация - это, чтобы вы знали, переключение сексуальной энергии на энергию творчества, энергию созидания в любой области. Откуда она берется? Фрейдисты и это знают: она берется из вашей нереализованной сексуальной энергии. "На самом деле" ведь нет вообще никакой энергии, кроме сексуальной, разве что еще мортидо, то есть "воля к смерти".
  Попались?!
  Так что это у вас иллюзии, будто вы хотите писать книги, рисовать картины или заниматься научными исследованиями (впрочем, и желание приготовить обед или выкупаться - тоже сублимация чистейшей воды). Врете вы все, будто геология - достойная сфера приложения ваших сил, и чушь это полнейшая, что вы с подросткового возраста хотели ею заниматься. Это вы утверждаете по слепоте и по незнанию истинных мотивов человеческого поведения. Фрейдисты лучше вас знают, что вам надо. "На самом деле" вы только и хотите, что бегать по бабам, но по какой-то причине - то ли из-за неправильного воспитания, то ли по вине опять же новых комплексов - вы сублимируетесь, то есть переключаетесь на другие цели.
  Так что не пытайтесь улизнуть, нечего тут притворяться "бла-ародным" - и у вас есть "эдипов комплекс", и вы хотели убить отца и гм... гм... жениться на матери (видите, как последовательно я использую приличное слово "жениться"? Ну то-то! Никто не обвинит меня в том, что я говорю непристойности.)
  Впрочем, от всего этого можно и излечиться. Но не самостоятельно, конечно. Когда читатель всего этого окончательно перепугается, окончательно станет относиться к себе, как к своего рода бомбе с часовым механизмом (да еще ведь и неясно, на какое время заведен механизм, когда и в какой форме рванет...), - тогда он никуда не денется! Тогда он придет, явится, как миленький, к фрейдистам, и они ему устроят... Правда, непонятно - что"
  Про бомбу хорошо подмечено. Цель психоанализа именно в том, чтобы представить человека потенциальной "бомбой", за которой нужен пригляд властей. Причем с помощью специалистов - своеобразных "саперов" - психиатров, психоаналитиков, генетиков (это на будущее) и покрывающих все это безобразие софистов - интеллектуалов, в работе которых (всех этих категорий граждан) обычный человек разобраться заведомо не сможет.
  Появление теории Фрейда было в высшей степени своевременным. Власть нуждалась во Фрейде, а Фрейд нуждался во власти. "Галантерейщик и кардинал" слились в экстазе с явной выгодой друг для друга и друг от друга. Буровский недоумевает:
  "Говоря откровенно, для меня очень трудно понять, почему фрейдизм оказал такое колоссальное влияние на всю западную цивилизацию. Примитивное учение, совершенно несостоятельное с научной точки зрения, построенное на эксплуатации самых примитивных и грубых предрассудков... и не более"
  Факт, что оказал, и все потому, что пришелся вовремя и к месту. Фрейдизм подвел более прочный фундамент под власть, чем был у нее до этого. Он позволил ей проникнуть глубже, чем когда-либо, в жизнь людей, он дал власти возможность сомневаться во всех и каждом.
  То, что Фуко пишет о психиатрии, все это характерно и для психотерапии, но в более крупных масштабах, поскольку психиатрия изначально ориентирована на явные проявления ненормальности, если же человек "держит себя в руках", то есть формально и законно является "нормальным", то психиатрия ничего не способна с ним сделать, подобно нечистой силе из "Вия" с человеком стоящим в защитном круге. Но психотерапия это тот Вий, который способен разглядеть вину в любом человеке, объяснить ее и внушить ее ему. Психотерапия проникает гораздо глубже психиатрии, не нуждаясь в проявлениях аномалий и не дожидаясь их, действуя наступательно, превентивно, это своеобразные "гуманитарные бомбардировки" в душах людей. Психотерапия имеет власть над нормальными людьми, она интересуется их снами, самочувствием, самыми тайными и интимными желаниями. Она гораздо действеннее психиатрии, власть которой простирается лишь на ненормальных и дающих явный повод к сомнениям в нормальности.
  В труде "Очерки истории психоанализа" Фрейд написал:
  "Люди сильны, пока защищают великую идею; они становятся бессильными, когда идут против нее"
  Однако, увы, эта красивая фраза в реальности имеет небольшое значение. Какова бы ни была идея, помощь со стороны ("раскрутка") никогда не во вред даже самой бессмысленной и вредоносной идее. Буровский констатирует:
  "О том, что всемирная слава этих людей - плод не их талантов, не объективного признания содеянного, а шумного международного "лобби", которое раздуло до небес весьма скромные достижения, - писалось много раз и не самыми глупыми людьми"
  "Международное "лобби" старалось недаром - психоанализ дал элитам основания для упрочения и углубления власти, проникновения ее в души и сознания.
  Юнг писал о Фрейде:
  "я почти уяснил, в чем дело: Фрейд, оказывается, сам страдал от невроза, что установить было совсем несложно, и симптомы его болезни были крайне неприятны, что и проявилось во время нашего путешествия в Америку. Конечно, он убеждал меня, что весь мир в какой-то степени болен и что мы должны быть более терпимыми. Но такое объяснение меня уже не удовлетворяло, я хотел знать, как избежать неврозов. Ни Фрейд, ни его ученики не поняли, к сожалению, что означает для теории и практики психоанализа тот факт, что сам учитель не сумел справиться с собственным неврозом. И, когда Фрейд объявил о намерении объединить теорию и метод, создавая из них своего рода догму, я более уже не мог сотрудничать с ним. Для меня не было иного выбора, как выйти из игры"
  Невроз Фрейда, в результате которого он столь пессимистично смотрел на людей и общество, оказался в высшей степени заразным - Фрейд действительно "принес чуму" (см. эпиграф). Его болезненный взгляд передался всему западному обществу.
  
  
  
  Потеря
  
  "В небо уносятся горькие жалобы
  Траурных колоколов
  Плачут монахи рыдают монахи
  Они потеряли любовь
  Прыгают плясом задравши рясы
  От края до края зари
  Смотрят на небо и ищут по книгам
  Следы настоящей любви"
  "Агата Кристи" "Вечная Любовь"
  
  "Мы теряем его"
  Штамп из голливудских фильмов
  
  "А был ли мальчик?"
  М. Горький
  
  
  Подойдем к проблеме с другой стороны.
  Любовь, дружба и товарищество, а также множество прочих подобных категорий все более превращаются в пустые слова, с помощью которых историки близкого будущего будут объяснять поведение наших недавних предков. По сравнению с относительно недавними временами, на мой взгляд, можно говорить о все большей стандартизации, механизации, а также об ослаблении значения межличностных отношений. Почему это происходит?
  В нашем обществе слишком много власти, переизбыток власти, а иерархия убивает межличностные отношения, при ней они вырождаются в "распорядок несения военной службы" (в лучшем случае).
  Вопрос о том возможны ли человеческие отношения между людьми в наше время оказывается производным от вопроса "возможны ли человеческие отношения между начальником и подчиненным?" Напрашивается аналогия с анекдотом о представителях секс меньшинств, которые рассуждают о возможности дружбы между двумя мужчинами - и приходят к выводу, что такая дружба возможна, но ненадолго - "раньше или позже природа возьмет свое".
  Фихте пишет:
  "Мы рабы и хотим держать рабов. Руссо говорит: иной считает себя господином других, будучи более рабом, чем они; он мог бы еще правильнее сказать: всякий, считающий себя господином других, сам раб. Если он и не всегда действительно является таковым, то у него все же рабская душа, и перед первым попавшимся более сильным, который его поработит, он будет гнусно ползать. Только тот свободен, кто хочет все сделать вокруг себя свободным и действительно делает свободным благодаря известному влиянию, причину которого не всегда замечали. Под его взором мы дышим свободнее, мы чувствуем себя ничем не придавленными, не задержанными, не стиснутыми, мы чувствуем необычайную охоту быть всем и делать все, чего не запрещает уважение к самим себе. Человек может пользоваться неразумными вещами как средствами для своих целей, но не разумными существами; он не смеет даже пользоваться ими как средством для их собственных целей; он не смеет на них действовать как на мертвую материю или на животное, чтобы только при помощи их достигнуть своей цели, не считаясь с их свободой"
  Увы, отношения начальства-подчинения, которыми пронизано наше общество, не способствуют установлению человеческих отношений, необходимым условием для которых является признание другого равным себе и одинаково значимым с собою. Мизес пишет:
  "Зло, которое один человек причиняет другому, приносит вред обоим - не только тому, по отношению к кому оно делается, но и тому, кто это зло совершает. Ничто не развращает человека так сильно, как возможность быть орудием закона и причинять людям страдания. Судьба подданного - это тревога, рабский дух и прислужливое низкопоклонство; но фарисейское самодовольство, самонадеянность и высокомерие хозяина ничем не лучше"
  Другим фактором, убивающим человеческие отношения, является нестабильность горизонтальных связей. Жизнь человека протекала раньше по большей части в малых группах - семья, товарищество на работе/учебе, друзья, сейчас же такие малые коллективы имеют гораздо меньше шансов на появление - они не успевают созреть и образоваться. Люди гораздо меньше работают на одном месте, чаще переезжают. Впрочем, если они и образуются, то у человека оказывается не столь много энергии и времени, чтобы уделить им. Дружба и товарищество существуют в таких современных коллективах, но лишь в виде всех устраивающей имитации.
  В современных межчеловеческих отношениях присутствует элемент театральности. Они сейчас вроде мушкетерского костюма, который можно одеть и носить на сцене в лучах прожекторов, а после снять и повесить до следующего "смотра самодеятельности", не забыв присыпать нафталином.
  Человек живет по навязанному алгоритму. И в этом алгоритме есть своеобразные атавизмы и рудименты. Жизнь человека, если ее уподобить организму, имеет свой аппендикс, у современного человека этим аппендиксом все более становятся способности к межчеловеческим отношениям. По программе стоит - "влюбиться в Марью Ивановну" и тело честно пытается влюбиться, для этого читает соответствующую литературу, принимает положенные позы и издает соответствующие случаю звуки. Причем делаются все эти телодвижения, пока человек не повзрослеет, потом успокаивается.
  Раньше не устраивали диспутов о "любви и дружбе" - а просто жили в их среде, сейчас же люди искусственно выбирают и объект и степень чувства и готовы в любой момент, когда чувства наскучат, отказаться от них. Наше время это время не шекспировских страстей, а время Онегиных и Печориных. Уже тогда начиналась эта тенденция - появление холодных людей, не умеющих чувствовать, не нуждающихся ни в ком, кроме себя, и при этом неспособных к счастью.
  Человечество успешно движется от рода к единичному, не связанному лишними узами индивиду. Оно прошло через племя, через семью и идет через единицу в ноль, т.е. к полному отрицанию человеческого в человеке. Ульрих Бек пишет:
  "мы являемся свидетелями метаморфозы общества... в ходе которой люди освобождаются от социальных форм индустриального общества - от деления на классы и слои, от традиционных семейных отношений и отношений между женами, точно так же как в ходе Реформации они освобождались от господства Церкви и переходили к формам жизни светского общества"
  Панарин так характеризует эту тенденцию:
  "Современную либеральную идеологию можно понимать как процедуру разложения всех обществ до уровня несвязанного одноклеточного состояния. Эту одноклеточность представляет либеральный индивид, порвавший все социальные связи и обязательства и выступающий в качестве носителя единственного интереса - своего частнособственнического"
  В работе "Массовая психология и анализ человеческого "Я" Фрейд цитирует следующую мысль Ле Бона:
  "Личная выгода является едва ли не единственной побудительной причиной у изолированного индивида, однако у массы она преобладает крайне редко"
  Власть хочет быть абсолютной и ей не нужны непонятные для нее акты самодеятельности ни больших масс, ни малых групп. Потому что там, где появляются объединения людей, там внешняя формальная власть теряет частицу своего могущества. Ей удобнее "изолированный индивид" и она стремится достичь максимально возможной его изолированности и единичности.
  С этой точки зрения достаточно интересно то, что Фрейд пишет о массе, о толпе, определяя ее как нечто враждебное власти с ее здравым смыслом. К примеру:
  "Масса легковерна и чрезвычайно легко поддается влиянию, она некритична... Она думает образами, порождающими друг друга ассоциативно, - как это бывает у отдельного человека, когда он свободно фантазирует, не выверяющими разумом на соответствие действительностью"
  Фрейд приводит следующие слова Ле Бона:
  "одним лишь фактом своей принадлежности к организованной массе человек опускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. Будучи единичным, он был, может быть, образованным индивидом, в массе он - варвар, то есть существо, обусловленное первичными позывами"
  Однако "толпа", которую столь критично оценивают Фрейд и Ле Бон, образуется вовсе не на пустом месте, ее появление представляет собой ответ (в той или иной степени адекватный и осмысленный, но в любом случае вторичный, как и положено ответу) на действия (или бездействие) властей, которые и являются причиной рождения толпы.
  Толпа - ответ и по Фрейду с Ле Боном, это плохо - народ должен быть безответен, пластичен и покорен власти. Лучше когда "народ безмолвствует". Власть привыкает к его безмолвию и от его ответа впадает на некоторое время в состояние, скажем, изумления. Это та ситуация, когда безобидная, легкая и привычная жертва вдруг дает отпор распоясавшимся, самоуверенным мучителям. Упреки со стороны садиста в варварстве жертвы выглядят в данном случае забавными.
  Поэтому тезис о понижении уровня человека "на несколько ступеней" выглядит не совсем адекватным - даже в ситуации отпора банальному хулигану не стоит ожидать от человека ни балетных поз, ни монологов произносимых высоким штилем. Характер толпы определяется причиной, согласно которой она была создана, и если она была создана для определенного социального ответа, то в грубости этого ответа повинна власть, не сумевшая своевременно организовать диалог, который снял бы причину создания ответа с помощью такого стихийно образовавшегося эффектора народного тела, как толпа.
  
  
  Избыток власти. Свободы против свободы
  
  "...усиление прогресса, похоже, ведет к усилению несвободы"
  Маркузе
  
  "и на Западе, и на коммунистическом Востоке власти решали проблему власти: как уберечь ее от вспышек новой революционности"
  Панарин
  
  "Не существует естественной и безусловной разницы между властью, которую осуществляет мелкий шпик, и властью, которую осуществляет министр"
  Делез
  
  Традиционные общества, при всей их жесткой структуре, предоставляли человеку больше возможностей быть человеком, чем современное либерально-коммерческое жизнеустройство. Большая свобода человека в традиционных обществах объяснялась не большей изначальной человечностью общества, а меньшей глубиной проникновения в него власти. Но власть совершенствовалась, попутно перестраивая общество под свои потребности и интересы.
  Одновременно шла борьба людей "за свободы", но в процессе борьбы оказался утрачен ее смысл и, уйдя от традиционного общества, ушли не только от плохого, но и от всего хорошего, что было, с водой выплеснули ребенка. Улучшения, проведенные при уходе от традиционализма, оказались бессмысленны, поскольку не увеличили уровень свободы людей и общества. Свободы современного общества оказались иллюзорны.
  Несвобода это необязательно принуждение силой. Грубые методы оказались малоэффективными - практика доказала, что рабы лучше трудятся, если им дать иллюзию свободы и определенный стимул. Вместо надсмотрщика была поставлена "материальная заинтересованность". Надсмотрщика можно обмануть, но когда надсмотрщик прижился внутри человека, его не обманешь. Вот что пишет Мизес:
  "Мы, либералы, не утверждаем, что Бог или Природа задумали всех людей свободными, так как не посвящены в замыслы Бога или Природы, и мы из принципа избегаем вовлечения Бога или Природы в спор о земных делах. Мы утверждаем, что система, основанная на свободе для всех работников, гарантирует наивысшую производительность труда и, следовательно, служит интересам всех. Мы нападаем на принудительное рабство не потому, что оно выгодно только "хозяевам", а потому, что убеждены: в конечном счете оно вредит интересам всех членов общества, включая "хозяев". Если бы человечество оставалось верным практике содержания всей или даже части рабочей силы в рабстве, изумительные экономические достижения последних ста пятидесяти лет были бы невозможны. У нас не было бы ни железных дорог, ни автомобилей, ни самолетов, ни пароходов, ни электрического освещения и энергетики, ни химической промышленности, мы жили бы как древние греки или римляне, при всей их гениальности, - без всего этого. Достаточно просто упомянуть об этом, чтобы каждому было понятно, что даже бывшие хозяева рабов и крепостных имели все основания быть удовлетворенными ходом развития общества после уничтожения принудительного рабства. Европейский рабочий сегодня живет в более благоприятных и приемлемых внешних условиях, чем жил когда-то египетский фараон, несмотря на то, что фараон управлял тысячами рабов, в то время как рабочий не зависит ни от чего, кроме силы и умения своих рук. Если бы набоб из давних времен был помещен в те условия, в которых живет современный простой человек, он бы без колебания объявил, что его жизнь была нищенской по сравнению с той, которую ведет в наше время человек даже среднего достатка.
  Это - плоды свободного труда. Свободный труд способен создать больше богатства для всех, чем рабский труд когда-то давал хозяевам"
  Классик либерализма честно написал о том, что рост свободы оказывается допустим лишь постольку, поскольку не мешает росту богатства. Но, говоря о "росте богатства для всех", он говорит не всю правду - он не упоминает о неравномерности распределения власти. Богатство может быть более-менее равномерно доступно всем, но цена этой доступности будет различна. Очень различна. Большинству в той или иной степени придется поступаться своей свободой и, в результате этого, - своей человеческой сущностью.
  Даже хозяева теряют часть своей свободы, а что уж говорить о рабах? Делез и Гватари пишут о этом росте несвободы в обществе:
  "С появлением буржуазии исчезает наслаждение как цель... единственная ее цель - абстрактное богатство и его реализация (не в формах потребления)... появляется ни с чем не сравнимое рабство, беспрецедентное подчинение: больше нет даже хозяина, теперь рабы командуют рабами, нет больше нужды понукать животное извне, оно само себя понукает... буржуа подает пример; он поглощает прибавочную стоимость в целях, которые не имеют ничего общего с наслаждением: больше раб, чем последний из рабов, он есть животное воспроизводства капитала, интериоризация бесконечного долга. "И я тоже, я тоже раб", - таковы слова нового хозяина"
  Они подчеркивают бессмысленность капитализма:
  "конечно, капиталист работает не для себя и для своих детей, а для бессмертия системы. Насилие без цели, чистая радость чувствовать себя колесиком в машине"
  И иронизируют над "бескорыстием" капиталиста:
  "Капиталисты тем более безжалостны, что не ставят машину себе на службу, а являются слугами капиталистической машины: уникальный в этом смысле класс, ограничивающийся извлечением доходов, которые - какими бы колоссальными они не были - лишь арифметически отличаются от заработной платы работающих"
  Вот еще один пинок современной западной модели общества от Маркузе:
  "Свободные выборы господ не отменяют противоположности господ и рабов. Свободный выбор среди широкого разнообразия товаров и услуг не означает свободы, если они поддерживают формы социального контроля над жизнью, наполненной тягостным трудом и страхом, - т.е. если они поддерживают отчуждение. Также спонтанное воспроизводство индивидом навязываемых ему потребностей не ведет к установлению автономии, но лишь свидетельствует о действенности форм контроля.
  Наше настойчивое указание на глубину и эффективность этих форм контроля может вызвать возражение вроде того, что мы в значительной степени переоцениваем внушающую силу "медиа" и что налагаемые на людей потребности могут возникать и удовлетворяться самопроизвольно. Такое возражение упускает суть дела. Преформирование начинается вовсе не с массового распространения радио и телевидения и централизации контроля над ними. Люди вступают в эту стадию уже как преформированные сосуды долгой закалки, и решающее различие заключается в стирании контраста (или конфликта) между данными и возможными, удовлетворяемыми и неудовлетворяемыми потребностями. Здесь свою идеологическую функцию обнаруживает так называемое уравнивание классовых различий. Если рабочий и его босс наслаждаются одной и той же телепрограммой и посещают одни и те же курорты, если машинистка загримирована не менее эффектно, чем дочь ее начальника, если негр владеет "Кадиллаком" и все они читают одни и те же газеты, то это уподобление указывает не на исчезновение классов, но на то, насколько основное население усваивает потребности и способы их удовлетворения, служащие сохранению Истэблишмента"
  За доступ к равному богатству придется платить, в том числе и свободой. Маркузе пишет:
  "Демократия утаивает человеческую и материальную цену выгод и удобств, предоставляемых ею тем, кто с нею сотрудничает. Люди, умело манипулируемые и организуемые, свободны. Но цена их свободы - неведение, бессилие и интроецированная гетерономия.
  Нет смысла говорить об освобождении с людьми свободными - а мы свободны, если только не принадлежим к угнетаемому меньшинству. Нет также смысла говорить о чрезмерном давлении, если мужчины и женщины пользуются большей сексуальной свободой, чем когда-либо прежде. Но правда состоит в том, что эта свобода и удовлетворенность превращают землю в ад. И хотя ад все еще сосредоточен в некоторых удаленных местах: Вьетнам, Конго, Южная Африка, а также в гетто "общества изобилия": Миссисипи, Алабама, Гарлем, - эти инфернальные места бросают отсвет на целое. Легко и благоразумно видеть в них всего лишь карманы бедности и страдания в растущем обществе, которое способно устранить их постепенно и избежать катастрофы. Возможно даже, что подобная интерпретация правильна и реалистична. Вопрос вот в чем: устранить какой ценой - не в долларах и центах, но в человеческих жизнях и человеческой свободе?"
  Человек свободен там, где он самостоятельно развивается. То, что убивается властью, как "инфантильность", сложная для управления и непредсказуемая, на самом деле есть сердцевина человеческой свободы. Власть убивает свободу в людях, превращая их в толпы безвольных зомби, пляшущих под ее дудку. Эти люди послушно двигаются за подвешенной перед ними властью морковкой счастья, которая недостижима в принципе. А если и окажется случайным образом достижима, то все равно будет бесполезна, поскольку "орган счастья" у людей ампутирован - они несвободны, а раб не может быть счастливым. Его удел - это в лучшем случае "эйфория среди несчастья".
  Цитируя Перро, Маркузе пишет:
  "Хотя рабы развитой индустриальной цивилизации превратились в сублимированных рабов, они по-прежнему остаются рабами, ибо рабство определяется "не мерой покорности и не тяжестью труда, а статусом бытия как простого инструмента и сведением человека к состоянию вещи". Это и есть чистая форма рабства: существование в качестве инструмента, вещи. И то, что вещь одушевлена и сама выбирает свою материальную и интеллектуальную пищу, что она привлекательна и подвижна, не отменяет сути такого способа существования"
  Маркузе видит в этом угрозу для человеческого в человеке:
  "Господа и рабы, властители и подданные были скучены и перемешаны в потоке репрессивного производства, поведшего западную цивилизацию по пути возрастающей производительности, которое, однако, в свою очередь, вело ко все большей дегенерации жизненных инстинктов - упадку человека в человеке"
  Можно сделать вывод, что рост свобод по пути от традиционного общества к современному, который обычно декларируется очевидная данность, носит анекдотический характер.
  " - Кто в твоем доме хозяин - ты или жена?
  - Я! В моем ведении все вопросы мировой политики, а жена всего лишь распределяет мою зарплату"
  Взамен Свободы народу дали множество "свобод", произошел типичный обмен колонизатора и туземцев - золото на стеклянные бусы. Свобода распоряжаться собой была подменена на свободу торговать собой, проституировать на радость властям.
  Рассуждая о вопросе разного количества свободы в традиционном и современном обществе, мы пришли к вопросу: как измерить свободу разных обществ? Свобода зависит от того насколько человек цель и насколько средство для других. Как это сформулировал Фихте:
  "Сам человек есть цель - он должен сам определять себя и никогда не позволять определять себя посредством чего-нибудь постороннего"
  Свободу общества можно определять по тому, насколько человек этого общества человечен, по тому, насколько он способен к человеческим отношениям и насколько он видит в другом что-то больше чем средство. Мы привыкли мерить все количеством энергии, потоками вещей и т.п. Но в данном случае внешняя сторона обманчива - счастье человека не в вещах и не в энергии.
  Впрочем, можно мерить и другими способами, к примеру, количеством детей. В тотально неблагополучном обществе не до размножения.
  Если посмотреть с этой точки зрения на проблему рождаемости - то помимо экономической стороны (безусловно, очень важной, но не определяющей и по отношению к рассматриваемой проблеме - вторичной) есть и более важная внутренняя сторона - люди, живущие в современной системе товарно-денежных отношений, оказываются слабо способны к тому чтобы видеть в человеке что-либо кроме средства. И чем дальше, тем эта болезнь общества прогрессирует все сильнее. Даже собственный ребенок, как это ни парадоксально, для людей все менее становится целью и все более средством. Детей заводят "для престижа", чтобы "быть как все", "чтобы было кому поднести стакан воды в старости", чтобы реализовать какие-то свои желания реванша в отношении общества (чтобы сын сделал карьеру и стал богатым, как о том мечтал в свое время его папа, и т.п.). И со временем доля средства в цели все более растет.
  Японцы - люди будущего. Наши цели станут такими же, как и у них - вкалывать до смерти на свою фирму, петь ее гимн каждый день, падать ниц перед боссом и умереть на работе от перенапряжения. Вот религия будущего и Фрейд один из ее пророков.
  Могут возразить, что человек, получив свободу, лишится стимулов (принуждения). Но стимулы, руководящие человеком бывают разных уровней. Упрощая, можно сказать - каков человек таковы и стимулы. Если человек зол, его ведет ненависть, если примитивен, его гонит нужда и закон, если он альтруист, он желает всем блага и живет, ведомый этим желанием. Если человек, лишившись погонщика, снизит свою активность до минимума, - это не так уж и плохо. Под дубиной ничего хорошего не создается. Дома, которые строят рабы, - недолговечны, одежды, которые они шьют, - некрасивы, дела, которые они делают, - злы. Плоды их труда горьки. Потеря невелика.
  Как говорил Фуко: "Природа власти повсюду одинакова". Для того, чтобы понять власть и ее природу необязательно подниматься на вершины, скорее надо опуститься в ее низы. Власти недостаточно работы и подчинения, иерархические структуры требуют не столько служения, сколько прислуживания. Несвобода унижает человеческое в человеке. Игры в иерархию убивают межчеловеческие отношения между людьми, их солидарность, их сострадание друг к другу, выводя на свет подлые стороны животной части человеческой природы. Людьми в современном обществе движет не любовь и сочувствие друг к другу, но зависть и зло. Это не истинно.
  Став несвободным, смирившись с этим состоянием, человек разучивается быть свободным и, если свобода случайно настигает его, он не знает что с ней делать. Но это незнание вторично - оно насаждено в человеке извне. Изначально все люди на уровне инстинкта знают, что делать со свободой - они используют ее для развития. "Будьте как дети" сказал классик. Мы теряем детскую восприимчивость к новому, застывая в рамках навязанной специализации, в общественном статусе, в навязанных социальных ролях.
  Несвобода проявляется в невозможности свободного развития. Симптом несвободы - отсутствие желания к развитию
  Человек может перебарывать свое "стремление к немедленному наслаждению" в пользу будущего счастья, но в этом случае он ныряет в несвободу как в реку, которую надо переплыть, чтобы опять быть (или побыть) свободным. Добровольное рабство из категории психических расстройств (причем настоящих, а не надуманных). Общество же всячески стремится сделать человека ненормальным, поставить в положение оправдывающегося. Как сказал поэт: "Кто твой начальник и где его плеть? Страх его праздник, вина его сеть". И Фрейд предоставляет власти своим психоанализом отличную сеть.
  Люди современного общества больны. Современное общество больно. Микробы этой общественной болезни носят самоназвание "элит". Эта болезнь - власть.
  Фуко увязывает власть и ненормальность, показывая, что власть имеет характер психической болезни. Он утверждает:
  "Как ни странно, хотя то, что это произошло, кажется мне очень показательным, первый моральный монстр был монстром политическим... преступление, являясь своеобразным расторжением договора, то есть утверждением, предпочтением личного интереса наперекор всем остальным, по сути своей попадает в разряд злоупотреблений властью. Преступник - в известном смысле всегда маленький деспот, на собственном уровне деспотически навязывающий свой интерес... преступник и деспот оказываются родственниками, идут, так сказать, рука об руку"
  Он развивает эту мысль:
  "Ведь кто такой, в конце концов, преступник? Преступник - это тот, кто разрывает договор, тот, кто нарушает договор время от времени, когда у него есть в этом потребность или желание, когда этого требует его интерес, когда в момент неистовства или ослепления он, вопреки простейшему разумному расчету, дает перевес своим интересам. Он - деспот временами, деспот вспышками, деспот по ослеплению, по прихоти, в моменты ярости - не так уж важно, как именно. Деспот, как таковой, в отличие от преступника, предписывает превосходство своего интереса и своей воли, отдает им постоянное преимущество. Деспот является преступником по своему статусу, тогда как преступник - деспот волею случая... Первый монстр - это король. Это король, который, на мой взгляд, является большой всеобщей моделью, сообразно которой исторически, вследствие целой серии последовательных сдвигов и трансформаций, возникнут бесчисленные малые монстры, которые и будут населять психиатрию... Все монстры - потомки Людовика ХVI"
  Фрейд писал в "Почему война?":
  "нельзя ли мне заменить слово "власть" более резким, жестким словом "насилие"? Сегодня право и насилие являются для нас противоположностями. Легко доказать, однако, что одно развилось из другого"
  Власть индуцирует на общество свою психическую ненормальность и в борьбе со своими отражениями обретает легитимность в глазах напуганного титанизмом этой борьбы обывателя.
  Власть является моделью для всех преступников общества. Наши олигархи - это модели для подражания ворам, наши правители - форма для отливки "коррумпированных чиновников". Норма власти - это норма для всего искривления, всей последующей ненормальности общества. Или опять же словами Фуко: "власть это война, война, продолженная другими средствами", а "индивид есть результат власти".
  Удивительно ли, что наше общество ненормально, если его пронизывают отношения войны? Если скелетом общества является психоз?
  
  
  Выводы
  
  "Ни один человек не должен быть средством для достижения целей другого человека"
  Кант
  
  "Между жизнью как целью и жизнью как средством - непреодолимое качественное различие"
  Маркузе
  
  Фрейд и его последователи не правы еще и в том, что полагают свободу, к которой подсознательно стремятся люди, представляющей собой нечто подобное "нирване", т.е. свободу от деятельности, свободу небытия. Напротив - свобода, к которой подсознательно стремятся люди, есть свобода выбора деятельности и ее интенсивности, свобода творчества и свобода самообучения. Пример - дети с их кипучей и разноплановой деятельностью. Взрослые убивают в себе детей, лишая себя свободы и превращая жизнь и себя заодно в набор заданных алгоритмов.
  Свобода дает силу, в том числе и интеллектуальную. Человек стремится к свободе, это его главное стремление, но это стремление не к фрейдовской "нирване", а к свободе как к свободе строить себя, свободно расти, подобно дереву или кристаллу. Рост под гнетом может идти вопреки среде и гнету, но, естественно, происходит менее интенсивно, чем в случае, если бы этот рост был свободным.
  Несвобода и рост разума несовместимы, их совместное существование возможно только в процессе борьбы. Рост морально-интеллектуального уровня влечет рост стремления к свободе, рост свободы влечет рост морально-интеллектуального уровня. Интеллект не может расти под палкой, как не может нормально расти растение, которое тянут за верхушку. Все случаи, когда палочная дисциплина порождала гениев - это пример, когда гении вырастали из сопротивления системе, вопреки ей, словно цветы сквозь асфальт, и на каждого такого сформировавшегося гения приходятся сотни потенциальных, не смогших преодолеть сопротивление среды.
  Наша современная цивилизация покоится на фундаменте угнетения. Чем она более прогрессивна, чем более мы становимся цивилизованны, тем меньше у человека свободы и тем меньше у него "свободного интеллекта". Современный интеллектуальный климат характеризуется тенденцией свести интеллектуальные достижения предыдущих, более свободных, времен к виду дрессированности. Специалист замещает интеллигента, образование упрощается, современное поколение знает меньше и хуже умеет учиться, чем предыдущее. Как говорил Шиллер:
  "наслаждение отделилось от работы, средство от цели, усилие от награды. Вечно прикованный к отдельному малому обломку целого, человек сам становится обломком; слыша вечно однообразный шум колеса, которое он приводит в движение, человек не способен развить гармонию своего существа, и, вместо того чтобы выразить человечность своей природы, он становится лишь отпечатком своего занятия, своей науки"
  Конфликт человека самого с собой есть конфликт между стремлением к утерянному состоянию детской свободы и взрослым состоянием несвободы. Это одна из главных и наиболее светлых первопричин человеческого действия, выражающего себя в творчестве и попытках вернуть утерянную гармонию осмысленного мира детства. Не столько человека влечет возможность бездеятельности, сколько стремление вернуть утраченные детские свободу и осмысленность жизни, стремление уйти от бессмысленности той жизни, которую навязывают власти и элиты.
  Корень проблемы, на мой взгляд, в переходе детство/взрослость - в первые годы жизни человек является целью, а во взрослом состоянии становится средством. Переход этот болезненный и оправданий для него нет. Человек ощущает свою ненужность и тяжело переживает ее. Его проблемы исходят из этой ненужности. Фрейд пишет:
  "Страх смерти при меланхолии допускает лишь одно объяснение, а именно - что "Я" отказывается от самого себя, так как чувствует, что "Сверх-Я" его ненавидит и преследует вместо того, чтобы любить. Следовательно, для "Я" жизнь означает то же, что быть любимым, быть любимым со стороны "Сверх-Я", которое и здесь проявляет себя представителем "Оно". "Сверх-Я" выполняет ту же защитную и спасающую функцию, как раньше отец, позднее, - провидение или судьба. Но тот же вывод должно сделать и "Я", находясь в огромной реальной опасности и преодолеть которую собственными силами оно считает невозможным. "Я" видит, что оно покинуто всеми охраняющими силами и позволяет себе умереть"
  
  Вывод: корень проблемы не в надуманных проблемах "сексуальности, а в той травме, которую человек получает в период перехода к взрослой жизни в результате предательства, которое по отношению к нему проявляет общество, когда переводит его из ранга целей в ранг средств.
  
  Панарин пишет:
  "В посттрадиционном обществе власть выступает как технология, причем по своей потенциальной "антиэкологичности" - разрушительности для социальной среды - эта технология не уступает самым жестким промышленным технологиям. Власть, выступающая, в новом технологическом обличье, рассматривает все общество как средство"
  Это связано с тем, что в современном обществе слишком много власти и слишком мало свободы. Навязываемая повсеместно западная модель общества антигуманна, также как и рассматриваемая в этой работе теория, что ее обосновывает.
  Делез:
   "Капитализм - это безмерная жестокость, куда хуже первобытной жестокости и террора деспота... Не является метафорой сказать: заводы - это тюрьмы, они не похожи на тюрьмы, а являются ими"
  До тех пор пока мы будем мириться с тем, что наше существование тюрьма - современное состояние дел будет продолжаться, и травму предательства обществом будут испытывать все новые поколения - словами поэта:
  "Люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей".
  Что же до Фрейда, то его "сдержанная мудрость" оказалась чересчур сдержанной. Подобно цепному псу, что всю жизнь просидел у своей будки и никогда от нее не отлучался, она умерла, никак себя не проявив, - сдержали цепи.
  
  
  Вопрос секс меньшинств как одна из проблем диалога Запада и России
  
  "так как Критий не внимал таким увещеваниям и не отставал от своей страсти, то, говорят, Сократ, в присутствии многих лиц, в том числе и Евтидема, сказал, что у Крития, как ему кажется, есть свинская наклонность: ему хочется тереться об Евтидема, как поросята трутся о камни. С этого момента и стал ненавидеть Сократа Критий"
  Ксенофонт
  
  Периодически, в силу тех или иных событий, вновь и вновь "проблема прав секс меньшинств" всплывает на поверхность, (вместе с ней заодно проявляется и проблема права всех остальных как-то их в этих правах ограничивать). Попытаемся, вслед за журналистами, правозащитниками и страдальцами - меньшевиками, рассмотреть этот интересный вопрос.
  Очень часто взаимоотношения между секс меньшинствами и "секс большинством" оказываются представляемы как преследования со стороны примитивных "натуралов" по отношению к милым, тихим, скромным, чувствительным, страдающим от народного непонимания, педерастам. Педераст и натурал противопоставляются друг другу как "продвинутый" и примитив. Но так ли это? Действительно ли "натурал" примитивнее? Действительно ли педераст "продвинутее"? Если это так, то в чем?
  Человек, как известно, во многом определяется тем, как он себя сам определяет. Определяет он себя обычно принадлежностью к той или иной группе. Ребенок говорит "я мальчик", "я учусь в 3-м классе", "я люблю кататься на роликовых коньках", "я плохо учусь по математике" и этим самым он относит себя к соответствующим множествам и подмножествам.
  Множества можно также разделить на разные классы, соответствующие разным уровням интеллектуального развития. К примеру, обычному человеку - так называемому "натуралу" - в голову не приходит определять себя по полу, поскольку это определение очевидно и относится к таким, которые могут быть вынесены за скобки. Тот же ребенок с определенного возраста перестает упоминать свой пол в качестве значимого определения, поскольку оно настолько примитивно, что подразумевается само собой. Между тем секс меньшинства, в отличие от "большинств" (которые, кстати, вовсе не определяет себя через "секс") определяют себя именно по этому наиболее примитивному критерию, связанному с полом. Что значит такое определение?
  Значимые для человека определения показывают те количества энергии, т.е. те время и те силы, которые он затрачивает на эти важные для него жизненные аспекты. Это не значит, что половая сфера для нормального человека ничего не значит - это значит только то, что она играет подчиненную роль в балансе его интересов. Человек может, к примеру, много времени проводить на ногах, но при этом редко кому в голову приведет определить себя "человеком прямоходящим", поскольку ходьба сама по себе роли не играет - она обычно встроена, как один из многих подчиненных элементов, в какие-то более сложные действия. Здесь примерно та же ситуация. Семья, дети, работа, друзья, увлечения - вот что определяет жизнь нормального человека, зацикленность же на вопросах пола характерна для подростка периода созревания, или для человека, подвисшего (подобно тому, как подвисает компьютер) на этом подростковом уровне развития.
  Половая распущенность вообще (т.е. даже обычная - не извращенная) представляет собой показатель примитивизма личности, его физиологичности, телесности, замыкания значительной части "энергетики" на низких, животных, сферах бытия.
  Отсюда можно сделать вывод, что гомосексуализм это не болезнь, как его обычно представляют, и, конечно же, не некая "продвинутость", а определенная интеллектуальная недостаточность, когда человек принимает генеральным одно из примитивных (и вынесенных для всех остальных, нормальных, людей за скобки) определений. Стоит ли в таком случае говорить о примитивизме натуралов по отношению к педерастам?
  Иногда гомосексуализм пытаются представить своеобразным "бунтом" против норм общества. К примеру, Маркузе, один из продолжателей учения Фрейда, пишет по этому поводу следующее:
  "Первоначально сексуальный инстинкт не знает ни временных ни пространственных внешних ограничений в отношении своего субъекта и объекта; сексуальность по природе "полиморфно-перверсна". Но общественная организация социального инстинкта табуирует как перверсии (извращения) практически все ее проявления, которые не служат функции деторождения или не подготавливают ее выполнение. Не будь этих строжайших ограничений, они бы стали препятствием для сублимации, на которой, собственно, и покоится рост культуры. Согласно Фенихелю, "объектом сублимации являются прегенитальные стремления", а ее предпосылкой - приоритет генитальности. Фрейд задался вопросом, почему табу на перверсии поддерживается с такой чрезвычайной жесткостью, и пришел к заключению, что перверсии воспринимаются не просто "как что-то отвратительное, но и чудовищное, опасное, как будто их считают соблазнительными и в глубине души вынуждены побороть тайную зависть к тем, кто ими наслаждается...". Кажется, что перверсии дают большее promesse de bonheur, чем "нормальная" сексуальность. В чем же источник этого обещания? Фрейд выделил "исключительный" характер отклонений от нормальности, их отказ от сексуального акта, направленного на деторождение. Перверсии, таким образом, выражают бунт против порядка, подчиняющего сексуальность произведению потомства, и институтов, его гарантирующих. В этих действиях, исключающих или предотвращающих деторождение, психоаналитическая теория видит оппозицию цели воспроизводства и тем самым патерналистскому господству - попытку помешать "новому появлению отца". Кажется, что перверсии - это протест против всецело порабощающего наступления "Я" реальности на "Я" удовольствия. Провозглашая свободу инстинктов в мире подавления, они решительно отбрасывают чувство вины, сопровождающее сексуальное вытеснение.
  Самим фактом этого восстания против принципа производительности во имя принципа удовольствия перверсии демонстрируют глубокую близость фантазии как типу психической деятельности "свободному от изучения действительности и подчиненному только принципу удовольствия". Фантазия не только играет конститутивную роль в перверсных проявлениях сексуальности; как художественное воображение она также соединяет перверсии с образами целостной свободы и удовлетворения. При репрессивном порядке, насаждающем уравнивание нормального, социально полезного и хорошего, проявления удовольствия ради удовольствия должны восприниматься как fleurs du mal. Вопреки обществу, использующему сексуальность как средство для достижения полезных целей, перверсии утверждают сексуальность как самоцель. Таким образом, они выносят себя за пределы власти принципа производительности и бросают ему вызов. И поскольку устанавливаемые ими либидозные отношения содержат угрозу опрокинуть цивилизационный процесс, превративший организм в инструмент работы, общество вынуждено подвергнуть их остракизму. Они являют собой символ того, что должно быть подавлено во имя организации все более эффективного господства человека и природы, - символ той разрушительной силы, которую представляет собой единство свободы и счастья. Более того, легитимация практики перверсий поставила бы под угрозу упорядоченное воспроизведение не только энергии труда, но и, возможно, самого человечества"
  Не останавливаясь сейчас на сути ошибки Фрейда и Маркузе в оценке рассматриваемого явления (об этом далее), замечу, что из всех этих красивых слов о бунте супротив "культуры" и ее "принципа производительности" не очень понятно, почему для бунта против, действительно крайне несовершенного, общества выбирается именно столь специфичная сфера. Наверное, подобные "бунтари" со всем остальным согласны и не видят иных общественных бед? Или им просто удобнее выразить свой протест именно таким образом - подставляя друг другу свои, пардон, задницы?
  Бунт против норм сам по себе отнюдь не всегда свят. Бунтовать против норм может не только революционер или пророк, что видят за сброшенными оковами нормы новую, лучшую долю для всех (неважно, ошибаясь, или будучи правыми), бунтовать против норм можно и так, как бунтует против них преступник, который собственной волей попирает волю общества, попирает права других людей. Бунтовать против нормы можно как власть, которая навязывает обществу свои интересы, попирая интересы и достоинство людей. Или, как происходит в рассматриваемом случае, бунт может представлять собой проведение в жизнь определенной политики власти теми людьми, что оказались на стороне власти. Т.е. в данном случае бунт имеет характер бунта власти против народа. Но и эту мысль мы подробнее рассмотрим также далее.
  Западные специалисты по повсеместному внедрению демократии, часто утверждают, что отношение общества к секс меньшинствам является показателем уровня развитости демократии в этом обществе, поскольку то, как общество проявляет себя в данной сфере полностью распространяется и на все прочие меньшинства. Однако насколько это соответствует истине?
  В данном случае на сцену вышло (формально) такое же меньшинство, как и все прочие, но было освистано. У меньшинства есть право выйти, у большинства - освистать. Демократия в действии. Казалось бы, какие могут быть еще вопросы? Однако на этом все вовсе не заканчивается, но скорее наоборот - лишь начинается. Того, что общество не приняло подобных проявлений, причем решение было принято демократическим путем, для "демократии" в данном конкретном случае оказывается недостаточно. Contradictio in adjecto.
  Достаточно интересен факт, что именно секс меньшевики представляют собой наиболее прозападно ориентированную группу. Они любят Запад всей душой, а заодно и определенными своими телесными частями. И Запад отвечает им взаимностью. Это сродство Запада и гомосексуалистов наталкивает на ряд вопросов.
  Почему на Западе столь трепетно относятся к гомосексуализму? Почему Запад так ревностно следит за соблюдением "прав человека" именно в этой, столь специфичной, области человеческих отношений?
  Попытаемся ответить на них, копнув немного глубже, чем это обычно делается.
  Хотя западные идеологи в один голос утверждают, что у Запада якобы нет идеологии, но это не совсем так. Точнее, совсем не так. Идеология у Запада есть и один из главных ее принципов это декларируемая гиперсвобода индивида.
  "Зачем ты это делаешь?" спрашивает герой одной из пьес Шварца человека все подряд ломающего и поджигающего. "Потому что свобода" - отвечает тот.
  Именно такую свободу Запад поднимает на своих знаменах.
  Западная свобода - это свобода от общества, свобода от норм, а заодно и от нормальности вообще - от моральности в том числе. Значит ли, что такая странная свобода порождает нечто вроде анархии или (о Боже!) коммунизма? Вовсе нет. Эта свобода парадоксальным образом ведет к закрепощению человеческого духа. Тот же Маркузе много писал на тему, что для власти ничего нет удобнее раба, который считает себя свободным.
  (К примеру:
  "Развитая индустриальная цивилизация - это царство комфортабельной, мирной, умеренной, демократической несвободы",
  или вот:
  "Демократия утаивает человеческую и материальную цену выгод и удобств, предоставляемых ею тем, кто с нею сотрудничает. Люди, умело манипулируемые и организуемые, свободны. Но цена их свободы - неведение, бессилие и интроецированная гетерономия")
  Та "свобода", которую несет людям Запад, - это псевдосвобода. Это продолжение того традиционного западного бизнеса, при котором реальные ценности выменивались на стеклянные бусы. "Права секс меньшинств" это одни из многих припасенных Западом для такого случая стеклянных бус. (Ох, полным полна его коробушка.)
  Запад простраивает взаимоотношения людей как взаимоотношения индивидов, декларируя вторичность общества по отношению к индивиду. Внешне подобные концепции приоритета индивидуальных интересов над общественными выглядят достаточно заманчивыми, а уж как талантливо они подаются! В результате западный человек оказывается вне общества и, что гораздо важнее, - вне общественных отношений. Он становится тем "неуловимым Джо", который неуловим, поскольку никому не нужен. Отрицая общество, Запад получает общество (а куда же без него?), но это общество несвязанное, представляющее собой аморфный конгломерат индивидуумов (уж насколько тем удается при этом стать индивидуальностями, построить себя, - это вопрос другой). Такое общество более управляемо, а человек такого общества более примитивен и более предсказуем.
  Вот что, к примеру, пишет один из столпов современной идеологии Запада - Фрейд о гомосексуализме:
  "Нет оправдания только тому, что культура заходит здесь слишком далеко и вообще отвергает наличие таких феноменов, несмотря на их очевидность, Выбор объекта у зрелого индивида ограничен лицами противоположного пола, тогда как большая часть внегенитальных удовлетворений запрещается как извращения"
  Обосновывается это примерно вот так:
  "Может быть, именно в самых отвратительных перверзиях нужно признать наибольшее участие психики в превращении сексуального влечения. Здесь проделана душевная работа, которой нельзя отказать в оценке, в смысле идеализации влечения, несмотря на его отвратительное проявление. Всемогущество любви, быть может, нигде не проявляется так сильно, как в этих ее заблуждениях. Самое высокое и самое низкое всюду теснейшим образом связаны в сексуальности ("...от неба через мир в преисподнюю")"
  Вспомним и о другой идее Фрейда. В своих трактатах он неоднократно провозглашает необходимость сексуального неравенства для реализации желаний западного человека. К примеру:
  "мужчина почти всегда чувствует себя стесненным в проявлениях своей половой жизни благодаря чувству уважения к женщине и проявляет свою полную потенцию только тогда, когда имеет дело с низким половым объектом. Такое обстоятельство обусловливается, кроме того, тем, что к его половым стремлениям присоединяются компоненты извращенности, которых он не осмеливаемся удовлетворять с женщиной, заслуживающей уважения. Полное половое удовольствие он может испытать только тогда, когда безудержно отдается наслаждению, чего он, например, не осмеливается проявлять со своей высоконравственной супругой. Отсюда происходит его потребность в униженном половом объекте, женщине, этически малоценной, у которой, по его мнению, нет эстетических требований, которой неизвестны его общественные отношения и она не в силах о них судить. Перед такой женщиной он всего легче обнаруживает свою половую силу даже в том случае, если его нежность направлена к более высоко стоящей. Возможно, что так часто наблюдаемая склонность мужчин высших общественных классов выбирать себе любовницу или даже законную супругу из женщин низкого сословия является только следствием потребности в униженном половом объекте, с которым психологически связана возможность полного удовлетворения.
  ...
  Пусть это звучит неприятно и парадоксально, но следует сказать, что тот, кто в любовной жизни хочет быть свободным и счастливым, тот должен преодолеть респект перед женщиной и примириться с представлением о кровосмесительстве с матерью или с сестрой. Тот, кто готов в ответ на такое требование подвергнуть себя серьезной внутренней проверке перед самим собой, тот непременно найдет, что считает, в сущности, половой акт чем-то унизительным, что грязнит и позорит человека, а не только его тело. Происхождение этой оценки, в которой, верно, нелегко сознаться, можно найти только в период юности, когда чувственное течение было уже сильно развернуто, а удовлетворение было почти одинаково запрещено как по отношению к постороннему, так и к инцестуозному объекту"
  Опять же не останавливаясь на подробной оценке приведенного бреда, отмечу лишь ту сторону, что показалась для меня более важной, чем все прочие нелепости данной цитаты - что это стремление к использованию неравенства для реализации своих комплексов характерно для западного человека и во всех прочих сферах жизни. Фрейдовскому человеку нужен вообще не мир, а его упрощенный и приведенный к желаемому виду вариант. Он стремится к упрощению и оплощению (а заодно и опошлению) мира. Платный секс вместо любви, отношения господства и подчинения вместо дружеских и товарищеских, "причесанный, упорядоченный и кастрированный" мирок в котором допущен минимум отношений с другими людьми - вместо общества. Суррогатный мир вместо реального.
  Западное общество избрало путь индивидуализации. В результате погони за призраком псевдосвобод западный человек стал вовсе не более свободен, но более примитивен - и в результате - более легко управляем.
  Тот же Фрейд, как выразитель западной идеологии свободы от общества, неоднократно писал в своих работах о "нелюбви к дальнему" (здесь мы подходим к центральной, корневой, на мой взгляд, проблеме - проблеме любви и ее роли в жизни общества):
  "в этой готовности к всечеловеческой и всемирной любви находят вершину, к которой только и должен стремиться человек. Уже здесь нельзя умолчать о двух главных сомнениях по этому поводу. Любовь ко всем без разбору теряет в цене и она несправедлива к своему объекту. Более того, ведь не все люди достойны любви"
  Физиологизм Фрейда привел его к весьма странному обвинению Франциска Ассизского в том, что тот "зашел дальше других в таком использовании любви для достижения внутреннего чувства счастья". Впрочем, тексты Фрейда настолько пронизаны духом отрицания всего более-менее превосходящего физиологический уровень, что их можно рассматривать чуть ли ни с любого произвольно выбранного места, находя в каждом абзаце подобные бредовые конструкции.
  В другом своем тексте он развивает приведенную выше мысль более пространно:
  "...одно из так называемых идеальных требований культурного общества. Оно гласит: "возлюби ближнего твоего, как самого себя"... нам не совладать с чувством недоумения. Посему, собственно говоря, мы должны ему следовать? Чем оно нам поможет? И главное - как его осуществить? Способны ли мы на это? Моя любовь есть для меня нечто безусловно ценное, я не могу безответственно ею разбрасываться. Она налагает на меня обязательства, я должен идти на жертвы, чтобы выполнять их. Если я люблю кого-то другого, он должен хоть как-то заслуживать моей любви. (Я отвлекаюсь здесь от пользы, которую он может мне принести, от его возможной ценности как сексуального объекта - в предписание любви к ближнему оба эти типа отношений не входят.) Он заслуживает любви, если в чем-то важном настолько на меня похож, что я могу в нем любить самого себя; он того заслуживает, если он совершеннее меня и я могу любить в нем идеал моей собственной личности. Я должен его любить, если это сын моего друга, и боль моего друга, если с ним случится несчастье, будет и моей болью - я должен буду разделить ее с ним. Но если он мне чужд, если он не привлекает меня никакими собственными достоинствами и не имеет никакого значения для моих чувств, то любить мне его трудно. Это было бы и несправедливо, поскольку моими близкими моя любовь расценивается как предпочтение, и приравнивание к ним чужака было бы для них несправедливостью. Если же я должен его любить, причем этакой всемирной любовью, просто потому, что он населяет землю - подобно насекомому, дождевому червю или кольчатому ужу - то я боюсь, что любви на его долю выпадет немного. Во всяком случае, меньше, чем я, по здравом размышлении, имею право сохранить для самого себя. Зачем тогда торжественно выступать с подобным предписанием, коли его исполнение невозможно считать разумным?
  Но трудностей здесь еще больше, этот чужак не только вообще не стоит моей любви. Сказать по чести, он, скорее, заслуживает моей вражды, даже ненависти. Ко мне он не испытывает ни малейшей любви, не выказывает никакого уважения. Если ему это на пользу, то он не задумываясь причинит мне вред - даже не соразмеряя величину полученной им пользы и нанесенного мне вреда. Да ему и польза не обязательна; если хоть какое-то его желание при этом удовлетворяется, то ему все нипочем: он готов насмехаться надо мною, оскорбить, оклеветать меня, потешиться своею властью, и чем увереннее он себя чувствует, чем я беспомощнее, тем вернее можно ждать от него чего-нибудь подобного. Если он ведет себя иначе, если, будучи совсем мне чужим, он щадит меня или оказывает мне внимание, то мне не понадобятся всякие предписания, чтобы платить ему той же монетой"
  Эти внешне логичные ментальные построения несут в себе тот яд, который отравляет западное общество, а через него и весь прочий мир. Здесь корень многих проблем Запада (и корень рассматриваемой проблемы гомосексуализма в том числе). За внешней логичностью построений Фрейда можно легко увидеть всю их бредовость и несостоятельность. Однако при этом не стоит забывать, что Фрейд был вовсе не единичным исследователем, пошедшим по ошибочному пути, - он сам был продолжателем мыслительного мэйнстрима Запада, и за ним пошло множество западных философов, построивших на основе его кривых чертежей, свои, еще более уродливые построения.
  Итак, рассмотрим, что такое любовь.
  О любви написано и сказано очень много, но понятие это столь туманно и неопределенно, что всяк понимает его по-своему. При этом, в общепринятом понимании любви, как часто бывает, "телега поставлена впереди лошади". Что же такое любовь?
  Прежде всего, любовь - это общественно структурирующая сила. Она возникает там, где есть человеческие отношения, т.е. условием ее возникновения является взаимодействие людей между собой. Любовь это не нечто присущее человеку, - это то, что присуще людям. Там где мы видим одиночку, не связанного с другими людьми, там нет и не может быть никакой любви - любовь коллективна. Отсюда следует сделать вывод, что не любовь, возникающая в некоем организме вдруг, ни с того ни с сего, побуждает его к соединению с другим(и) человеком (людьми), но, что именно соединение разных людей в некое единство порождает между ними то чувство, которое представляет собой какую-то из многочисленных модификаций любви.
  Понятно, что виды и разновидности любви бывают разными, но суть у них всех едина. Любовь - это единение, возникающее при слиянии сознаний и жизненных энергий нескольких (или многих) индивидов в какую-либо группу. Такая образующаяся группа всегда представляет собой нечто большее, чем просто сумма составляющих ее элементов, и способна на решение таких жизненных задач, которые люди неспособны решать поодиночке.
  Таким образом, любовь не первична объединению людей - это то средство, тот инструмент, с помощью которого оно происходит. Она не возникает вперед единения и помимо него, но только вместе с ним.
  По большому счету - любовь это соучастие человека в единении мира.
  Фрейд много пишет о "психической импотенции" - о невозможности, неумении любить, но все это надуманные и искусственные построения, не имеющие с реальностью ничего общего. Любовь возникает не из некоей мистической способности человека любить, а из вполне реальной способности к единению с другими. Есть ли у человека что-то, что он готов внести в "общий котел" духовных ценностей, или он настроен только на то, чтобы присасываться к чужим энергиям, словно вампир? - в этом вопрос его "способности любить". Если человек негоден ни для какой группы, то никто не способен дать ему того, что является самым ценным в человеческой жизни - единения с другими. И чем более человек способен к единению, чем более он бескорыстен и более духовно богат, тем более высшие ступени любви оказываются для него открыты, тем на большие группы простирается его любовь.
  Те вопросы Фрейда о "невозможности любить всех", когда противопоставляют "любовь к ближнему" "любви к дальнему" - снимаются с осознанием любви не как некоей постоянной от рождения заданной величины, а зависимой от отношения человека и общества (точнее - человека и разных подобществ, в которые он входит), от положения человека на ступенях иерархии этих сложноувязанных между собой подобществ и от его душевной силы. Все эти параметры жестко взаимосвязаны - чем более высокие общественные сферы человек обнимает душой - тем больше силы его души, чем больше силы его души - тем больше та любовь, которую она порождает и вмещает в себя.
  Когда эта любовь оказалась отринута большим количеством людей, когда они вышли из общественной "соборности", ее место заняли суррогаты. Одним из которых является гомосексуализм. Люди вне общества явились миру скопищем тел - поскольку все оказалось вовсе не так просто, как подразумевалось ментальными построениями западных идеологов. Душа человека не принадлежит только ему - душа человека общественна, она не появляется сама по себе из ничего, но складывается из взаимодействий с другими людьми и группами. Она индивидуальна, конечно, но, если оставить человека одного, отгородив его от других людей, то душа слабеет и беднеет. Одинокий человек - это лишь тело, - чтобы душа смогла возникнуть и развиться, чтобы она могла жить и цвести - ей необходимо общество. Запад же, пойдя по пути индивидуализации, сумел создать общество, которое напоминает моржовый пляж - скопище тел, в которых теплятся зачатки душ.
  Хомяков писал:
  "Отдельная личность - есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад"
  Фрейд противопоставляет некую выдуманную им "сексуальную любовь" любви вообще:
  "Примерно то же мы утверждаем, выводя противоречие между культурой и сексуальностью из того факта, что сексуальная любовь есть отношения двух лиц, где третий всегда лишний, тогда как культура покоится на отношениях между многими людьми. На вершине любви не остается интереса к окружающему миру; влюбленной паре достаточно себя самой, для счастья ей не нужен даже ребенок"
  Но никакой отдельной "сексуальной любви" нет. Это лишь проявление единения, в данном случае двух людей для образования семьи, естественной и неустранимой целью которой является рождение детей и их воспитание. Поэтому чтобы ни думала "влюбленная пара", как бы она ни стремилась достичь счастья, следуя ментальным построениям западных теоретиков, но без выполнения той цели, которая составляет смысл образования семьи, счастье будет натужным, поверхностным и, главное, недолгим. Как и единение. Как и любовь в такой семье.
  Ко всем этим ментальным построениям Фрейда и фрейдистов может быть применено определение, сделанное в свое время Чаадаевым:
  "Когда философия занимается животным человеком, то, вместо философии человека, она становится философией животных, становится главой о человеке в зоологии"
  Впрочем, сам сердобольный Фрейд, страдающий за (по его формулировке): "стонущее под игом половой потребности человечество", так формулировал направление своих "исследований" (эту цитату я уже приводил ранее, но приведу еще раз):
  "Мы уменьшаем пропасть, которую прежние эпохи человечества слишком широко разверзли между человеком и животным"
  Важно то, что теории Фрейда, при всей их бредовости, лежат в основе идеологии современного западного общества. И эту идеологию Запад пытается навязать всем обществам как наиболее передовую и наиболее научную. Научный коммунизм, над которым насмехались в свое время западники, отдыхает.
  В принципе строить теории человека-животного и рассматривать в них человека, как зверя, закованного "культурой" в оковы необходимости, - это достаточно популярная тенденция западной софистики, истоки которой прослеживаются в ней издавна. Другой вопрос, что видеть в страстях человека его изначальную и неискоренимую греховность, испорченность и "звериную природу - неверно. Сами по себе страсти нейтральны, они не делают человека зверем (точнее сказать - не они делают). К примеру, Радищев писал, что для человека "совершенное умерщвление страстей - уродливо", поскольку "корень страстей благой - они производят в человеке благую тревогу - без них он уснул бы".
  Здесь две крайности - борьба со страстями вообще, полное их отрицание, и потакание им во всем. Первый путь - это полная остановка двигателя, второй - включение полного газа и отказ от управления. Запад постоянно находится на распутье между этими путями, бросаясь из крайности в крайность. Между тем никакого противоречия здесь нет и вопросы взаимоотношения "культуры" и человека, противоречия между обществом и индивидом представляют собой не некую глобальную и неразрешимую проблему, но вопрос развитости личности - духовной, моральной и интеллектуальной.
  Маркузе пишет:
  "Интенсивность, способ удовлетворения и даже характер небиологических человеческих потребностей всегда были результатом преформирования. Возможность делать или не делать, наслаждаться или разрушать, иметь или отбросить становится или не становится потребностью в зависимости от того, является или не является она желательной и необходимой для господствующих общественных институтов и интересов. В этом смысле человеческие потребности историчны, и в той степени, в какой общество требует репрессивного развития индивида, его потребности и притязания на их удовлетворение подпадают под действие доминирующих критических норм.
  Мы можем различать истинные и ложные потребности. "Ложными" являются те, которые навязываются индивиду особыми социальными интересами в процессе его подавления: это потребности, закрепляющие тягостный труд, агрессивность, нищету и несправедливость. Их утоление может приносить значительное удовлетворение индивиду, но это не то счастье, которое следует оберегать и защищать, поскольку оно (и у данного, и у других индивидов) сковывает развитие способности распознавать недуг целого и находить пути к его излечению. В результате - эйфория в условиях несчастья. Большинство преобладающих потребностей (расслабляться, развлекаться, потреблять и вести себя в соответствии с рекламными образцами, любить и ненавидеть то, что любят и ненавидят другие) принадлежат к этой категории ложных потребностей.
  Такие потребности имеют общественное содержание и функции и определяются внешними силами, контроль над которыми недоступен индивиду; при этом развитие и способы удовлетворения этих потребностей гетерономны. Независимо от того, насколько воспроизводство и усиление таких потребностей условиями существования индивида способствуют их присвоению последним, независимо от того, насколько он отождествляет себя с ними и находит себя в их удовлетворении, они остаются тем, чем были с самого начала,- продуктами общества, господствующие интересы которого требуют подавления"
  Рассматривая с этой точки зрения проблему секс меньшинств и их прав, следует признать ее как раз результатом "преформирования", как навязываемые властями ложные потребности, как технологию подавления индивида, парадоксальным образом оформленную под "бунт", закамуфлированную под стремление к свободе.
  Фуко пишет о характерном для Запада "вездесущем сексуальном дискурсе":
  "Коротко можно сказать так: на Западе сексуальность является не тем, о чем молчат, не тем, о чем полагается молчать, а тем, в чем полагается признаваться"
  который, однако, возникает вовсе не на пустом месте:
  "Признание не является возможностью обходить правило молчания наперекор неким нормам, привычкам или морали. Признание и свобода высказывания идут рука об руку, они взаимно дополнительны. И если мы часто посещаем психиатра, психоаналитика, сексолога и задаем им вопросы о своей сексуальности, признаемся в том, что составляет наш сексуальный опыт, то, как раз постольку, поскольку всюду - в рекламе, книгах, романах, кино и вездесущей порнографии присутствуют побудительные механизмы, которые направляют индивида от этой повседневной речи о сексуальности к институциональному и дорогостоящему признанию в своей сексуальности у психиатра, психоаналитика и сексолога"
  Поэтому проникновение западных традиций во все незападные образы жизни ведет к воспроизведению той ситуации, что и на Западе - в занижении уровня энергий существования человека, в приведении его к большей "физиологичности", заземленности, упрощенности по сравнению с людьми традиционных культур.
  При этом Фуко пишет о "обязательности", "принудительности" этого "сексуального дискурса". В курсе "Ненормальные" Фуко приводит цитату из Абера:
  "Ибо даже вредный дух, который царит в комнате больного, оказывает на тело меньшее воздействие, чем рассказ об иных грехах производит на дух"
  Проблема "прав секс меньшинств" - это вопрос о том, стоит ли разрешать больным (в данном случае, скорее, - духовно неразвитым людям) заражать здоровых своими ментальными болезнями.
  Таким образом, можно сделать вывод, что проблема секс меньшинств и противоречия их прав и прав большинства населения представляет проблему не имманентную нашему обществу, как это пытаются представить, но насажденную извне. Корень проблемы - модель взаимоотношений индивида и общества, насаждаемая западная модель общества, в котором заблуждения индивида, его "тараканы в голове" поставлены выше его действительных, коренных интересов. Эта модель, в которой парадоксальным образом удалось сочетать "коня и трепетную лань" - в которой бунт оказался узаконен и введен в нужное власти русло, а общество с его интересами оказалось противопоставлено индивиду и со стороны последнего ему было объявлено недоверие. Западу удалось создать интересную модель общества, в котором власть существует отдельно от интересов общества. Ей удалось поставить между собой и обществом индивида, и как только у общества появляются свои пожелания к власти, она прикрывается индивидом как щитом. Любая общая воля оказывается в этом случае объявлена покушением на индивидуальную свободу. В итоге современная власть западного типа при предоставляемой ей индивиду внешне большей свободе оказывается гораздо более сильной, чем любая феодальная или рабовладельческая конструкция прошлых времен. Современная власть позволяет своим людям падать сколь угодно глубоко, современная власть опирается на группы и группки самых разных направленностей. Ей не нужно знать чего хочет общество в целом, ей не нужно опираться на классы, опорой современной власти служат разнообразные отбросы общества. И та борьба, которая (еще) идет, те диспуты, которые (еще) ведутся, говорят о том, что наше общество пока не окончательно восприняло западную модель существования, что надежда (пусть и слабая) на то, что здравый смысл восторжествует - не потеряна окончательно.
  Западные методы воздействия прекрасно срабатывали и срабатывают на обществах с более слабым культурным потенциалом, которые теряются перед напором "правозащитников", борцов за права меньшинств и прочих назойливых насекомых, любящих селиться в ментально расслабленных сознаниях. Запад потому и не любит Россию, что ее более мощный "культурный слой" позволяет ей сопротивляться его влиянию, и те благоглупости, что заставляют "прочих разных шведов" вставать, прикладывая руку к груди, способны вызывать у нас, русских, лишь усмешку.
  
  
  Фильм ужаса как феномен западной культуры
  
  "И мертвый охотник на мертвых поднимет ружье"
  из текста группы "Аукцыон"
  
  Вспоминая слова одного из наших классиков о Западе как "стране святых чудес", можно отметить, что во многом это его определение остается в силе и в наши дни. Правда, не в том плане, что все, что делается на Западе свято, с этим как раз проблематично, а в том, что богат этот край на чудеса - такого начудит, что весь остальной мир пораженно обмирает. Вот и в области "главнейшего из искусств" (словами другого классика) он впереди планеты всей, поражая планетное наше сообщество приквелами, сиквелами, а то и вовсе какими - нито блокбастерами. Блистают кинозвезды, деятели тамошнего кино вручают друг другу и сами себе разнообразнейшие награды (все как у нас, но на порядок более напыщенно), выходят новые и новые шедевры, поражающие воображение затраченными на них суммами, "спецэффектами" и актерской игрой. Тяжела, кстати, доля западного артиста - только представьте какого это вживаться то в образ зомби, то вурдалака, то маньяка-убийцы.
  Деньги во все это вбухиваются немалые. Говорят - бизнес. Говорят, де, окупается. Порадуемся за тороватый западный люд, столь умело торгующий грезами, но... Но "терзают смутные сомнения" - только ли прибыль является определяющей при создании каждого из этих западных чудес или же есть за всем этим и что-то еще? Попытаемся рассмотреть этот вопрос на примере такого интереснейшего западного жанра, как "фильм ужаса".
  В рамках первоначальной разметки границ проблемы отметем попытки отнять пальму первенства у западного мира распространением темы ужаса на пионерские рассказы о "красных туфельках" и душащих пионеров шторах. Советский киношедевр "Вий", китайские рассказы о лисицах и людоедах, эвенкийский фольклор и все прочее в этом роде также не могут быть поставлены в ряд с тем явлением, которое встает за определением "западный фильм ужаса". Сравнить мы их, конечно же, можем, но это сравнение будет того порядка, как если мы попытались бы сравнить игрушечный кораблик с реальным авианосцем. Налицо разница, при которой стоит говорить о "переходе количества в качество", причем переходе многократном.
  Различные попытки подражания жанру, предпринимаемые кинодеятелями других обществ, тоже не могут идти в счет в силу как слабости эффекта, так и заведомой вторичности. Налицо явное лидерство и явное же первородство в этой области именно западного мира, а потому имеет смысл говорить о "фильме ужасов" как явлении типично западном.
  Стоит отметить прежде всего, что жанр эволюционирует на глазах. Зародившись вместе с кинематографом, он рос, креп, постоянно менялся и в наши дни представляет собой практически безотказный крючок для почти любого обладающего зрением представителя рода человеческого. И, конечно же, молодежь оказывается в первых рядах уловленных "ловцами человеков".
  Западное кино вообще несет в себе двойственный информационный заряд - с одной стороны оно, подобно одиссеевым сиренам, очаровывает и лишает воли, но с другой - у человека думающего оно же вызывает разочарование и отторжение. Один и тот же поток информации оказывается способен вызывать совершенно разный эффект. Это тот непредусмотренный штатным расписанием случай, когда крысы способны побить гаммельнского крысолова за допущенную им фальшивую ноту, или когда привязанному к мачте Одиссею вдруг становится плохо от замеченной им уродливости сирен.
  В данном случае второй информационный поток порой перехлестывает через главный и идейное убожество западного синематографа явственно проступает сквозь его красивость и безотказность. Явление фильма ужасов - лучший тому пример.
  На мой (дилетантский) взгляд в подоплеке западной культуры фильма ужасов можно выделить ряд слоев. Первый из них это, как выразился одни из современников, "экзистенциальный ужас бытия". Второй можно было бы назвать "политзаказом". Третий, наивысший, слой этой пирамиды - это слой, который стоило бы назвать "религиозным". При этом все эти слои разнообразнейшим образом взаимодействуют друг с другом, образуя достаточно сложный конгломерат связей и отношений.
  Слой первый. Фильм ужаса выступает как черный миф, как своеобразное "коллективное бессознательное" западного общества, как выражение его страха перед чуждым ему внешним миром, как манифестация его непонимания и неприятия этого мира. Ну а поскольку другого мира нам не дано, то, данное неприятие говорит о факте чужеродности человека западного образца миру, о его внешней по отношению к нему природе. Западный человек чужд миру, он боится его, он не доверяет ему, он ждет от него подвоха. В тенях ему чудятся чудовища, за каждым листом календаря видится черный лист апокалипсиса, во тьме ночи к нему подступает дьявол с острыми вилами и горящими глазами. Впрочем, дьявол этот далеко не всегда враждебен, во всяком случае западный человек не прочь поискать с ним общий язык... Однако взаимоотношения с миром тьмы это уже третий слой, для определения первого вполне достаточно констатации факта, что тьма живет рядом с западным человеком, что она постоянно следует за ним и что этот фон его жизни прорывается в продуктах его творчества как тот самый, упомянутый выше, "экзистенциальный ужас бытия".
  Слой второй. Фуко писал, что "роман ужаса представляет собой роман политический". Это его определение превосходно подходит и к рассматриваемому феномену "фильма ужасов". Как и роман ужасов, фильм ужасов призван нагнетать определенную атмосферу, призван создавать социальное настроение, призван побуждать к упрощению социальных сдвигов в нужном для создателей черных грез направлении.
  Слой третий. Исторически Запад, со времени своего зарождения, пошел по пути подавления человека. Западное христианство сделало ставку на пробуждение "страха божьего", исходя из того, что именно с помощью страха можно добиться наибольшей управляемости человека. При этом страх должен был быть не просто внешним страхом власти, как в сатрапиях восточного типа, страх должен был жить внутри каждого, его местом обитания была определена душа западного человека. Костры инквизиции, пытки и, в изобилии присутствующие в западных церковных проповедях и сюжетах, апокалиптические картины переместили акцент мышления западного человека в область страха перед миром. В своем варианте христианства Запад сконцентрировался не на любви, а на страхе, и в результате главной фигурой в сознании западного человека стал не Бог, но его антипод, понимаемый как владыка и источник ужаса. В попытке достичь "страха божьего" Запад создал культ антибога и, вторичная по своей природе, фигура заплутавшего в дебрях мироздания отщепенца из ангельского сонма оказалась вдруг в восприятии западных людей одной размерности с Богом. Для западного сознания Зло явлено как "одно из" главных начал мира, а на самом же деле, в силу его якобы большей активности по сравнению с исходящим от Бога Добром, является началом главным. В результате, когда на Западе религия стала утрачивать свое влияние, из душ западных людей ушел лишь Бог. То же, что осталось там, и что с таким поистине религиозным рвением несут западные люди во весь остальной, "заблудший в невежестве", по их мнению, мир, - это тьма их душ, тень и противоположность Бога.
  Мир западного человека пуст, уныл, бессмыслен. Более того, он непредсказуем, он хтоничен и хаотичен. Мир западного человека это хаос. И этот хаос Запад пытается насадить в душах людей "традиционных культур" (а по сути всего остального - незападного мира) вместо упорядоченности их душевного космоса. Вольтерианство западного человека заразительно. Впрочем, точнее было бы определить его как заразное. Есть ли что ему противопоставить, кроме религиозно-магических формул традиционализма? Наверное есть. Прежде всего, это понимание пустоты, бесплодности и тщеты западного мировоззрения. Это понимание не столь сложно достижимо в силу того, что за примером западного мышления далеко ходить не приходится. "Западный человек" насаждаемый в нас столетиями, живет в углу наших сознаний. У кого в углу, впрочем, а у кого и в центре. Для тех, у кого он еще не пробрался в центр, справедливо высказывание Чехова о рабе, которого стоит ежедневно, по капле, выдавливать из себя. Иначе тот безумный мир, что возникает на экранах перед нашими глазами при просмотре очередного "ужастика" окажется, пусть и во многократно разбавленном виде, - единственным уделом сознания, покорившегося этому рабу и ввергнутому им в хаос.
  Отвлекаясь от экскурса в теорию и возвращаясь в более вещную область, отмечу, что, на мой дилетантский взгляд стороннего, случайного и нерегулярного зрителя тенденции жанра не обнадеживают. Здесь конечно нельзя говорить о деградации, поскольку жанр ублюдочен изначально, но налицо движение к ужесточению рассматриваемого вида зрелищ.
  Если раньше фильм ужасов служил, как и прочие западные фильмы прославлению героя-одиночки в пику замшелому коллективизму, то последние из виденных мной новинок жанра навевают мысль о полной бессмысленности любого сопротивления Злу - не только коллективного, но и индивидуального, что свидетельствует о достижении определенной "стадии насыщения" жанра, который в ходе своей противоестественной эволюции добрался до пропаганды своеобразного "непротивления злу насилием" - только со знаком минус. Потеря смысла в результате отказа от героя приводит в последних творениях в области рассматриваемого жанра к их полной бессюжетности. В качестве примера можно привести одну из последних работ в этой области - фильм "28 недель спустя", представляющий собой свободную фантазию в духе комментариев мистера Секонда по поводу отгрызания джентльменами ушей друг у друга.
  Интересна тенденция ужесточения отношения авторов сюжетов фильмов к ранее табуированным группам - к детям, прежде всего и, в определенной степени, к женщинам. Смотря более ранние фильмы ужасов, можно было быть уверенным, что появившийся в кадре ребенок не погибнет совершенно бессмысленно несколько десятков кадров спустя. Было (оставалось, точнее сказать) даже у создателей "ужастиков" что-то святое, какое-то изначальное человеческое, во многом, наверное, подсознательное, нежелание впутывать детей в дурацкие взрослые игры, а если все же это оказывалось неизбежным - то ограничиваться неким минимумом. В настоящее время с этим комплексом покончено. Как пример его (комплекса) гибели можно привести сцену родов из фильма "Рассвет мертвецов" или бойню в роддоме из "Чужой против Хищника. Реквием". Отныне опасность повсюду и дети равным образом могут оказаться ее источником. Бойся, западный человек, "хозяин мира сего" совсем близко от тебя, успеешь ли ты поклониться ему и принять его причастие? Впрочем, о чем я? Большинство западных людей уже давно поклоняются не тому, о ком говорят в своих проповедях их священники. И фильмы ужасов выступают как своеобразные черные мессы, настраивающие сознания на "нужную частоту колебаний", нужную для того перехода души, после которого станет можно окончательно считать себя западным человеком.
  Иван Ильин в свое время написал о действии страха на человека: "вечный трепет перед возможными лишениями унижает его и готовит его к рабству".
  Воспитание культуры страха - есть воспитание рабства. Такова главная социальная функция жанра фильма ужаса.
  
  
  Русская всемирная идея
  
  Поиски русской национальной идеи, столь модные в настоящее время, можно уподобить поискам философского камня, которым увлеченно предавались в древности. Русская национальная идея представляется таким своеобразным социальным философским камнем, который позволит нашей власти трансформировать свинец современного русского общества в благородное золото. А то без нее, без идеи, - никак, вместо золота у власти, после всех ее манипуляций, на руках оказывается вещество, появление которого обусловлено эффектом Шмидаса.
  В этом кратком тексте будет представлена еще одна версия русской (однако при этом не национальной) идеи.
  Для начала рассмотрим, что такое русскость. И врагами и друзьями, в том числе и друзьями в кавычках, много говорено о том факте, что слово "русский" в отличие от имен собственных, обозначающих иные нации и племена, представляет собой прилагательное. Грек, перс, немец и прочие тысячи названий племен - все они представлены существительными, и лишь "русский" почему-то прилагательное. Необычность этого факта можно проиллюстрировать, представив, что мы бы говорили, что в Китае живут "китайские", а не китайцы, а в Германии - "германские", а не немцы. А вот в России живут не руссцы, не русы и не россияне (хотя власть и старается уподобить русских всем прочим "нормальным" народам, именуя наш народ "россиянами"), а русские. За подобным исключением не может ничего не стоять, оно не может быть признано случайным. И от этой-то исключительности и предлагается начать движение.
  Для того, чтобы не затеряться среди гор копий, сломанных историками и филологами на тему происхождения слова "русский", попытаемся подойти к вопросу с тыла, - оттолкнемся от обратного. Что является обратным понятию "русский"? Таковое отражение представляет собой слово "немец" - в старину так называли всех иностранцев. Происхождение этого слова отслеживается гораздо легче, - смысл его ясен без мудреных расшифровок. К примеру, слово "скупец" означает "скупой человек", "льстец" это "льстивый человек", и т. п. Немец - соответственно - немой, не могущий говорить, неспособный говорить. Так в древности нашими предками воспринимался иностранец - как человек, не могущий нормально говорить, выпадающий из поля общения, из языкового пространства. Для наших предков, как и для нас, таковое пространство предоставлялось русской речью, обеспечивавшей существование в поле русской культуры. Человек, неспособный говорить по-русски, представлялся человеком, лепечущим бессмыслицу. Понятно, что подобные представления характерны для любого народа и любой культуры (вспомним хотя бы древнее понятие "варвар"), но факт, что вовсе не все народы и вовсе не все культуры в истории имели на них право.
  Один из немцев в свое время высказал следующую мысль:
  "Формы мысли выявляются и отлагаются прежде всего в человеческом языке. В наше время мы должны неустанно напоминать, что человек отличается от животного именно тем, что он мыслит. Во все, что для человека становится чем-то внутренним, вообще представлением, во все, что он делает своим, проник язык, а все то, что он превращает в язык и выражает в языке, содержит в скрытом ли, спутанном или более разработанном виде, некоторую категорию; в такой мере естественно для него логическое, или, правильнее сказать, последнее есть сама присущая ему природа. Но если противопоставлять природу вообще как физическое духовному, то следовало бы сказать, что логическое есть, вернее, сверхприродное, проникающее во все естественные отношения человека, в его чувства, созерцания, вожделения, потребности, влечения и тем только и превращающее их, хотя лишь формально, в нечто человеческое, в представления и цели. Если язык богат логическими выражениями, и притом специальными и отвлеченными, для обозначения самих определений мысли, то это его преимущество"
  Языковая среда загадочна и мистична. Флоренский сформулировал это так:
  "Язык - важный и монументальный - огромное лоно мысли человеческой, среда, в которой мы движемся, воздух, которым мы дышим"
  Языки могут различаться по степени развитости. И если вышеприведенный Гегель полагал свой родной язык лучшим для выражения сложных отвлеченных категорий, то у него были на это определенные основания. Современные же мультикультуралистские концепции пытаются уравнять в правах все языки подряд. Дело даже не в том, что это абсурдно, дело в том, что это попросту ненужно. Если человек родился в племени с неразвитой языковой средой, которую уравнители языков в правах объявляют равноценной наиболее развитым языкам, то, если он поверит им, удовлетворившись своим изначальным языковым капиталом, то вряд ли окажется способен как-то взаимодействовать на окружающий его мир. Неполноценных языков действительно нет - здесь можно согласиться с уравнителями, но нет и полноценных - вот в чем главное расхождение с ними. Они утверждают, что слабый язык равен сильному, я же отвечу, что слабый уступает, но и сильный недостаточен.
  Но вернемся к русской культуре.
  Наши предки были простыми людьми и культурному релятивизму ни в коей мере не подверженными. Сейчас представления о людях, не склонных полагать другие культуры сравнимыми со своей, представляются дикими, но, если внимательней рассмотреть такую позицию, она окажется вовсе не лишена разумности. Принято полагать апологета собственной культуры "квасным патриотом", недалеким человеком, не видящим дальше "своего болота", поскольку в наше время общепринятыми являются концепции мультикультурализма и полицивилизационности. Однако насколько эти концепции имеют право на существование?
  Мультикультурализм? Но разве культура не одна? Разве действительно культурные люди разных стран (и даже разных времен) не найдут между собой общего языка? Конечно, найдут и именно на почве общности культуры и благодаря своей общей единокультурности. Это некультурность может быть разной, а культура одна на всех. Ее может быть больше или меньше, но при этом она имеет всегда одну природу. Мировое разнообразие, в его обычном понимании, обеспечивается не культурой, а ее недостатком.
  Полицивилизационность? Но эта концепция имеет своим источником культурный релятивизм - ведь если полагать культуру единой, то все "цивилизационные" оболочки вроде государства и обычаев оказываются внешними по отношению к культуре и человеку. Есть лишь человек, в которого входит культура, и культура, в которую входит человек, все остальное - лишь внешний фон, определяемый местной спецификой.
  Конечно, любая местная версия культуры не может быть признана как соответствующая культуре как таковой. Но это вопрос постоянного культурного роста каждой из этих версий, а не отказа или выбора на манер магазинного из ряда культур наиболее предпочтительной для себя. Культура никогда не может замереть и остановиться, она всегда в движении и росте - всегда в изменении. Но при этом культура всегда должна быть своей, а не чужой. Любая принятая извне культура, сознательно выбранная из ряда предложенных, "купленная", насажденная сверху, оказывается чуждой и раньше или позже вызывает здоровое отторжение. Но любая культура способна к изменению и восприятию. Даже самая примитивная культура не должна быть грубо отброшена ее носителем, но доращена им и слита с более высокой. Отказ от культуры своих предков ломает человека внутренне, лишь органичное поднятие и развитие ее до более высокого культурного состояния (с преодолением и снятием противоречий между этой местной вариацией и культурой вообще) является настоящим приобщением к всеобщей культуре. Это значит, что культуру нельзя привить извне - ее можно лишь вырастить.
  Если носители какой-либо культуры вдруг встречают более высокую культуру - должны ли они сразу отказаться от своей и перенять эту более высокую? Или должны отринуть ее, несмотря на более высокий уровень и до конца держаться своей, пусть и худшей, но традиционной? Ни то, ни другое. Только третье. Представители такой культуры должны пойти путем развития своей культуры, перенимая все лучшее и избавляясь от худшего в той лучшей культуре - путем культурного синтеза. Люди должны культурно расти, не теряя корней.
  Культура не существует сама по себе, как не существует само по себе человечество. Человечество всегда воплощено в определенных людях, в личностях, в индивидуальностях. Также и культура существует лишь в виде местных, индивидуальных культур. И лишь посредством прогресса своей культуры, можно продвигать культуру "вообще". Начав с отрицания местных культур в пользу культуры как общего явления, мы приходим к тождеству местных культур с культурой как таковой. Есть ли здесь противоречие? Нисколько. Противоречие заключено в концепции мультикультурализма, который в местных культурах видит нечто большее, чем средство проявления и существования культуры, как единого общего явления.
  Заканчивая с этим отвлечением от главной темы, вернемся к вопросу, с которого начали, что же тогда такое "русский"? Это обратное "немцу", как "немому", не говорящему. Мы видим, что русский - это человек говорящий, человек находящийся в культурном пространстве, человек культурный.
  Именно этим объясняется то, что слово "русский" - прилагательное. Оно не является просто очередным, рядовым, таким же как ряд других - прочих, обозначением нации. Оно обозначает не нацию, а признак человека. Оно обозначает принадлежность к культуре, культурность. И тогда это единственный случай в известной истории, когда названием нации служит признак, который не отделяет один народ от другого, но объединяет их на общей основе. Потенциально - всех, даже врагов.
  Русскость наднациональна. Это наднациональная культурность.
  Мы пришли к русской идее. Она заключена в самой русскости, как таковой. Не зря наша теперешняя власть так старается превратить русских в россиян. Мы не просто нация, мы - культура. И не какая-нибудь окраинная культурка забытых богом дикарей, а главное русло культуры. Не Запад и не Восток, возвращаясь к древнему спору славянофилов и западников, а Центр. Этот центр потенциально в каждом русском человеке. Мы, русские, не нация, мы - культура. И в этом наша идея. Мы должны нести культуру, мы должны развивать ее. Мы должны сглаживать и снимать межкультурные противоречия и примирять их своей, но при этом общей, единой культурой. Не за счет какого-либо навязывания, подобного навязыванию миру "западных ценностей", а за счет бескорыстного решения мировых общекультурных проблем. И не замыкаясь, конечно же в самодовольном сознании собственной исключительности. Наша русская культура сильна, но значимость эта сила приобретает лишь в контакте с другими культурами. Лишь постоянно взаимодействуя с другими культурами, отдавая им свое лучшее и беря их лучшее, наша культура будет значима.
  Вот такова, на мой взгляд, наша русская всемирная идея.
  Понятно, что к такой идее не против примазаться любая власть, но власть, если это только не власть настоящей аристократии, т.е. не власть меритократическая, не имеет отношения к культуре. Природа власти антикультурна, власть существует лишь разделяя, сущность же культуры в единении и объединении. Культура - это общее пространство, власть - это границы и решетки, и отнюдь не все из этих границ и решеток можно увидеть глазом. Культура - это общий дом для всех, тогда как власть - бараки разных цивилизаций, разных народов, разных подобществ и подгрупп.
  Для культурного человека характерно отсутствие желания подчинять. Поэтому власть тем прочнее, чем ниже уровень культуры в обществе. Деспот и его рабы - это и варварство и цивилизация одновременно. В этой точке сходятся противоположности, на этом плане цивилизация оказывается тождественна варварству. Отношение деспот - рабы - это тот пункт, в котором цивилизация и варварство перестают расходиться качественно, различаясь лишь степенями и градусами. Противоположность одновременно и варварству и цивилизации - это культура. Одинаковая противоположность и варварству цивилизации и цивилизованности варварства.
  Русские сохраняли местные культуры разных, входящих в их культурное пространство, народов не в силу приверженности к модному нынче мультикультурализму или какой-нибудь протополиткорректности. Мы, русские, сохраняли чужие культуры в силу своей более высокой культуры. Так взрослый снисходителен к детским забавам. В нынешнее же время культурный релятивизм возвел принципы мультикультурализма и политкорректности к абсурдному отрицанию общезначимости культуры. Тезис, что каждый имеет право на некую свою культуру, привел вовсе не к расцвету разных местных культур, но к расцвету разных типов бескультурья. Поскольку культур местного масштаба не бывает - культура едина.
  Русская всемирная идея в том, чтобы быть самым культурным и самым открытым народом, чтобы стать домом для всех.
  Что надо сделать для этого?
  Преодолеть кризис интеллигентности. В пору великих перемен культура в нашем обществе оказалась заброшена в дальний угол. Произошло это как бы случайно. Результатом стала деморализация интеллигенции, потеря ею культурных ориентиров, смысла существования. Знания превратились в товар, а их носители вдруг обратились торговцами. То, что осталось при этом от культуры, оказалось сброшено на уровень толпы, который при этом, потеряв поднимающую его поддержку культуры, также обвалился. Мы вошли в культурный штопор.
  Понятно, что неплохо было бы опираться на помощь власти, поскольку есть проблемы, которые можно и нужно немедленно решать в области восстановления культуры именно с позиций власти - к примеру, необходимо наводить порядок в системе образования. Но будем реалистами - власти это не надо. Более того, власти вообще не нужен рост культуры, он ей опасен - менее культурные люди проще управляемы. И поэтому мы приходим к необходимости поиска нового типа взаимоотношений культуры и власти. Но это тема для последующих частей.
  Для начала же нужно осознать, что лишь носители и производители культуры - есть "соль земли", смысл общества и его надежда. Нужно вернуться к истокам нашей культуры и с этого фундамента начинать труд русского культурного возрождения. Без этого никакие прожекты власти, никакие экономические факторы, ни внешние, ни внутренние, никакая помощь извне к возрождению нашего общества не приведут.
  
  
  
  Углубление в теорию
  
  Уровень соотношения добра и зла как параметр, производный от уровня интеллектуальной наполненности
  
  "Человек, переставший видеть свою собственную субъективную истину в короле и пожелавший найти ее в себе самом, как это раньше именно и делал король, обрел ее лишь в преступлении"
  Ж. Батай
  
  К пониманию необходимости этой главы привели споры на интернет - форумах, показавшие, что в сознании значительного числа сограждан нет представления о взаимозависимости моральности и интеллекта, разума и добра, зла и неразумия. Эти параметры, как оказалось, обычно полагаются никак между собой не связанными. Исходя из таких представлений общество высокой культуры представляется имеющим ту же природу, что современное общество бескультурья или подобным древним варварским обществам. А так как целью данной книги является попытка представления проекта нового, более совершенного общества, которое полагается как общество добра, справедливости, разума и человеческого содружества, то автор - неожиданно для себя, оказался перед необходимостью доказывать с детства всем известные истины, что зло неразумно, что агрессия губительна, что рост разума ведет и к соответствующему росту морали, и, что, таким образом, соотношение добра и зла в обществе зависит от его культурного уровня, который определяется морально-интеллектуальным уровнем входящих в него людей. Понимание прямой зависимости этих величин задает нам ясное направление движения - вверх, к свету, к культуре, к добру, к справедливости. Придавая людям глубину, мы исцеляем их от болезни зла, а общество делаем добрее и справедливее.
  Однако, несмотря на то, что речь зашла об известных с детства, "азбучных", истинах, доказать их оказывается не так уж просто, как может показаться на первый взгляд. Поэтому решено в качестве опоры использовать несокрушимый авторитет - на помощь будет привлечен великий Платон.
  Для того, чтобы показать сложность проблемы, приведем сформулированную в "Государстве" устами одного из оппонентов Сократа - Фрасимаха позицию морального релятивизма:
  "справедливость и справедливое - в сущности это чужое благо, это нечто, устраивающее сильнейшего, правителя, а для подневольного исполнителя это чистый вред, тогда как несправедливость - наоборот: она правит, честно говоря, простоватыми, а потому и справедливыми людьми. Подданные осуществляют то, что пригодно правителю, так как в его руках сила. Вследствие их исполнительности он преуспевает, а сами они - ничуть.
  Надо обратить внимание, Сократ, величайший ты простак, на то, что справедливый человек везде проигрывает сравнительно с несправедливым. Прежде всего во взаимных обязательствах между людьми; когда тот и другой ведут какое-нибудь общее дело, ты нигде не найдешь, чтобы при окончательном расчете справедливый человек получил больше, чем несправедливый, - наоборот, он всегда получает меньше. Затем во взаимоотношениях с государством, когда надо делать какие-нибудь взносы: при равном имущественном положении справедливый вносит больше, а несправедливый меньше, и, когда надо получать, справедливому не достается ничего, а несправедливый много выгадывает. Да и когда они занимают какую-нибудь государственную должность, то у справедливого, если даже его не постигнет какая-нибудь другая беда, приходят в упадок его домашние дела, так как он не может уделять им достаточно внимания, из общественных же дел он не извлекает никакой пользы именно потому, что он человек справедливый. Вдобавок он вызывает недовольство своих родственников и знакомых тем, что не хочет покровительствовать им, если это противоречит справедливости. А у человека несправедливого все это обстоит как раз наоборот.
  Я повторяю то, что недавно говорил: обладание властью дает большие преимущества. Это ты и должен учитывать, если хочешь судить, насколько всякому для себя лично полезнее быть несправедливым, чем справедливым. Всего проще тебе будет это понять, если ты возьмешь несправедливость в ее наиболее завершенном виде, когда преуспевает как раз тот, кто нарушил справедливость, и в высшей степени жалок тот, кто на себе испытал несправедливость и все же не решился пойти против справедливости. Такова тирания: она то исподтишка, то насильственно захватывает то, что ей не принадлежит, - храмовое и государственное имущество, личное и общественное - и не постепенно, а единым махом. Частичное нарушение справедливости, когда его обнаружат, наказывается и покрывается величайшим позором. Такие частичные нарушители называются, смотря по виду своих злодеяний, то святотатцами, то похитителями рабов, то взломщиками, то грабителями, то ворами. Если же кто, мало того что лишит граждан имущества, еще и самих их поработит, обратив в невольников, - его вместо этих позорных наименований называют преуспевающим и благоденствующим, и не только его соотечественники, но и чужеземцы, именно потому, что знают: такой человек сполна осуществил несправедливость. Ведь те, кто порицает несправедливость, не порицают совершение несправедливых поступков, они просто боятся за себя, как бы им самим не пострадать. Так-то вот, Сократ: несправедливость, достаточно обширная, сильнее справедливости, в ней больше силы, свободы и властности, а справедливость, как я с самого начала и говорил, - это то, что пригодно сильнейшему, несправедливость же целесообразна и пригодна сама по себе"
  Не правда ли - злободневно звучит? Другой оппонент Сократа дополнил эту картину превосходства несправедливости тотальностью невозможности устоять перед искушением:
  "А что соблюдающие справедливость соблюдают ее из-за бессилия творить несправедливость, а не по доброй воле, это мы всего легче заметим, если мысленно сделаем вот что: дадим полную волю любому человеку, как справедливому, так и несправедливому, творить все что ему угодно, и затем понаблюдаем, куда его поведут его влечения. Мы поймаем справедливого человека с поличным: он готов пойти точно на то же самое, что и несправедливый, - причина тут в своекорыстии, к которому, как к благу, стремится любая природа, и только с помощью закона, насильственно ее заставляют соблюдать надлежащую меру"
  Как видим, вопрос о внешней привлекательности зла и "неэффективности" добра волновал людей издревле. "Гений и злодейство, вещи несовместны" - так сформулировал Пушкин взгляд, противоположный изложенному выше. Действительно ли это так? Почему? Может ли действительно разумный человек использовать свой разум во зло? Попытаемся ответить на данный вопрос, - для этого текста он является одним из центральных, поскольку новое общество предлагается строить именно в расчете на рост разумности.
  Сократ, в числе прочих, выдвигает следующее возражение:
  "скажи, как, по-твоему, государство, или войско, или разбойники, или воры, или еще какой-либо народ, несправедливо приступающий сообща к какому-нибудь делу, может ли что-нибудь сделать, если эти люди будут несправедливо относиться друг к другу?
  - Конечно, нет.
  - А если не будут относиться несправедливо, тогда скорей?
  - Еще бы!
  - Ведь несправедливость, Фрасимах, вызывает раздоры, ненависть, междоусобицы, а справедливость - единодушие и дружбу. Не так ли?
  - Пусть будет так, чтобы не спорить с тобой.
  - Это хорошо с твоей стороны, почтеннейший. Скажи-ка мне вот что: если несправедливости, где бы она ни была, свойственно внедрять ненависть повсюду, то, возникши в людях, все равно, свободные ли они или рабы, разве она не заставит их возненавидеть друг друга, не приведет к распрям, так что им станет невозможно действовать сообща?
  - Конечно.
  - Да хотя бы их было только двое, но раз уж она в них возникла, разве они не разойдутся во взглядах, не возненавидят, как враги, друг друга, да притом и людей справедливых?
  - Да, они будут врагами.
  - Если даже, Фрасимах - удивительный ты человек! - несправедливость возникнет только у одного, разве потеряет она тогда свойственную ей силу? Или же, наоборот, она будет иметь ее нисколько не меньше?
  - Пускай себе имеет ничуть не меньше.
  - А силу она имеет, как видно, какую-то такую, что, где бы несправедливость ни возникла - в государстве ли, в племени, в войске или в чем-либо ином, - она прежде всего делает невозможным действия этих групп, поскольку эти действия сопряжены с ней самой, - ведь она ведет к раздорам, к разногласиям, внутренней и внешней вражде, в том числе и к справедливому противнику. Разве не так?
  - Конечно, так.
  - Даже возникая в одном человеке, она производит все то, что ей свойственно совершать. Прежде всего она делает его бездейственным, так как он в раздоре и разладе с самим собой, он враг и самому себе, и людям справедливым. Не так ли?
  - Да.
  ...
  - ... Обнаружилось, что справедливые люди мудрее, лучше и способнее к действию, несправедливые же не способны действовать вместе. Хотя мы и говорим, что когда-то кое-что было совершено благодаря энергичным совместным действиям тех, кто несправедлив, однако в этом случае мы выражаемся не совсем верно. Ведь они не пощадили бы друг друга, будь они вполне несправедливы, стало быть ясно, что было в них что-то и справедливое, мешавшее им обижать как друг Друга, так и тех, против кого они шли. Благодаря этому они и совершили то, что совершили. На несправедливое их подстрекала присущая им несправедливость, но были они лишь наполовину порочными, потому что люди совсем плохие и совершенно несправедливые совершенно не способны и действовать. Вот как я это понимаю, а не так, как ты сперва утверждал"
  Итак, Сократ показывает своему оппоненту, что полная несправедливость невозможна. Человек не может быть злым полностью, стопроцентно. По необходимости он должен иметь "своих", тех, по отношению к которым зло табуировано. Перед нами истоки социальности. Стопроцентно злой человек - не полноценный человек, в принципе - вообще не человек, это опасный больной, таковы лишь звери и безумцы. Из этого с необходимостью следуют следующие два вывода:
  Во-первых, раз полное зло - это безумие, то и все меньшие степени зла это количественные градации явления того же рода. Зло оказывается родом душевной болезни, или даже скорее определенной душевной недоразвитостью.
  Во-вторых, благодаря Платону, исходя из тезиса Фрасимаха о предпочтительности, первичности аномии, мы пришли к вопросам нормы.
  Нормы, как мы уже рассматривали выше, бывают разными. Чем более в человеке человеческого, тем более обширные нормы он способен совместить и тем большие противоречия разных замкнутых норм он способен примирять. Если нижний полюс - безумец, животное, которое видит во всех окружающих врагов и всем является врагом само, то верхний полюс - это человек культурный, который способен в каждом человеке увидеть нечто человеческое, в каждой, сколь угодно извращенной норме найти зерно человеческого духа.
  Но рассмотрим явление зла подробнее и с немного другой стороны. Игнорирование норм (как в силу их непонимания, так и в силу их осознанного неприятия) действительно дает определенный тактический выигрыш. Это преимущество хорошо сформулировано Фрасимахом. Как и любой подобный перевес тактики над стратегией, оно раньше или позже оборачивается проигрышем. Сиюминутные разовые хитрости не могут на равных противостоять долговременному и постоянному давлению обыденности с ее требовательностью к мелочам. Можно сто раз проскакивать на красный свет и с помощью этого маневра успевать по всем своим делам, но нельзя делать так всю жизнь. Или, точнее, можно, просто жизнь окажется недолгой.
  Один из оппонентов Сократа вводит следующую версию возникновения норм:
  "Говорят, что творить несправедливость обычно бывает хорошо, а терпеть ее - плохо. Однако, когда терпишь несправедливость, в этом гораздо больше плохого, чем бывает хорошего, когда ее творишь. Поэтому, когда люди отведали и того и другого, то есть и поступали несправедливо, и страдали от несправедливости, тогда они, раз уж нет сил избежать одной и придерживаться другой, нашли целесообразным договориться друг с другом, чтобы и не творить несправедливости, и не страдать от нее. Отсюда взяло свое начало законодательство и взаимный договор. Установления закона и получили имя законных и справедливых - вот каково происхождение и сущность справедливости; она занимает среднее место: ведь творить несправедливость, оставаясь притом безнаказанным, это всего лучше, а терпеть несправедливость, когда ты не в силах отплатить, - всего хуже. Справедливость же лежит посреди между этими крайностями, и этим приходится довольствоваться, но не потому, что она благо, а потому, что люди ценят ее из-за своей собственной неспособности творить несправедливость. Никому из тех, кто в силах творить несправедливость, то есть кто доподлинно муж, не придет в голову заключать договоры о недопустимости творить или испытывать несправедливость - разве что он сойдет с ума. Такова, Сократ, - или в таком роде - природа справедливости, и вот из-за чего она появилась, согласно этому рассуждению"
  Перед нами рассуждение о конвенциальной природе нормы. Согласно подобному взгляду, общество находится в состоянии шаткого равновесия, постоянно грозящего сваливанием в "войну всех против всех". Этот страх перед тем, что "все вдруг откажутся от нормы и что тогда будет?" подобен детским страхам темноты. В определенной степени нормы действительно конвенциальны, но природа этой конвенциальности понимается неправильно. Человек может менять нормы, это так, но эта возможность смены не означает свободы от норм вообще. Смена норм происходит не подобно смене рубашек или машин, а, скажем, подобно смене клеток тела - проблемы с нормами переживаются человеком достаточно болезненно. Меняя белую рубаху на красную или черную машину на зеленую, человек может на некоторое время остаться без рубахи/машины, но он не останется так же легко без норм. Человек и норма не являются по отношению друг к другу внешними - они имманентны. Норма и человек появляются вместе. При формировании человека из детского сырого материала формируется и его внутренняя норма. Если она не формируется, что тоже, к сожалению, не редкость, или точнее формируется недостаточно основательно, перед нами оказывается не человек, а только тело, плоское подобие человека, его симуляция, человек без глубины, человек вне нормы - ненормальный.
  Еще раз приведем понимание Фрасимахом справедливости права сильного на несправедливость:
  "Установив законы, объявляют их справедливыми для подвластных - это и есть как раз то, что полезно властям, а преступающего их карают как нарушителя законов и справедливости. Так вот я и говорю, почтеннейший Сократ: во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти. А ведь она - сила, вот и выходит, если кто правильно рассуждает, что справедливость - везде одно и то же: то, что пригодно для сильнейшего"
  Сверхчеловек модели Фрасимаха дерзает сам отменять и устанавливать нормы согласно своему произволу.
  Но как мы установили выше - отказ от нормы - шаг к безумию. Становление вне норм - это становление власти. Власть изначально безумна, поскольку основана на иллюзии произвольного нормирования. Человек неправедный актом своей неправедности получает власть. Зло дает власть. Отказ от норм дает власть. (Но при этом простое следование норме - вовсе не означает добра, - глупец может подражать другим, трус может бояться закона, но ни глупость, ни страх не способны сделать их людьми.) Человек, отрицающий норму вне себя, либо губит норму внутри себя, либо не имеет ее изначально (чаще нечто среднее). Отрицающий норму вовне, становится ненормальным. Потому что нет нормы внешней и нормы внутренней - она для человека едина.
  В корне безумия - власть. В корне власти - безумие.
  Мы видим единство феномена безумия власти.
  Путь отрицания нормы это путь власти. Фуко пишет: "Ведь кто такой, в конце концов, преступник? Преступник - это тот, кто разрывает договор, тот, кто нарушает договор время от времени, когда у него есть в этом потребность или желание, когда этого требует его интерес... Он деспот временами, деспот вспышками, деспот по ослеплению, по прихоти, в моменты ярости - не так уж важно, как именно. Деспот, как таковой, в отличие от преступника, предписывает превосходство своего интереса и своей воли, отдает им постоянное преимущество. Деспот является преступником по своему статусу, тогда как преступник - деспот волею случая. Впрочем, говоря "по статусу" я утрирую, так как вообще-то деспотизм не может иметь социального статуса. Деспот навязывает свою волю общественному телу, находясь в состоянии постоянного неистовства"
  Этот путь заманчив и обманчив, свернуть на него проще простого, но расплата будет неминуема. Для свернувшего не видно изменений, но, подобно радиации, что действует незаметно, его душу убивает, возвращаясь, его собственное воздействие, которым он коверкает общественные нормы.
  Властитель оказывается выключенным из норм - он сам себя выключил, отрицая общую для общества норму. Соответственно он оказывается исключен и из общества. Властитель одинок на своей вершине. Фуко:
  "Деспот есть тот, кто постоянно вне статуса и вне закона, но таким образом, каковой туго вплетен в его существование, проводит и преступным образом навязывает свой интерес. Это постоянный нелегал, это индивид без социальной привязки. Деспот - это одинокий человек"
  Чем выше вершина, тем меньше он человек.
  Как известно, больше всего наполеонов в клиниках для умалишенных. Где им собственно и место. Но увы там не все.
  Платон считал, что есть единственный повод входа во власть для человека некорыстного - не оказаться под властью человека дурного:
  "хорошие люди потому и не соглашаются управлять - ни за деньги, ни ради почета: они не хотят прозываться ни наемниками, открыто получая вознаграждение за управление, ни ворами, тайно пользуясь его выгодами; в свою очередь и почет их не привлекает - ведь они не честолюбивы. ... А самое великое наказание - это быть под властью человека худшего, чем ты, когда сам ты не согласился управлять. Мне кажется, именно из опасения такого наказания порядочные люди и управляют, когда стоят у власти: они приступают тогда к управлению не потому, что идут на что-то хорошее и находят в этом удовлетворение, но по необходимости, не имея возможности поручить это дело кому-нибудь, кто лучше их или им подобен.
  Если бы государство состояло из одних только хороших людей, все бы, пожалуй, оспаривали друг у друга возможность устраниться от правления, как теперь оспаривают власть"
  Сделаем вывод вместе с Платоном: власть может быть не безумна. Теоретически.
  
  
  Критика концепции ограниченности знания
  
  
  "Нам предстоит рассмотреть вопрос, является ли разумная деятельность,
  проявляющаяся в техноэволюции, устойчивым динамическим процессом, который
  сколь угодно долго сохраняет стремление к неограниченному росту, либо же
  она изменяется до такой степени, что утрачивает всякое сходство со своей
  начальной формой"
  С. Лем
  
   "Наука может рассказать о своем предмете мало, много, все, но одного она никогда не знает и существенно знать не может - что такое ее предмет, его имя, отчество и семейство. Они - в запечатанном конверте, который хранится под тряпьем Философии"
  Г. Г. Шпет
  
  
  Эта часть текста посвящена рассмотрению концепции ограниченности знания, активным популяризатором которой явился Лем со своей "Суммой Технологии". Приверженцы данной концепции встречаются повсюду, в том числе и в достаточно неожиданных местах - к примеру, я столкнулся с изложением концепции ограниченности познания (опираясь на которую, автор делал далеко идущие выводы) в книге М. Делягина "Общая теория глобализации".
  В силу значимости фактора науки в деле построения нового общества я решил поделиться своими сомнениями по поводу ее ценности.
  Вот как поставил проблему сам Лем:
  "вскоре, наверное, мы окажемся перед "информационным барьером", который затормозит рост науки, если не совершим в умственной сфере такой же переворот, какой совершили в сфере физического труда за последние два столетия"
  Он задается вопросом и сам отвечает на него:
  "Легко утверждать, что наука будет развиваться "всегда" и рост познания повлечет за собой возникновение все новых и новых проблем. Но неужели этот процесс не имеет никаких ограничений? Нам представляется, что у лавинообразного темпа познания есть свой потолок и, более того, мы вскоре уже его достигнем"
  А вот собственно концепция ограниченности познания в формулировке Лема (я даю целиком большую цитату, чтобы читатель мог оценить весь ход мысли пана писателя, и комментарии в этом не мешали; дальше по ходу текста каждый тезис будет отработан по отдельности):
  "Поскольку наука - это добывание информации, о темпе ее развития довольно точно говорит количество выпускаемых специальных журналов. Начиная с XVII века оно возрастает экспоненциально. Каждые 15 лет число научных журналов удваивается. Обычно экспоненциальный рост является переходным этапом в развитии и не длится долго. По крайней мере в Природе. Экспоненциально растет зародыш или колония бактерий на питательной среде - но только короткое время. Можно рассчитать, как быстро колония бактерий "переварила" бы всю массу Земли.
  В действительности среда быстро ограничивает такой тип роста, в результате чего он переходит в линейный или приостанавливается. Развитие науки, характеризуемое возрастанием числа научных публикаций, является единственным известным нам процессом, который в течение трехсот лет не изменяет своего поразительного темпа. Закон экспоненциального возрастания говорит, что данное множество растет тем быстрее, чем оно многочисленнее. Действие этого закона в науке приводит к тому, что каждое открытие порождает целую серию новых открытий, причем число таких "рождений" точно пропорционально размерам "популяции открытий" в данное время. Сейчас выпускается около 100000 научных журналов. Если темп прироста не изменится, в 2000 году их будет выходить м_и_л_л_и_о_н.
  Количество ученых также растет экспоненциально. Рассчитано, что если бы даже все университеты и институты США начали с данного момента выпускать только физиков, то к концу следующего столетия не хватило бы людей (не абитуриентов, а людей вообще, включая детей, стариков и женщин). Таким образом, если нынешний темп научного роста сохранится, то через какие-нибудь 50 лет каждый житель Земли будет ученым. Это "абсолютный потолок", который, очевидно, невозможно превысить, потому что в противном случае один и тот же человек должен будет совмещать в себе нескольких ученых сразу.
  Следовательно, экспоненциальный рост науки будет заторможен вследствие недостатка людских ресурсов. Признаки этого явления обнаруживаются уже сегодня. Несколько десятков лет назад открытие Рентгена вовлекло в исследование Х-лучей значительную часть тогдашней мировой физики. Ныне открытия не меньшего значения привлекают едва лишь долю процента всех физиков, так как вследствие непомерного расширения фронта научных исследований число людей, приходящихся на каждый его участок, уменьшается.
  Поскольку теория постоянно опережает то знание, которое уже реализовано промышленностью, то даже если бы процесс прироста теории прекратился, уже накопленных ее "запасов" хватило бы для дальнейшего совершенствования технологии лет на сто. Этот эффект технологического прогресса "по инерции" (питающегося уже собранными, но еще не использованными данными науки) наконец прекратился бы, и наступил бы кризис развития. Когда будет достигнуто "научное насыщение" в масштабе планеты, число явлений, требующих изучения, но из-за недостатка людей заброшенных исследователями, будет возрастать. Развитие теории не прекратится, но будет заторможено. Как можно представить себе дальнейшую судьбу цивилизации, наука которой исчерпала все людские ресурсы, но продолжает в них нуждаться?
  В глобальном масштабе прирост технологии составляет ныне около 6% в год. При этом потребности значительной части человечества не удовлетворяются. Замедление технологического роста из-за ограничения темпа развития науки означало бы - при сохраняющемся росте народонаселения - не застой, а начало регресса.
  Ученые, из работ которых я извлек фрагменты нарисованной перспективы, смотрят на будущее с беспокойством. Ибо они предвидят положение, когда нужно будет решать, какие исследования требуется продолжить, а какие необходимо прекратить. Вопрос о том, кто д_о_л_ж_е_н это решать - сами ученые или политики, - вопрос наверняка существенный, отходит на второй план по сравнению с тем, что независимо от того, кто б_у_д_е_т решать, решение может оказаться ошибочным. Вся история науки показывает, что великие технологические скачки начинаются с открытий, сделанных в ходе "чистых" исследований, которые не имели в виду никаких практических целей. Обратный же процесс - появление новой теории из недр уже используемой технологии - представляет собой явление редкое до исключительности. Со времен промышленной революции нам сопутствует исторически проверенная невозможность предвидения того, из каких именно теоретических исканий возникает нечто ценное для технологии. Допустим, что какая-то лотерея выпускает миллион билетов, тысяча из которых - выигрышные. Если все билеты будут распроданы, общество, которое их приобрело, наверняка получит все выигрыши. Если, однако, это общество выкупит только половину билетов, может оказаться, что выигрыш не падет ни на один из них. Подобной "лотереей" сегодня является наука. Человечество "ставит" на все "билеты" по ученому. Выигрыши означают новые ценные для цивилизации, для технологии открытия.
  Когда в будущем окажется необходимым принять решение, на какие участки исследований нужно "ставить", а на какие - нет, может случиться, что именно эти последние особенно плодоносны, а, принимая решение, этого невозможно было предвидеть. Впрочем, мир уже переживает начало такой "азартной игры". Концентрация специалистов в области ракетной техники, атомных исследований и т.п. так велика, что от этого страдают другие отрасли науки.
  Изображенная нами картина вовсе не является предсказанием упадка цивилизации. Так может думать только тот, кто понимает Будущее лишь как увеличенное Настоящее, кто не видит иных путей прогресса, кроме ортоэволюционного, будучи убежден, что цивилизация может быть только такой, как наша: лавинообразно нараставшей в течение трехсот лет, или никакой. Точка, в которой кривая роста от стремительного взлета переходит к изгибу "насыщения", означает изменение динамической характеристики рассматриваемой системы, то есть науки. Наука не исчезнет: исчезнет лишь тот ее облик - облик, лишенный ограничений роста, - который нам знаком.
  Таким образом, "взрывная" фаза развития составляет только этап истории цивилизации. Единственный ли? Как выглядит "послевзрывная" цивилизация? Должна ли всесторонность стремлений Разума, которую мы считали его постоянной чертой, уступить место "пучку"направленных действий? Мы будем искать ответы на эти вопросы, но уже то, что было сказано, проливает особый свет на проблему звездного психозоя. Экспоненциальный рост может быть динамической закономерностью цивилизации на протяжении тысячелетий, но не миллионов лет. Такой рост по астрономической шкале длится мгновение, в течение которого начавшийся процесс познания приводит к кумулятивной цепной реакции. Цивилизацию, которая исчерпывает собственные людские ресурсы в этом "научном взрыве", можно сравнить со звездой, сжигающей свое вещество в одной вспышке, после чего она приходит в состояние изменившегося равновесия либо же становится ареной процессов, которые заставили умолкнуть, быть может, не одну космическую цивилизацию"
  Итак, разберем концепцию по порядку. Начнем с самого начала:
  "наука - это добывание информации"
  Представим себе следующую картину - в доисторические времена в пещере сидит мудрец протоЛем и пишет на скале мелом следующее: "охота - это добывание пищи", далее он задумывается и выводит: "о темпе ее развития довольно точно говорит количество добываемых трофеев. Оно возрастает экспоненциально. Каждые 15 лет число добытых мамонтов удваивается. Обычно экспоненциальный рост является переходным этапом в развитии и не длится долго. По крайней мере в Природе... Количество охотников также растет экспоненциально..."
  Ну и так далее - с конечным выводом о том, что цивилизация обречена на застой и деградацию.
  Как мы знаем подобный прогноз, который вполне был бы справедлив с точки зрения гипотетического протоЛема, и оправдался и не оправдался одновременно. Несмотря на достаточно суровые времена, связанные с экологическим кризисом, порожденным хищническим добыванием пищи, а возможно, что и благодаря этому кризису, человечество перешло на более высокую ступень развития и научилось выращивать пищу, отойдя от охоты. Всю свою историю человечество, выбираясь из подобных периодических кризисов, постоянно совершенствовалось в умениях эксплуатации старых и получения новых "источников жизни", так что достигло удивительнейших результатов, останавливаться на которых не намерено.
  Что дает нам приведенная параллель? Она показывает, что принцип экстраполяции при рассмотрении масштабных исторических процессов будущего практически никогда не дает успешного предсказания. Петров, говоря о проблемах предвидения будущего, приводит следующий постулат нелинейного прогнозирования:
  "ни одно настоящее не содержит полной информации о будущем, и будущее может быть показано только в терминах деятельности по реализации достижимых альтернатив"
  На смену уходящей тенденции приходит другая, предсказать и предвидеть которую человеку крайне сложно - если вообще возможно. Мы можем видеть какие-то аспекты будущего, но делать по ним далеко идущие выводы, - занятие сродни гаданию тех, кто всю жизнь прожил в пещере, о происходящем во внешнем мире по движениям теней на ее стенах.
  Однако, тем не менее, продолжим "гадание" вслед за Лемом. И вновь вернемся к исходному тезису:
  "наука - это добывание информации"
  Несколько лет назад я сформулировал свое отрицание этого лемовского утверждения следующим образом:
  Что здесь настораживает?
  В данной схеме не присутствует цель "сбора".
  Ни добывание пищи, ни добывание информации не могут являться самоцелью. Эти действия производятся для чего-то и для кого-то, обслуживают определенные общественные потребности. Если же мы будем исходить из лемовского определения, то его можно свести к такому окончательному продукту науки, как огромная библиотека в которой каталогизированы все знания мира. Но, как заметил А. Ф. Лосев: "Подлинное знание есть только такое, которое является также умением владеть и обязательно пользоваться предметом знания... Знание есть прежде всего умение". И ценность такой гипотетической сверхбиблиотеки будет определяться не количеством стеллажей и объемом помещений, а количеством тех читателей библиотеки, которые смогли применить полученные в ней знания для улучшения жизни общества.
  В качестве иллюстрации можно привести пример таких "наук", как алхимия и астрология. В них присутствует все, что вкладывает Лем в этот свой тезис - и алхимия и астрология активно собирали эмпирический материал, они имеют развитую литературу, в том числе и узкоспециальную, число их адептов росло (растет и в настоящее время в случае астрологии), но не имея реального применения в виде какого-то улучшения жизни людей, эти "науки" не могут считаться науками в подлинном смысле этого слова. Их ненаучность не в неправильности метода (многие науки начинали с "неправильных" посылок и сомнительных методов), но в их практической бесполезности и проистекающей из этого факта бессмысленности.
  Отсюда вывод - наука, переставшая приносить пользу обществу, замкнувшаяся сама в себе, ставшая самоцелью для себя, - перестает быть наукой. И это значит - наука нечто большее, чем простое добывание информации.
  Можно сделать вывод, что главным критерием научности является именно критерий замкнутости рассматриваемой науки на себя. (Если наука, не производя реальных благ, тем не менее является источником идей для других наук, которые эти блага приносят, то ни бессмысленной, ни бесполезной ее считать, конечно же, нельзя)
  Против этих моих давних тезисов на форуме "Антитезис" (http://anti-thesis.1gb.ru/forum/index.php) были выдвинуты следующие аргументы - если ты полагаешь, - написали мне, - что наука, которая не дает возможностей для приложения научного знания к решению конкретных человеческих задач, не может быть названа наукой, то как тогда быть с той же астрономией, которая тратит огромные деньги на изучение столь далеких объектов, что о каком-либо их использовании речи идти не может?
  Понятно, что помимо астрономии здесь могут быть названы многие другие науки, не дающие технологических приложений, позволяющих удовлетворять какие-либо конкретные человеческие потребности. И что действительно стремление науки к расширению поля изучаемых объектов происходит безотносительно к возможностям их применения и практического освоения.
  Замечу, что изначально Лем вел речь о "техноэволюции" и лишь затем свернул на науку "вообще". Между тем технология и наука - явления хоть и близкие, но вовсе не равнозначные. Более позднее мое мнение по этому поводу проистекало как раз из факта этой разницы между наукой и ее технологическими проявлениями. В то время, я изложил его так:
  Технологии вовсе не часть науки, скорее наоборот - там где наука достигла стадии технологического воплощения в металл, пластик, бетон и прочие всякие болты-гайки, там науки уже нет. Наука достигает в технологиях своего предела, отрицая самое себя. Вода научной реки схлынула, оставив на берегу очередной черный ящик, с которым обыватель будет играться, не зная, что с этого больше получит - добра или худа. Как писал один русский философ (правда, по иному поводу): "Наука есть чистая, живая струя! Запруди ее, она, правда, разольется, но скоро начнет цвесть и превратится в болото, заражающее воздух". Научную реку можно использовать, чтобы она крутила турбины и давала ток, чтобы она орошала поля крестьян и охлаждала двигатели, но использованная вода цветет и пованивает. Понятно, что совсем без пользы науки нет, но польза от науки и наука идут некими параллельными курсами. И польза от науки это скорее предлог - цветок, но не плод.
  Итак, перед нами два противоречащих друг другу суждения - наука должна быть применимой и наука, которая применена, это уже как бы и не наука. Как быть? Пойдем вглубь - обратимся к сути науки. Вот такое определение феномена науки дает Петров, на работу которого "История европейской культурной традиции и ее проблемы" я намерен в значительной степени опираться в дальнейших построениях, - наука это:
  "преобразователь универсальной непредсказуемости в частную предсказуемость всего, что обладает устойчивой частотной характеристикой"
  Такое определение, помимо всего прочего, снимает модное противопоставление номотетизма и идеографизма. Да, мир явлений непредсказуем, - следует из приведенного выше утверждения Петрова, но одной лишь этой констатации мало, от нее разве что впору опустить руки и удариться в наркотический угар мистицизма, - из хаоса мира явлений можно выделять с помощью науки закономерности и использовать их. Да, эти закономерности всегда имеют лишь частный характер, и наука не может претендовать на какую-либо абсолютность вроде той, на которую претендуют мистические и религиозные учения, но этого оказывается достаточно для формирования с помощью науки как разнообразных технологических приложений, так и ясности частных событий мира явлений. Наука не может объяснить всего и сразу, но она способна давать ответы на ясно и четко поставленные вопросы. Мы пришли к разнице между мистическими и религиозными учениями с одной стороны и наукой с другой. Приведенная мною в примере астрология имеет ряд внешних признаков, по которым ее можно было бы определить как науку, но она претендует на всезнание, на полную, целостную, законченную и незыблемую картину мира. А это приговор для науки.
  Согласно Потебне:
   "Наука раздробляет мир, чтобы сызнова сложить его в стройную систему понятий; но эта цель удаляется по мере приближения к ней, система рушится от всякого не вошедшего в нее факта, а число фактов не может быть исчерпано"
  Наука действительно не целостна, хотя и вовсе не потому что из полученных осколков желает сложить реальность заново и это по каким-то причинам не удается, а скорее потому, что восстановление целостности оказывается ненужным. Наука - не нечто единое, это набор разных инструментов, способных действовать каждый лишь в своей ограниченной сфере. И эта ограниченность наук обеспечивает ее универсальность. Прекрасные с виду "теории всего" подобно перевязи Портоса красивы лишь на вид. Как говорил Лао-цзы - "люди стремятся получить прекрасное, но получают безобразное".
  Религия - это красивый скипетр мага. Наука - набор инструментов. Но молотки, пилы, плоскогубцы и прочее из обычного инструментального набора оказываются в реальных ситуациях гораздо полезнее позлащенного скипетра, которым в действительности сделать полезного ничего нельзя.
  В этом плане, возвращаясь к нашему противоречию, констатируем следующее - наука может иметь приложения, а может не иметь, это зависит лишь от вопроса перед нею поставленного. Но в обоих случаях наука остается наукой. Характер и отличия науки от псевдонауки, декорированной под науку заключаются в том, что наука всегда специализирована и не претендует на "теорию всего". Можно противопоставить этому моему тезису попытку создания так называемого научного мировоззрения, которое пыталось все объяснить с научной точки зрения. Но была ли такая попытка в строгом смысле слова научной? Имела ли она отношение к наукам?
  Бибихин сказал: "Наука никаким способом не может сделать, чтобы ее отрицания не были сравнениями" ,полагая в этом ущербность науки по сравнению с мифологией и поэзией. Но зачем это науке? Да, наука носит характер отрицания - сравнения. Она отграничивает явления жизни друг от друга, рассматривая их в лишь тех или иных конкретных ракурсах и отношениях. Она принципиально не способна рассмотреть явления в целом. Но в этом ее преимущество, а не недостаток. Да молотком, в отличии от магического скипетра, нельзя делать ничего, кроме того, для чего молоток предназначен. Да, лопатой можно лишь копать, а в микроскоп только смотреть. Но значит ли это, что мы должны отказаться от всех этих инструментов лишь в силу их "ограниченных возможностей"? Ведь возможности инструментов являются именно функциями их ограниченности. Такова реальность. Молоток имеет свою реальность, свою функцию, лопата имеет свою реальность, свою функцию. Математика - свою, физика - свою. Их сила - именно в их специализации, в ограниченности круга проблем, за решение которых можно браться с их помощью. Чем сложнее проблема, тем более специализированный инструмент (набор инструментов) мы выберем для ее решения. И с этой точки зрения инструменты, пригодные для решения всех и всяческих проблем без разбору, - "теории всего" не имеют ценности в силу своей неспециализированности, неопределенности, размытости, туманности. Туман покрывает все, но ничего не способен изменить. Словесный туман религии и мистики способен успокаивать слабых, давать покой уходящим, утешать больных, усмирять ограниченных, в этом плане он имеет право на существование. Но пытаться противопоставить его науке - бессмысленно.
  Библия или ящик инструментов? Что выберут потерпевшие кораблекрушение? От этого зависит всего лишь то, выживут ли они.
  Коран или огнетушитель? Что выберут оказавшиеся в горящем доме? От этого зависит всего лишь то, выживут ли они.
  Буддийские свитки или пища? Что выберут умирающие с голоду? От этого зависит всего лишь то, выживут ли они.
  Такое решение задачи нахождения критерия научности - ненаучности я предлагаю в настоящий момент.
  Но закончим с этим затянувшимся отступлением и вернемся к Лему, в очередной раз повторив его фразу: "наука - это добывание информации". Наука это не просто абы какое добывание абы какой информации непонятно для каких целей. Наука это вопрошание и получение ответов. Или даже не просто вопрошание, а искусство вопрошания и получения ответов.
  Следующий тезис Лема о науке:
  "о темпе ее развития довольно точно говорит количество выпускаемых специальных журналов. Начиная с XVII века оно возрастает экспоненциально. Каждые 15 лет число научных журналов удваивается. Обычно экспоненциальный рост является переходным этапом в развитии и не длится долго. По крайней мере в Природе. Экспоненциально растет зародыш или колония бактерий на питательной среде - но только короткое время. Можно рассчитать, как быстро колония бактерий "переварила" бы всю массу Земли"
  В принципе, можно свести этот тезис Лема о науке к положению человека в природной среде вообще. Мощь человечества растет экспоненциально (в том числе и индивидуальные возможности отдельного человека). Растет его физическая и энергетическая мощь (с ростом уровня техники), его интеллектуальная мощь (с учетом появления все новых методик, знаний и умений) и т.п. Эти процессы взаимосвязаны и взаимообусловлены. Выделяя из них науку, стоит задуматься о том, как будут вести себя все остальные аспекты человеческой деятельности. Если наука зашла в тупик, то будет ли при этом расти, к примеру, энергетика человечества, равно как и прочие его возможности? Таким образом, ставя вопрос о науке, Лем ставит вопрос о будущем человечества в целом, и его положения о науке в принципе можно навести и на все прочие аспекты жизнедеятельности человечества:
  - человечеству не хватит землекопов, чтобы выкопать нужное ему количество ям (объемы которых растут экспоненциально);
  - человечеству не хватит учителей, поскольку количество знаний, которые надо впихнуть в головы подрастающих детей, постоянно растет (экспоненциально);
  - человечеству не хватит электриков, электромонтеров и энергетиков, поскольку объемы потребления энергии также растут (экспоненциально);
  - человечеству не хватит бухгалтеров, юристов и детей юристов, поскольку межчеловеческие отношения становятся все запутаннее (экспоненциально);
  - и так далее. Список можно продолжать очень долго.
  Но безвыходных положений для человеческого разума нет - к примеру, проблема недостатка землекопов успешно решается путем механизации их труда. Прочие проблемы, выглядящие непреодолимыми для "лобовой атаки", также оказываются преодолимы - при переходе на качественно более высокий уровень работы с проблемой.
  Выделив в качестве критерия мощи науки количество научных журналов, мы должны осознавать ограниченность этого критерия - ведь если принять его безусловно и всерьез, то отсутствие научных журналов будет означать и полное отсутствие науки. Тогда не имеющими науки получаются не только древние общества, но в этот ряд ненаучных сообществ попадают заодно и наши потомки в том случае, если они будут обмениваться информацией не с помощью журнальных публикаций, а, скажем, посредством чего-нибудь вроде интернет - конференций.
  Из этого ясно, что каждой ступени развития науки соответствуют свои средства внутреннего обращения информации (впрочем, также различаются и прочие критерии). В этой связи попытка сравнивать науку на различных этапах ее развития, пользуясь мерками одного из этапов, приведет к парадоксальному выводу о "конце науки", как это и произошло в рассуждениях Лема.
  В принципе это ответ на Лемовские апории вообще - мы не можем судить ни науку будущего, ни науку прошлого, пользуясь как мерилом критериями современной стадии развития науки.
  Интересна оговорка: "по крайней мере в Природе". Степень подчиненности человека природным законам определяется слабостью его собственных, человеческих "законов". Об этом будет сказано далее, тем более, что этот аспект затрагивается следующим абзацем:
  "В действительности среда быстро ограничивает такой тип роста, в результате чего он переходит в линейный или приостанавливается"
  Если принять логику этого рассуждения, то эволюция должна была завершиться на первых бактериях, которые после периода бурного ("экспоненциального") роста перешли бы в равновесное состояние. Однако то, что читатель читает данный текст, говорит об обратном (впрочем, обратное свидетельство дает, конечно же, не чтение, а сам факт существования читателя). Эволюция не удовлетворяется равновесными состояниями. Не удовлетворяется ими и человек, который с незапамятных времен, не смирившись с ездой на подножке эволюции, оседлал ее. "Коней на переправе не меняют"...
  "Развитие науки, характеризуемое возрастанием числа научных публикаций, является единственным известным нам процессом, который в течение трехсот лет не изменяет своего поразительного темпа. Закон экспоненциального возрастания говорит, что данное множество растет тем быстрее, чем оно многочисленнее. Действие этого закона в науке приводит к тому, что каждое открытие порождает целую серию новых открытий, причем число таких "рождений" точно пропорционально размерам "популяции открытий" в данное время. Сейчас выпускается около 100000 научных журналов. Если темп прироста не изменится, в 2000 году их будет выходить м_и_л_л_и_о_н"
  Этот парадокс Лема, как и все прочие его апории по поводу ограниченности роста знания свидетельствуют не столько о кризисе рассматриваемого явления (в данном случае - науки), сколько о кризисе понимания его сути. Наука действительно существует на грани возможностей человечества (в основном это касается теперешних социальных возможностей). Это достаточно молодой феномен (в современном ее виде), и этот молодой росток вполне может не пережить очередных заморозков. Однако говорить, что в возможной гибели науки будут виноваты ее внутренние болезни - неверно. Если науку что-то погубит, то это будет внешнее воздействие. Наука здорова и бодра (хотя и не лишена определенных недостатков, о которых будет сказано далее).
  Как я уже говорил выше, предсказание будущего путем экстраполяции современных тенденций дело неблагодарное. Можно предположить, к примеру, что количество научных журналов через некоторое время упадет до нуля, а ученые, скажем, будут общаться и делиться информацией с помощью более мобильных по сравнению с журналами, интернет - конференций. На данном примере (а это лишь одна из возможностей), мы видим, что количество может перерасти в новое качество, которое будет иметь гораздо более высокую эффективность.
  Впрочем, дело не в этом, а в том какова функция журналов. Дейнтон пишет:
  "Я считаю, что ответ на оба вопроса следует искать в огромном росте научной деятельности за последние 150 лет - в том росте, который, как нам часто об этом напоминают, совершается по экспоненте с периодом удвоения в развитых странах примерно в 15 лет. В 1831 г. отдельный индивид имел еще возможность держать в голове и понимать все известные математические теоремы и процедуры, все известные принципы физики ихимии, принципы классификации животного и растительного царств, знать все о коре земли и о законах астрономии. Для того времени было истиной, что каждый, кто был готов попытаться и кто имел средства, мог подготовить себя внести свой вклад в рост знания и обсуждать ценность вкладов в любую часть науки"
  Для той протонауки журналы еще не были необходимы, а нужен был один журнал обо всем и для всех. Согласно с воззрениями Петрова, научный журнал - это своеобразный командный пункт, то знамя, вокруг которого формируется научный "терминал", т.е. некое научное сообщество обладающее своей парадигмой и своим инструментальным научным набором. Научных журналов столько. Сколько есть живых, действующих научных парадигм. Это те научные шахты в которых происходит добыча научного знания. Парадигма является достоянием группы определенного размера. Пусть будет больше парадигм хороших и разных, но, к сожалению, описанный Лемом рост прекратился уже где-то в его годы. Чтобы получить миллион журналов нам надо иметь научное сообщество размером в миллион умноженный на минимальное количество ученых, способных составить группу с собственной парадигмой (здесь возможны определенные вариации вроде потребности местных национальных сообществ иметь свой журнал в рамках общей межнациональной парадигмы, но здесь все же можно вести речь о собственной подпарадигме). Даже если мы примем эту цифру в, скажем 500 человек, для миллиона журналов нам потребуется полмиллиарда ученых, чего на деле нет ,и в ближайшее время не будет. Учитывая, что даже развитые страны тратят на науку порядка 3% бюджета, говорить о безудержном росте науки и числа ученых - нет смысла. Количество журналов и ученых безудержно расти в нашем современном обществе не может. Тревога Лема не имеет оснований (хотя непонятно чего тревожиться - рост бульварной литературы, к примеру, способен вызывать большую тревогу, писательницы дамских детективов истребят лес раньше, чем ученые доберутся до пугающего Лема миллиона.
  Впрочем, ученые могли бы - им есть о чем говорить. Но никак не пойму чего в этом можно найти плохого?
  "Количество ученых также растет экспоненциально. Рассчитано, что если бы даже все университеты и институты США начали с данного момента выпускать только физиков, то к концу следующего столетия не хватило бы людей (не абитуриентов, а людей вообще, включая детей, стариков и женщин). Таким образом, если нынешний темп научного роста сохранится, то через какие-нибудь 50 лет каждый житель Земли будет ученым. Это "абсолютный потолок", который, очевидно, невозможно превысить, потому что в противном случае один и тот же человек должен будет совмещать в себе нескольких ученых сразу"
  По мнению Лема возможности науки можно увеличивать лишь путем экстенсивного наращивания количества ее бойцов. Этот вывод внешне логичен, но путь, который предлагает Лем, неэффективен (хотя в определенной степени и он должен быть задействован в том числе в определенном виде в рамках общей интеллектуализации общества). Мощь науки может не только экстенсивно прирастать количеством "солдат науки", но и мощью ее "культурных героев", а также качеством генералов и маршалов. Ведь, подобно тому, как войны выигрываются не только массой рядовых солдат, так и научные прорывы обеспечиваются гениальными одиночками, идущими против мэйнстрима, и уровнем организации научной работы, совершенствованием методов, усилением технической и социальной базы, и многим другим. И кому как не нам, в чьей исторической памяти навсегда отпечатался образ ученых отправляемых на сельхозработы в силу отсутствия от них иной отдачи, не понимать того, что валом высоты науки не берутся. Здесь количество ученых вторично - первично их качество. Как показывает историческая практика - для того чтобы лишить научные школы перспективы, достаточно удалить немногих ведущих ученых. После этого их можно накачивать новыми кадрами до бесконечности. При этом ожидания результатов будут сродни тем ожиданиям знаменитого "виртуального эксперимента" с обезьянами, пишущими "Войну и мир". (В принципе власть так обычно и поступает - обезглавливает науку, потому что боится ее, и экстенсивно накачивает, ожидая, что серые научные середнячки дружно навалившись, что-нибудь да изобретут в порыве верноподданических чувств)
  Впрочем, можно рассмотреть проблему и с другой стороны - любому скачку интенсивности предшествует фаза экстенсивного роста. В начале прошлого века тогдашние предсказатели утверждали, что, при сохранении существовавших тенденций, Лондон в достаточно скором времени окажется завален горами лошадиного навоза - вследствие увеличения перевозок. До определенного уровня все шло в сторону сбывания этого предсказания - количество кебов росло, но потом появились автомобили. К чему этот пример? К тому, что наука, согласно закону диалектики о переходе количества в качество, не может миновать стадию экстенсивного расширения, которая по идее должна смениться переходом на следующую, более эффективную стадию.
  Вернемся к началу предыдущего лемовского тезиса:
  "Поскольку теория постоянно опережает то знание, которое уже реализовано промышленностью"
  Спорное утверждение. В упрощенном виде (вспомним Куна) может рассматриваться такой механизм, при котором практика является поставщиком фактов, противоречащих научным теориям. Из этих противоречий, по мере их накопления со временем, рождаются научные прорывы. Таким образом, далеко оторваться от практики теория может лишь одновременно отрываясь и от реальности.
  Оттого что взгляд идущего человека опережает его, вовсе не следует, что со временем он обогнет земной шар и человек увидит свой затылок.
  "Когда будет достигнуто "научное насыщение" в масштабе планеты, число явлений, требующих изучения, но из-за недостатка людей заброшенных исследователями, будет возрастать. Развитие теории не прекратится, но будет заторможено. Как можно представить себе дальнейшую судьбу цивилизации, наука которой исчерпала все людские ресурсы, но продолжает в них нуждаться?
  В глобальном масштабе прирост технологии составляет ныне около 6% в год. При этом потребности значительной части человечества не удовлетворяются. Замедление технологического роста из-за ограничения темпа развития науки означало бы - при сохраняющемся росте народонаселения - не застой, а начало регресса.
  Ученые, из работ которых я извлек фрагменты нарисованной перспективы, смотрят на будущее с беспокойством. Ибо они предвидят положение, когда нужно будет решать, какие исследования требуется продолжить, а какие необходимо прекратить. Вопрос о том, кто д_о_л_ж_е_н это решать - сами ученые или политики, - вопрос наверняка существенный, отходит на второй план по сравнению с тем, что независимо от того, кто б_у_д_е_т решать, решение может оказаться ошибочным. Вся история науки показывает, что великие технологические скачки начинаются с открытий, сделанных в ходе "чистых" исследований, которые не имели в виду никаких практических целей. Обратный же процесс - появление новой теории из недр уже используемой технологии - представляет собой явление редкое до исключительности. Со времен промышленной революции нам сопутствует исторически проверенная невозможность предвидения того, из каких именно теоретических исканий возникает нечто ценное для технологии. Допустим, что какая-то лотерея выпускает миллион билетов, тысяча из которых - выигрышные. Если все билеты будут распроданы, общество, которое их приобрело, наверняка получит все выигрыши. Если, однако, это общество выкупит только половину билетов, может оказаться, что выигрыш не падет ни на один из них. Подобной "лотереей" сегодня является наука. Человечество "ставит" на все "билеты" по ученому. Выигрыши означают новые ценные для цивилизации, для технологии открытия"
  Утверждение: "Вся история науки показывает, что великие технологические скачки начинаются с открытий, сделанных в ходе "чистых" исследований, которые не имели в виду никаких практических целей" выглядит, на мой взгляд, несколько странно. Более верно было бы сказать, что достижения плохо коррелируют с начальными целями, но сказать, что все движения в области науки были изначально бесцельны, это все же, пожалуй, чересчур.
  Цель у науки всегда была и есть. Власть не стала бы терпеть ее, если бы не имела в ней нужды. Делягин, к примеру, формулирует это следующим образом:
  "только первичный страх смерти побуждает рыночные общества к столь нерыночным действиям, как финансирование исследований с неизвестным результатом"
  Если бы не дамоклов меч войны, наука давно была бы списана в архив.
  Из приведенного выше тезиса Лемма можно было бы сделать вывод, будто сейчас наука "гармонично развита", однако такого не было никогда. Наука никогда не росла во все стороны, как это представляется Лемом. Рост науки всегда был направленным.
  Петров по этому поводу пишет так:
  "Трансцензус на переднем крае исследований носит характер избирательного затаскивания реалий окружения в мир знака для их изучения.
  Прежде всего поиск и избирательный отлов непознанных реалий окружения для их перевода в мир открытий, для их опредмечивания и изучения совершается в умозрении и лишь на этапе экспериментирования выловленные реалии вместе с их непосредственным окружением затаскиваются в исследовательские лаборатории, чтобы наблюдать их поведение в контролируемых условиях, а сами эти исследовательские лаборатории возникают по типичной приложенческой схеме трансцензуса-перехода знаковых реалий из мира знака в окружение, то есть представляют из себя обычные единичные реалии, обладающие отметками пространства и времени и хранящие где-то на стеллажах свою техническую документацию как обоснование своего права на существование.
  Далее, исследователь совершает трансцензус-переход не на переднем крае науки вообще как глобального феномена, а на том узком его участке, на котором локализован терминал исследователя, а принадлежность исследователя к этому терминалу науки предполагает, что еще в студенческие и аспирантские годы он получил в личное владение вполне определенную умозрительную снасть и навыки ее использования в ситуациях трансцендентального выхода в мир непознанного и избирательного отлова интересующих его терминал реалий окружения. Снасть эта - парадигма, "штатное имущество" любого терминала и своя, отличная для всех других, для каждого терминала"
  Зла в этом факте нет, поскольку он присутствует изначально. Если прибегнуть к лемовскому сравнению - общество никогда не покупало всех лотерейных билетов, оно всегда действовало "наудачу". Точнее, оно действовало сообразно со своими интересами, поскольку не "добывало информацию", как таковую и ради нее самой, а пыталось найти решения тех проблем, которые стояли перед ним на тот момент особенно остро, будь то победа в войне, доказательство правильности пути или отодвигание границ немощи и смерти.
  "Изображенная нами картина вовсе не является предсказанием упадка цивилизации. Так может думать только тот, кто понимает Будущее лишь как увеличенное Настоящее, кто не видит иных путей прогресса, кроме ортоэволюционного, будучи убежден, что цивилизация может быть только такой, как наша: лавинообразно нараставшей в течение трехсот лет, или никакой. Точка, в которой кривая роста от стремительного взлета переходит к изгибу "насыщения", означает изменение динамической характеристики рассматриваемой системы, то есть науки. Наука не исчезнет: исчезнет лишь тот ее облик - облик, лишенный ограничений роста, - который нам знаком.
  Таким образом, "взрывная" фаза развития составляет только этап истории цивилизации. Единственный ли? Как выглядит "послевзрывная" цивилизация? Должна ли всесторонность стремлений Разума, которую мы считали его постоянной чертой, уступить место "пучку" направленных действий? Мы будем искать ответы на эти вопросы, но уже то, что было сказано, проливает особый свет на проблему звездного психозоя. Экспоненциальный рост может быть динамической закономерностью цивилизации на протяжении тысячелетий, но не миллионов лет. Такой рост по астрономической шкале длится мгновение, в течение которого начавшийся процесс познания приводит к кумулятивной цепной реакции. Цивилизацию, которая исчерпывает собственные людские ресурсы в этом "научном взрыве", можно сравнить со звездой, сжигающей свое вещество в одной вспышке, после чего она приходит в состояние изменившегося равновесия либо же становится ареной процессов, которые заставили умолкнуть, быть может, не одну космическую цивилизацию"
  Из этого абзаца может быть вынесено впечатление, что Лем предлагает человечеству войти в ряд обычных природных явлений, подобно достигшей гармоничного равновесия с Природой колонии бактерий. Ситуация однако в том, что человек не подчиняется в полной мере законам Природы, постоянно пытаясь противостоять им и постоянно отвоевывая себе у законов Природы все новое жизненное пространство.
  "Лавинообразность" относительна. С точки зрения того ученого, что, наблюдает процесс размножения колонии бактерий, этот процесс будет лавинообразным, а с точки зрения ученого, изучающего эволюцию, скорость, с которой бактерии эволюционируют во что-то иное, оказывается в наивысшей степени медленной и вид колонии будет с его точки зрения неизменным (лишь слегка пульсирующим).
  В следующей главе Лем подводит итог:
  "Это и есть ситуация "мегабитовой бомбы", или, если угодно, "информационного барьера". Наука не может перейти этот барьер, не может справиться с обрушивающейся на нее лавиной информации"
  А вот как концепция была сформулирована одним из ее последователей:
  "Рост количества добытой информации превышает все мыслимые возможности по ее обработке"
  Это псевдопроблема. Подобные ощущения испытывает студент, получая гору учебников в начале учебного года. "Это выучить невозможно!" - вполне оправданная его реакция. Однако те объемы информации, которые действительно невозможно выучить в плане "вызубрить" (т.е. выучить механически) можно понять (т.е. выучить структурировано) и, если при первом способе изучения - информация сваливается в голову зубрилы в виде бесполезного информационного хлама, который будет только мешать в жизни, то во втором понятые принципы займут гораздо меньше места. Аналогия - чердак, куда сбрасывают старые книги и журналы, и современная библиотека с каталогом (или еще более современно - компьютер с большим объемом памяти).
  Мнение о переизбыточности информации относительно со способностями по ее обработке это вполне обычный испуг студента перед горой учебников, которые надо изучить, и, несмотря на то, что эта задача очевидно является невозможной, студент ее выполняет (либо не выполняет и перестает быть студентом, отправляясь на строительство дач для генералов).
  У людей такая судьба - всю жизнь приходится учиться, всю жизнь строить и перестраивать себя, делать невозможное. Студент, изучивший науки из напугавших его учебников, остается студентом, в отличии от своего сдавшегося коллеги, который отправляется в армию. При этом студент не знающий, к примеру, физхимию и студент, ее знающий, - это разные люди (то же можно сказать и о любом значимом предмете). А на следующий год его ждет подобный же "переход через Рубикон". И когда он заканчивает свое обучение, это вовсе не значит, что он может расслабиться и закостенеть. Человеку всю жизнь приходится меняться и всю жизнь приходится учиться. В этом трудность, но в этом и преимущество.
  Любой ученый предпочтет тонуть в море информации, чем оказаться лишенным ее, да и не только ученый.
  По поводу идеи избыточности информации по отношению к возможностям по ее переработке приведу две цитаты из Кондорсе:
  "Но так как, по мере того как факты умножаются, человек научается классифицировать их; сводить их к более общим фактам; так как инструменты и методы, служащие для наблюдения и для их верного измерения, приобретают в то же время все большую точность; так как, по мере того как узнается все большее число отношений между большим количеством предметов, достигается возможность сводить эти отношения к более распространенным и заключать их в выражения более простые, представлять их в формах, позволяющих, даже обладая той же умственной силой и употребляя ту же интенсивность внимания, обнять гораздо большее количество таковых; так как, по мере того, как ум возвышается к более сложным сочетаниям, более простые формулы скоро делают их для него легкими, истины, открытие которых стоило много усилий, которые сначала были доступны пониманию только людей, способных к глубоким размышлениям, вскоре затем развиваются и доказываются методами, которые может усвоить обыкновенный ум. Но если методы, которые приводят к новым сочетаниям исчерпаны, если их применения к еще не разрешенным вопросам требуют трудов, превосходящих или время, или силы ученых, то скоро методы более общие, средства более простые открывают новое поле гению. Пусть сила и реальный объем человеческих умов останутся теми же; но инструменты, которыми они могут пользоваться будут умножаться и совершенствоваться; но язык, укрепляющий и определяющий идеи, сможет приобрести большую точность, большую общность; но, вместо того как в механике нельзя увеличивать силу, не уменьшая скорости, эти методы, которыми будет руководствоваться гений в открытии новых истин, равным образом, добавят энергии и к его силе и к быстроте его операций"
  и:
   "Прогресс наук обеспечивает прогресс промышленности, который сам затем ускоряет научные успехи; и это взаимное влияние, действие которого беспрестанно возобновляется, должно быть причислено к наиболее деятельным, наиболее могущественным причинам совершенствования человеческого рода. В настоящее время молодой человек, по окончании школы, знает из математики более того, что Ньютон приобрел путем глубокого изучения, или открыл своим гением; он умеет владеть орудием исчисления с легкостью тогда неизвестной. Это самое наблюдение может, однако с некоторым неравенством, применяться ко всем наукам. По мере того, как каждая из них будет увеличиваться в объеме, будут равным образом усовершенствоваться средства представлять по возможности более сокращенно доказательства многочисленных истин и облегчать понимание последних. Таким образом, не взирая на новые успехи наук, не только люди равно одаренные окажутся в одинаковые эпохи их жизни на уровне современного им состояния знаний, но для каждого поколения неизбежно возрастет та сумма знаний, которую можно приобрести в один и тот же промежуток времени, с одной и той же умственной силой, при одном и том же внимании; и элементарная часть каждой науки, то, чего все люди могут достигнуть, став все более обширной, обнимет более полно все, что может быть необходимо знать каждому для руководства в своей обыденной жизни, для того чтобы пользоваться своим разумом с полной независимостью"
  Научные средства позволяют "утрамбовывать" в формализованный вид сколь угодно большие объемы информации и этим снимают, никогда серьезно и не стоявшую, впрочем, проблему лемовской "мегабитовой бомбы".
  Важнейшей проблемой науки является не ее якобы ограниченная емкость, а слабость философского стержня науки - философия оказалась на данный момент неспособна организовать науку, обеспечить ее единство и своевременно разрешать проблемы ее развития.
  В одной из первых приведенных мной цитат Лем пишет: "у лавинообразного темпа познания есть свой потолок", но является ли в действительности современный темп познания "лавинообразным"? Не покажется ли через некоторое время такая оценка смешной в той же мере, в какой нам сейчас кажутся забавными определения 19 века как "безумного"?
  Правомерно ли полагать современное состояние науки "вспышкой", "экспоненциальным развитием"? Наука слишком молода - в своем современном виде (не считая периода становления) она существует всего несколько поколений и то находится в постоянном кризисе - Щедровицкий, к примеру, полагает, что философия, которая должны была бы возглавить развитие науки, находится в кризисе с начала 19 века. Приняв это его положение, мы оказываемся перед пониманием того факта, что все это время наука существует в образе "всадника без головы", несущегося диким галопом, не разбирая дороги.
  Вообще, если уподобить науку человеку, то мы получили бы в результате этого сравнения бодрое, здоровое, любопытное существо, которое при всем при этом обладало бы лишь одним небольшим недостатком - умственной неполноценностью. Мы приходим к парадоксальной картине - к безумию разума, возникшему из-за того, что наука оказалась до настоящего времени неспособна организовать сама себя.
  В принципе, если подходить к делу формально и по всем правилам, то окажется, что мы вообще не способны судить о науке, поскольку предмета суждения еще попросту нет - наука находится в процессе становления. Говорить о росте объекта, который еще не установился - бессмысленно, в этом случае правомерно говорить именно о рождении. Впрочем, когда наука наконец-то обретет свой стержень и "установится" в своем истинном состоянии, вполне может оказаться так, что то, что Лем называет "экспоненциальным ростом науки" и полагает временным процессом, является ее неотъемлемым качеством, подобно тому, как постоянное развитие является неотъемлемым качеством общечеловеческого разума.
  Соглашусь со следующим утверждением Лема:
  "мы окажемся перед "информационным барьером", который затормозит рост науки, если не совершим в умственной сфере такой же переворот, какой совершили в сфере физического труда за последние два столетия"
  Мы действительно можем оказаться перед информационным барьером, "если не совершим в умственной сфере такой же переворот, какой совершили в сфере физического труда за последние два столетия". Вопрос только в том, что если мы его не совершим, этот переворот, то вряд ли вышеупомянутую "сферу" можно будет с полным правом считать "умственной". (В случае, если "информационный барьер", окажется человечеству не по зубам, современный расцвет науки может быть отнесен к разряду временного просветления сознания умственно неполноценного человечества)
  Возвращаясь к тезису, помещенному в эпиграф:
  "Нам предстоит рассмотреть вопрос, является ли разумная деятельность, проявляющаяся в техноэволюции, устойчивым динамическим процессом, который сколь угодно долго сохраняет стремление к неограниченному росту, либо же она изменяется до такой степени, что утрачивает всякое сходство со своей начальной формой", предположу, что сбудутся обе части предсказания, которые у Лема выступают противоречащими друг другу - одновременно с сохранением тенденции к неограниченному росту, наука изменится, утратив свою начальную форму. Впрочем, она и в настоящем своем виде имеет форму отличную от "начальной". Современная наука совершенно не похожа ни на египетскую геометрию, ни на арабскую алхимию, ни на средневековую схоластику. Какова будут ее дальнейшая форма - трудно предсказать, ясно одно - наука будет жить. И пока у человечества будет такое явление, как наука, человек будет иметь право именоваться "человеком разумным".
  
  
  Современное состояние сферы научного образования и ее возможные перспективы
  
  "Философский пароход, в начале прошлого века уплывший из страны, необходимо все-таки вернуть"
  Д. Фомин
  
  Лем вел речь о необходимости интенсификации науки, как условии ее развития. Рассмотрим в этой связи, в данной главе в высшей степени интересную, на мой взгляд, статью Дмитрия Фомина "Высшая школа: поиск растраченного смысла".
  Начинает Фомин, формулируя значимость науки и образования:
  "успех любого государства предопределен успешностью его высшего образования.
  Наиболее характерен в этом отношении сравнительный пример стран Европы и Азии. До ХVI века по показателям душевого дохода, урожайности, уровня урбанизации, продолжительности жизни, грамотности населения государства Европы уступали таким странам, как Китай и Индия. Тем не менее экономическое и социальное отставание было преодолено в относительно короткий исторический срок, и причины этого превосходства связаны с интеллектуальной сферой"
  Автор упоминает, что у нашего народа имеется собственный опыт интеллектуального "рывка":
  "В той же мере отечественный исторический опыт свидетельствует о необходимости прямого государственного вмешательства в дела высшей школы и определения образования в качестве главного общественного приоритета и двигателя прогресса. На примере СССР хорошо видно, как страна, лежащая в руинах после войн и революций, сосредоточив свои наиболее ценные ресурсы на образовании и науке, за короткий срок смогла совершить скачок из аграрного общества в индустриальное, создать современную промышленность и ВПК. Впечатляющие послевоенные успехи СССР в области восстановления народного хозяйства, создании ядерного паритета, космоса и др. были бы невозможны без развития высшей школы"
  Начав с заявления о безусловной значимости интеллектуальной сферы, Фомин переходит к атаке на "священную корову" образования, ставя вопрос ребром. Последуем за ходом его рассуждений:
  "В 1990 году в России окончили полную среднюю школу 1035 тысяч учащихся, а поступили в вузы 584 тысячи человек. То есть число первокурсников составило 56 % от выпускников школ. Переломным стал 2001 год. Не случайно он оказался самым успешным для вузовской системы, после которого отчетливо наметился ее регресс: полную среднюю школу тогда окончили 1473 тысячи учащихся, в вузы приняты 1462 тысячи. То есть численность выпускников полной средней школы практически совпала с таковой поступивших в университеты" за счет разных ухищрений вроде "активного продвижения на рынок услуг по получению второго высшего образования" число студентов было доведено до 1658 тысяч человек, а число выпускников школ составило 1366 тысяч... практически высшим образованием не охвачены только социально неблагополучные слои населения. Но здесь больших возможностей для вузовской системы нет - эта часть населения слишком маргинализована для высшего образования и, что значительно важнее, не является платёжеспособной"
  Он выявляет главную проблему образования:
  "Проблема высшей школы в том, что ее развитие вступает во все большее противоречие с потребностями экономики и общества. Поставленная на поток платная система набора студентов сделала вузы коммерческими организациями, сферу образования - рынком платных услуг, получение прибыли - целевой функцией. Но государству, бизнесу и обществу нужны не высокодоходный сектор экономики, налоговые отчисления и места занятости, а квалифицированные специалисты"
  Подкрепляя свои слова данными рейтингов, автор делает неутешительный вывод:
  "вся наша вузовская система - по мировым или старым советским меркам, уже давно второсортная и третьеразрядная"
  Автор ведет речь о том, что "неспособность вузов воспроизводить квалифицированные человеческие ресурсы, необходимые для нормального существования экономики и общества" ведет к "гуманитарно-кадровой катастрофе":
  "система образования, на входе в которую студенты не знают дроби, а на выходе - забывают алфавит, не в состоянии удовлетворять потребностям экономики. "Квалифицированных кадров осталось на 3 - 5 лет" - таков прогноз аналитиков "Эксперта", сделанный весной 2007 года"
  Фомин делает следующий беспощадный выпад:
  "В нашей стране принято считать, что образование населения является безусловной добродетелью. Это воззрение корнями уходит в далекое прошлое - в эпоху Просвещения. Еще в советское время массовое образование рассматривалось как необходимый элемент форсированного развития экономики и залог успеха в военном противостоянии миру капитализма. Наше время продолжает эти традиции и характеризуется немыслимой ранее степенью вовлеченности молодежи в сферу высшего образования. Но, как и всякая большая идея, представления просветителей прошли традиционный цикл от высокой духовной утопии до карикатурной коммерческой пошлости. Эволюционируя от идеализма через утилитаризм до меркантилизма, идея теряла прогрессивное значение и становилась все более и более реакционной.
  Вред высшего образования начинается с того, что от активной трудовой деятельности из реальных секторов экономики отвлекается значительное число работников. Точный подсчет потерь, связанных с трансформацией потенциальных работников в студенты и преподаватели, невозможен; ограничимся приблизительной оценкой. В 2006/2007 учебном году численность студентов всех форм обучения в высших учебных заведениях всех форм собственности составила 7310 тысяч человек. Какова современная оптимальная численность студентов?
  Во-первых, она не может превышать позднесоветские показатели. Экономика и общественная жизнь с 1990 года значительно упростились; разрушен, сокращен или примитизирован ряд отраслей и сфер деятельности, формирующих спрос на высококвалифицированных специалистов, - наука, образование, высокотехнологичные отрасли промышленности. Для сравнения возьмем 1989/1990 учебный год, в котором тот же показатель был равен 2861 тысяче человек.
  Во-вторых, избыток специалистов с высшим образованием был заметен и в советское время. Многие выпускники вузов не находили или не искали себя в сфере, соответствующей полученному профессиональному образованию. По этим крайне приближенным соображениям современную рациональную численность студентов всех форм обучения целесообразно установить на уровне 1,5 миллиона человек. То есть необходимо сократить число студентов чуть менее чем в 5 раз, или на 5,8 миллиона. То же касается и преподавателей. В советское время на 100 студентов приходилось 7,5 преподавателя, то есть при численности студентов в 1,5 миллиона штат преподавателей должен составить около 115 тысяч. В 2006/2007 учебном году штат преподавателей составил 409 тысяч. Общее число преподавателей должно уменьшиться в 3,5 раза, что составит около 300 тысяч человек. В результате нерациональный переток рабочей силы в высшее образование из экономики составил около 6 миллионов человек.
  ... экономические потери, обусловленные гипертрофией высшего образования, оцениваются примерно в 7% ВВП"
  Почему люди идут в вузы? - задается он вопросом:
  "Спрашивается: ради чего все это? Ради диплома? Но ведь это бумажка, соединенная с картоном. Ради знаний? Но их не дают. Ради обеспеченного будущего? Но высшее образование его не гарантирует даже на уровне деклараций. Обмен образовательных пустышек на денежные знаки и беззастенчивая фарцовка вузовскими дипломами базируются на эксплуатации знакового и смыслового капитала советского прошлого. Современная система образования такой капитал не создала и не имеет к нему никакого отношения. И потому какое право имеет распоряжаться им? Паразитировать на культурной неграмотности населения? Эксплуатировать неимущую часть общества на основе изощренной демагогии и извращенных ценностей? Всему этому следует положить конец!"
  Что получает общество в лице выпускников вузов?
  "Понятно, что выпускники вузов не хотят да и не могут занимать должности, связанные с физическим трудом... Массовая подготовка людей в вузах неизбежно вызывает в обществе психологическое напряжение. Плохо образованные, не приученные к тяжелой интеллектуальной и физической работе, но наделенные большими амбициями, подкрепленными образовательными документами и презрением к физическому труду, - такие молодые люди создают для общества немало проблем. Вместо того, чтобы готовить действительно нужных экономике рабочих и средних специалистов, образовательная система запустила конвейер, штампующий людей с максимальными претензиями к обществу и минимальными возможностями их удовлетворения"
  Почему наши власти не реагируют на такое положение дел? Задается он вопросом. И приводит слова Фурсенко:
  "Сегодня высшее образование - институт социальной консервации"
  Автор констатирует:
  "Принято считать, что высшие учебные заведения должны готовить специалистов. Но такой счет является анахронизмом. На современный вуз государство возложило иные функции"
  Что это за функции?
  "Современная вузовская жизнь - абсолютно стерильная среда, лишенная всяких интеллектуальных и политических проблесков. Что такое общественная жизнь вуза? Это бесконечные пошлые КВНы, бездарные музицирования, безголосые пения и неуклюжие танцы. Проявить себя в ином, кроме как художественной самодеятельности, студенту невозможно. Чем больше грязи и пошлости, тем меньше политики и поисков смысла
  Все три функции - коммерческая, стабилизирующая и адсорбирующая были выполнены блестяще. Вузы научились зарабатывать деньги и не находиться на полном иждивении у государства. Они не являются рассадником вредных политических идей и действий. Их стены не укрывают политических диссидентов, опасных философов и возмутителей спокойствия. Наконец, студенчество со своими гипертрофированными амбициями, жизненными колоссальными претензиями и здоровой энергией полностью находится под административным вузовским контролем. Вузовское сообщество, сосредоточившее колоссальные человеческие и интеллектуальные ресурсы, за весь период рыночных реформ ни разу не заявило о себе как о политической силе, не вывело людей на улицы и не допустило прямой конфронтации с властью. Ну а о том, что вузы все-таки должны готовить специалистов, стали задумываться только в самое последнее время"
  Вывод автора беспощаден:
  "Гораздо проще и быстрее создать эффективную систему образования с чистого листа"
  Его видение решения проблемы таково:
  "Качественное образование должно занимать низкий удельный вес и строиться на селекции лучших человеческих ресурсов. Достаточно будет учредить по одному университету в каждом федеральном округе в каждом университете создать по 5 - 6 факультетов; общий ежегодный набор университет не должен превышать 500 - 600 человек, общая численность студентов будет находиться на уровне 2,5 - 3,0 тысяч студентов"
  Фомин утешает:
  "В любом случае хуже не получится - хуже просто некуда"
  По ходу текста автор весьма едко описывает, как он выражается "дикость и варварство эпохи всеобщего высшего образования и расцвета высшей школы", он пишет про коррупцию, про "возрастной шовинизм", про "вал" вузовской литературы и про многое другое. Он пишет, что для государства необходимостью является оздоровить ситуацию с образованием. И если для этого придется заплатить большие компенсации - отступные современным преподавателям, чтобы они пораньше ушли на покой, то лучше это сделать:
  "о сокращении численности... В любом случае это будет гораздо выгоднее и справедливее, чем платить пожизненную ренту выжившим из ума людям, особенно если этого ума у большинства из них никогда и не было"
  Интересной, на мой взгляд, является его оценка взаимоотношений власти и деятелей образования. Вот как он это формулирует:
  "Очень важный вопрос: кто будет преподавать в этих университетах? Отечественных преподавателей, что бы они не думали на сей счет, для решения амбициозной задачи создания университетов мирового уровня не достаточно. Кадровый источник нужно искать за границей. Философский пароход, в начале прошлого века уплывший из страны, необходимо все таки вернуть, а волны эмиграции времен отлива и утечки заменить волнами прилива и возвращения. Привлечь профессоров - наших бывших сограждан - не так уж и сложно. Для этого необходимо создать интересные творческие коллективы, обеспечить их современным оборудованием, построить в живописных местах уютные дома для преподавателей и дать нормальную заработную плату, которая будет стартовать от 4 тысяч долларов. Важно наладить широкое международное сотрудничество с помощью этих профессоров и громко заявить о себе всей мировой науке"
  Между тем автор осознает, что:
  "По сути, вся история советского высшего образования - это драматическое противоречие между необходимостью решения задач модернизации общества, предполагающее наличие свободных творческих личностей, и сохранением лояльности вузовской среды, носителями которой эти творческие личности как раз и не были. К большому сожалению, это противоречие так и не было снято. Власть терпела университетских интеллектуалов лишь тогда, когда не могла без них обойтись"
  Фомин "бунтовщик похуже Пугачева" когда заявляет:
  "по большому счету речь должна вестись о замене современной олигархической системы бизнеса, организованной на приватизационных и административных ресурсах, на меритократическую, в основе которой лежат способности людей"
  И уж тем более вот так:
  "Наше общество и государство (далее) должны запастись терпением и выдержкой. Нужно понять, что высокий интеллект людей очень плохо и крайне редко уживается с лицемерием, ханжеством и услужливостью перед властями. Если власть хочет получить первоклассные учебные заведения, она вынуждена будет мириться с неприкрытой оппозицией и оголтелой критикой в свой адрес. По отношению к интеллектуалам власть должна проявлять государственную мудрость, гибкость и изощренность"
  Ну и напоследок ложка дегтя здорового скептицизма:
  "Возможно, задачи, поставленные перед высшей школой, не просто сложны, а нерешаемы, предлагаемые пути - нереальны, цели - недостижимы. Но это ничего не меняет и не отменяет. Лишь на этом пути - решения сверхзадач - можно реализовать обычные задачи. Иначе не стоит и начинать - все равно ничего не получится"
  Итак, в нашем образовании, которым мы так привыкли гордиться, оказывается все прогнило. Коммерческий образовательный конвейер, как в технотронном кошмаре уже упоминавшегося Лема "Эдем", потеряв смысл своих манипуляций, продолжает работать, штампуя и штампуя никому ненужную, не способную ни к какому применению продукцию. Социальный смысл этого производства псевдознаний оказывается заключен лишь в замораживании опасной для власти энергии молодежи в бесполезной гонке за бесполезными "корочками".
  Возможно, не все и не везде так плохо, как пишет Фомин. Возможно, есть еще вузовские островки, где дают реальные знания, где нет коррупции, где все так как и должно быть. Возможно, еще есть. Правда если и есть, то насколько хватит этого "еще"? Мне, по счастью, довелось получить образование при советской власти, когда о коррупции еще слыхом не слыхивали, когда практиковался жуткий отсев неуспевающих, когда давали настоящие знания, и поэтому глядеть на современных студентов без жалости я не могу.
  Но временно отвлечемся от жуткой картины, изображенной Фоминым и перейдем к автору, который творил в докризисное, советское время, когда проблем, описанных Фоминым еще и в помине не было. Рассмотрим работу М. К. Петрова "История европейской культурной традиции и ее проблемы" (некоторые выдержки из нее я уже приводил в предыдущей главе). При этом отмечу, что то, что цитат будет меньше чем взято из предыдущей работы, значит только то, что работа Фомина более злободневна.
  В этом внушительном труде можно найти и некоторые параллели с Фоминым. К примеру, Петров приводит такую цитату из Керра:
  "В США около 50% выпускников средней школы проходит на некотором периоде времени через те или иные формы высшего образования, причем в Калифорнии эта доля достигает 75 %... Обучение в колледже было привилегией элиты до гражданской войны, среднего класса до Второй мировой войны, а после Второй мировой войны высшее образование становится доступным для всех"
  Учитывая, что написано это давно, мы можем предположить, что США имеет примерно подобные сформулированным Фоминым проблемы - перепроизводства амбициозных обладателей корочек и некачественных знаний. Если бы дело обстояло иначе, им не пришлось бы стимулировать мозговые утечки к себе из других стран.
  Но вообще, автор ведет речь о других проблемах образования, или по его терминологии "онаучивания". Он пишет:
  "в эпоху научно-технической революции, когда столько говорят и пишут о науке, ее социальных функциях, ее величии и мощи, сама мысль о том, что у науки могут быть какие-то болезни, тем более опасные или даже с возможным летальным исходом, отскакивают от повсеместно распространенного образа науки как неуместная и оскорбительная выходка в адрес глубоко и всеми почитаемого предмета"
  Что же это за проблемы, что способны привести к концу науки?
  "эксперимент второй половины ХIХ века по всеобщему онаучиванию и массовому вовлечению молодежи в науку следует признать провалившимся: до реализации этого "инструментального" предприятия, закрепившего на правах глобальной модели экстенсивный способ онаучивания общества... в науку приходили новобранцы более высокого качества"
  Этой "экстенсивной" модели онаучивания, Петров противопоставляет модель "интенсивную":
  "Разработка самой интенсивной модели в общем-то не доставляла особых трудностей, коль скоро предельно четко определились очаги перманентного кризиса экстенсивной модели онаучивания, угрожающего самому существованию науки как глобального феномена, - присутствие на школьном переходе ограниченного числа учебников - введений в некоторые дисциплины, которые не дают полного представления о дисциплинарном многообразии мира науки, но практически вытеснили предметы лингвистической группы, и, соответственно, насыщение терминалов науки и национального научно-экономического сообщества в целом исследователями-моноглотами, имеющими лишь ограниченный официальным языком данной страны доступ к интернациональному потоку научных публикаций. Чтобы убрать эти постоянно действующие очаги тупикового кризиса экстенсивной модели онаучивания общества, которые именно в силу своего постоянного действия угрожают распадом науки как наднационального феномена и расподоблением национальных Т-континиуумов развитых стран, нужно вернуть на школьный переход в полном объеме курсы тех естественных языков, которые способны обеспечить всем исследователям прямой доступ к основным составляющим институционального потока научной публикации, а дисциплинарное многообразие как преемственно изменяющуюся целостность представить на школьном переходе в форме скромного по объему учебника-терминала онаучивающего движения элементов научного знания изо всех терминалов науки, что, если говорить в терминах второй половины ХIХ в., придаст этому учебнику не столько информативный, сколько универсально-методологический характер"
  Итак, если значительно упростить внушительный авторский вывод (а книга Петрова способна внушить трепет одним своим объемом), то автор видит решение проблемы в замене части предметов школьного курса с естественнонаучного на лингвистические.
  Перед нами оказались два взгляда. Фомин утверждает о необходимости полной замены высшего образования, Петров - о необходимости кардинальной реформы образования школьного. Добавим к этой гамме отрицания свой, выше уже озвученный, взгляд о необходимости роста морально-интеллектуального уровня и получаем понимание того, что дела с образованием оказываются гораздо сложнее, чем это обычно представляется.
  Упрощенческая позиция Фомина явно появилась не от хорошей жизни. Чем такое образование, лучше никакого - вот его позиция. Есть ли здесь противоречие с моей позицией? Разве только видимое. Рост интеллектуального уровня не должен производиться как попало. Плодя сонмы менеджеров, психологов и юристов, мы не получим никакого прироста уровня, скорее наоборот. Надо признать теперешнее образование неудачным опытом и начинать все с начала. С самого начала - перестраивать все с начальной школы до вершин научной иерархии. То общество, которое наконец осознает ошибочность теперешнего образовательно-научного курса, и которое начнет прокладывать новый путь, получит преимущество по сравнению с "традиционными" (имея в виду общества, закостеневающие уже в новом, европейском, традиционализме). Преимущество огромное, сравнимое с тем историческим прецедентом подавляющего европейского превосходства над традиционными обществами, закостеневшими тогда в "старой" традиционности.
  Во времена моей молодости очень популярен был лозунг "учись учиться". Он повсюду висел в школьных коридорах. Правда, толку от него было немного. Учиться учиться никто особенно не учился, всем казалось, что все и так идет как надо, что в академиях все отлично за нас продумали. Но вот мы пришли к состоянию, когда следование академическим курсом привело к полному абсурду. Наши вузы переполнены, от дипломов рябит в глазах, и одновременно с этим общество испытывает острейший даже не то чтобы кадровый голод, а дефицит в более менее разумных людях. Приходит время "учиться учиться", задуматься об основах обучения.
  Теперь небольшие возражения рассмотренным авторам.
  Фомин очень хорошо описал тот образовательный тупик, в котором оказалось наше общество. Вопрос однако в том, чтобы не принять побочные признаки за главные истоки проблемы и не начать бороться со следствиями. Представим, что общество напряглось и создало несколько элитных учебных учреждений, как о том пишет Фомин. То, что в них не будет коррупции, не значит, что коррупции не будет вне них. А это значит, что учиться в элитных учебных заведениях будет элита. И увы вовсе не меритократическая, а та что есть. В результате талантливые ребята из народа, доступ которым к науке и так затруднен, окажутся окончательно отсечены от нее. Образование в наше время важный ресурс, а элитное образование - тем более. Можно, конечно, тешить себя иллюзиями, что этим окажется повышено качество элиты, но это именно лишь иллюзии - как в дырявое ведро воды не набрать, так и элиту нашу ничем улучшить нельзя. Как с образованием по Фомину - легче сделать новое, так и элиту проще не улучшать, а создать заново.
  Впрочем, дело не столько в элите. Махнув в отчаянии вслед за Фоминым на образование рукой, уменьшив количество интеллектуализирующих общество учреждений, мы, даже получая выигрыш в качестве интеллектуализации тех немногих, что прошли через новое элитное образование, теряем общую интеллектуализацию общество, пусть и вместе с псевдоинтеллектуализацией. С водой выплескивается ребенок.
  Фомин поставил вопрос ребром, лишая общество иллюзий по поводу его образовательных институтов - спасибо ему за это, однако предложенный им "выход" ценности не представляет и, скорее, является словесной конструкцией, вырвавшейся в пылу полемики. В реальности меры по восстановлению образовательных учреждений вряд ли можно свести лишь к созданию образцовых элитных институтов, хотя, возможно, и этот путь должен быть использован в определенной степени, просто не как главный и тем более не как единственный.
  Петров расписал все прекрасно. Он показал необходимость замены части теперешних школьных вводных терминальных дисциплин на лингвистические предметы. Он обосновал необходимость изучения "четырех великих языков науки" и двух древних языков. Он доказал то, что изучение языков развивает интеллект и потому необходимо и более полезно, чем теперешние скудные вводные курсы в научные терминалы. Но - перейдем к возражениям - почему именно 6 языков и ни на язык меньше (для "инородцев", т.е. тех, кому не посчастливилось иметь родным один из великих языков науки, - и вовсе 7)? Да, знание 6 (7) языков даст прямой доступ к научному фронтиру, но, хотя автор настаивает на полном и окончательном "лингвистическом повороте" в обучении, отрицая любые полумеры, я бы предположил достаточность и гораздо менее кардинальной реформы - во всяком случае для начала. Как бы это сформулировал я?
  Во-первых, надо предоставить возможности для изучения языков (как в школах, так и вне их, скажем, при библиотеках - бесплатно для всех желающих), во-вторых, в школах, при общем увеличении роли языков в учебной программе, достаточно было бы увеличить количество языков до двух при улучшении качества, поскольку теперешнее школьное (да и вузовское) изучение языка реального владения изучаемыми языками не дает. Изучение же классического языка (одного на выбор) я бы предложил оставить на вуз. По терминологии Петрова мы получаем "частичного полиглота" (или даже "дробного"), но пара таких дробных полиглотов способна отслеживать события на научном фронтире, "перекрывая великие языки науки". Да и никто не мешает изучить третий (и даже четвертый в случае "инородца") язык уже после школы или даже вуза. Главное, чтобы этому были предоставлены возможности.
  Итак, рассмотренные в этой главе нетривиальные взгляды на образование, показывают, прежде всего, сложность и важность проблем стоящих перед обществом в этой области. Показывают они также и то, что решение этих проблем в рамках современного общества если и не невозможно, то, во всяком случае, находится на пределе возможного.
  Перед нами вновь встают навсегда, казалось бы, решенные вопросы - чему и как учиться. Но более важны оказывается вопросы - кто и для чего учит. Если индивид - детище власти, то не в меньшей степени это касается масс. Гвардини:
  "массы... не есть проявление упадка и разложения...это историческая форма человека"
  Массы формируются путем их образования. Или недообразования. В наше время массы вооружают знаниями, прежде всего согласно принципу их безопасности использования для власти. При этом полное умственное вооружение, положенное на одного бойца, распределяется на всех, и вот перед нами забавный сброд вооруженный, кто копьем, кто мечом, кто в кирасе, а кто в шлеме. Это воинство неспособно ни для бунта, ни для войны, оно предназначено для подчинения. Вместо вооруженности ему дается иллюзия вооруженности, вместо знаний - иллюзия всезнания.
  Петров формулирует суть науки так:
  "наука с ее миром открытий выполняет сегодня роль знакового щита, ограждающего человечество как биологический вид от случайных и непредсказуемых событий и преобразующее самое эту непредсказуемость в знаковые реалии - элементы научного знания"
  Но власть готова пожертвовать своей "знаковой защищенностью", поскольку реальная "знаковая защищенность" предполагает защитников, которые еще, возможно, не пожелают защищать общество в его современном ненормальном варианте, или, точнее, начнут защищать его от его самозваных защитников - от власти.
  
  
  
  Очертания нового общества
  
  Технобиосферные поселения
  
  
  В настоящее время на нашей планете сосуществуют два враждебные друг другу мира: Техносфера и Биосфера. Враждебные настолько, что при сохранении современных тенденций экстенсивного роста Техносферы, Биосфере, равно необходимой для существования человека как биологического вида, грозит гибель. Человечество оказывается в своеобразной "двойной ловушке" - оно не может ни прекратить развитие своего искусственного мира, Техносферы, ни продолжать его развитие, поскольку это ставит на грань истощения Биосферу. Любой из двух возможных путей ведет в тупик.
  Осознание этого факта обычно приводит к выводу о необходимости нахождения некоего равновесного состояния (пример - стратегия так называемого "устойчивого развития"), при котором Техносфера должна прекратить свой рост и даже достаточно ощутимо отступить со своих современных позиций. Согласно этой точке зрения, человечество должно прекратить рост и замереть в своей биологической нише, "окуклиться" в ней, уподобившись всем прочим "обычным" биологическим видам.
  Предлагаемая концепция технобиосферных поселений (далее ТБС - поселений) призвана снять проблемы поиска дальнейшего пути развития иным способом, нежели отказ от развития как такового. Суть метода ТБС - поселений в переводе человечества в режим интенсивного использования ресурсов. Снятие противоречия Техно- и Био- Сфер должно быть осуществлено объединением этих двух враждебных "начал", - рожденная в результате такого синтеза структура будет в дальнейшем называться Технобиосферой (в дальнейшем - ТБС). Мы принимаем как должное противопоставление природного и технического, поэтому концепция ТБС может на первый взгляд выглядеть, скажем так, экстравагантно. Однако если обратиться к истории взаимодействия человека и природы, то, помимо тенденции их противостояния, можно различить и явную тенденцию к созданию симбиотической системы. Выйдя из "дикой" Биосферы, частью которой он некогда являлся, человек начал приручать все новые и новые виды животных и окультуривать все новые и новые виды растений, формируя вокруг себя собственный мир, весьма отличный от изначального природного. Создание этого зачатка собственной искусственной биосферы позволило людям намного увеличить эффективность использования ресурсов и территорий, что привело к повышению численности вида и позволило, в ходе процессов усложнения ресурсного замещения (о чем более подробно будет сказано дальше) создать обособленную от Биосферы Техносферу. Нам остается лишь довести процесс образования симбиотической системы до логического завершения.
  Что же такое ТБС?
  ТБС предполагает использование при своем создании и развитии следующих принципов:
  
  1. Принцип полного использования территорий в ТБС-поселениях.
  
  Он предполагает дальнейшее продвижение на пути создания "человеческой" Биосферы (в отличие от исходной "дикой" Биосферы). На территориях ТБС-поселений должны быть полностью исключены бесполезные для человека представители флоры и фауны, должны использоваться наименее территориально затратные и наиболее эффективные методы производства биомасс. (При этом, однако, необходима определенная многослойность этих методов, к примеру, производство и жилье должны быть интегрированы в рукотворную биосферу, поскольку никакая гидропоника или чаны с водорослями не смогут полностью заменить деревьев и травы, причем польза от такой интеграции будет отнюдь не только эстетической.) Вся, без каких-либо исключений, территория ТБС-поселений должна быть подконтрольна человеку, и каждая единица ее площади должна приносить максимальную пользу.
  Собственно же дикая природа должна быть оставлена для специальных заповедных территорий Земли, не входящих в рамки ТБС и существующих в естественном виде.
  
  2. Принцип закрытости ТБС-поселений.
  
  Он предполагает, что любая ТБС должна быть способна на автономное и независимое от окружающей среды существование в любом месте, где имеется минимальный набор ресурсов - на Марсе, на Луне, на морском дне (при этом, однако, отметим, что, прежде всего, ТБС все же предназначена для Земли). Принцип закрытости обусловливает пространственную изолированность ТБС от внешнего мира и ее независимость от него.
  Для этого в ТБС все производства должны быть встроены в технологические цепочки, предполагающие наиболее максимальное извлечение полезных веществ из сырья, полное использование веществ сырья, ресурсов и отходов. Все это предполагает тщательное планирование и взаимоувязку производств и технологий.
  В настоящее время ресурсы на нашей планете используются варварски и бессистемно, наша цивилизация работает на производство отходов. Существующее положение, несмотря на все более явное сползание в экологическую катастрофу, является необходимым для продолжения существования так называемой "цивилизации потребления". Одним из условий перехода к принципу ТБС является отказ от идеологической установки на личное процветание индивида за чужой счет - за счет других людей и окружающего мира.
  Могут возразить, что предлагаемый принцип самодостаточности это возврат к натуральному хозяйству. Однако принципы ТБС отнюдь не ведут к тому, что между различными ТБС-поселениями не может иметь место разделение труда и производственная специализация. Принципы ТБС означают в этом случае только то, что производства должны быть пронизаны мыслью, а не возникать стихийно где и как придется, как сейчас, и поэтому все, что может производиться на месте, должно производиться на месте. Затраты энергии, когда какие-то элементарные ресурсы и продукция несложных производств неоправданным образом перевозятся за тысячи километров, должны быть исключены.
  В современном обществе производственная специализация, обусловленная "рынком", была доведена им до абсурда. Огромные потоки ресурсов перемещаются с одного края Земли на другой не в силу объективной необходимости, а лишь в силу рыночной конъюнктуры. Однако конъюнктура эта при ближайшем рассмотрении определяется вовсе не действительными потребностями. В итоге при внешней коммерческой выгоде, при экономическом процветании, в реальности, оценивая действия и их результаты не на уровне индивидуальной выгоды, а на более высоком уровне - общественной пользы, обнаруживаем для системы в целом убытки, в деньгах не измеренные и ими не учтенные.
  Перевоз ресурсов и продукции за тысячи километров, при имеющей место с рыночной точки зрения выгоде, ведет к следующим потерям и затратам:
  - итоговой продукции при хранении и транспортировке (стоит напомнить, что потери при хранении продовольствия составляют до 25 %, а всего на пути от производства до потребителя теряется до 50 % пищи);
  - труда на погрузку - разгрузку через ряд промежуточных складов и ряд транспортных средств;
  - ресурсов на тару и упаковку;
  - энергии на собственно перевозку.
  Эти потери могут быть значительно сокращены при производстве основных видов ресурсов и продукции на месте и при более эффективной организации хранения и доставки от производств к потребителю.
  Главный принцип ТБС - эффективность. Эффективность использования ресурсов. Эффективность использования пространств. Эффективность организации общества.
  
  3. Принцип эффективного и максимально полного использования человеческих ресурсов.
  
  Он подразумевает отказ от индивидуализма и переход к полному и детальнейшему планированию каждого шага человеческого общества. Т.е. создание ТБС предполагает создание общества нового типа, где жизни каждого человека будет придана ее истинная ценность и где как можно более полно будут развиваться и использоваться творческие способности всех и каждого.
  В этой главе речь идет лишь о "технической стороне" нового общества, его вещественной основе, об устройстве же нового общества речь пойдет далее.
  
  
  Процессы усложнения ресурсного замещения
  
  Основа существования человеческого общества - это его работа по переработке различных ресурсов. Первобытные общества могли усваивать лишь простые природные ресурсы самым непосредственным образом - доисторические собиратели искали пищу, используя при этом примитивные орудия труда и простейшие "прототехнологии" работ. Более близкие к современности общества научились создавать из простых природных ресурсов более сложные посредством их переработки. Развитие человеческих сообществ пошло по пути процессов усложнения ресурсного замещения.
  Наиболее очевидное решение ресурсных проблем для любого общества это экстенсивное наращивание имеющихся мощностей (или "мощностей" в кавычках, если говорить о совсем уж технологически примитивных обществах). Ресурсная недостаточность же практически всегда, за исключением редких, и всегда конечных, передышек, дамокловым мечом висит над любым обществом. Представим общество собирателей, которое оказалось на грани голода. Наиболее очевидное решение подобных общественных проблем - экстенсивное. Надо либо увеличить территории сбора, скажем путем захвата территорий соседнего племени, либо тем или иным путем увеличить интенсивность сбора. Экстенсивные решения лежат на поверхности, но дают лишь временный эффект. Проблема увеличения мощности потоков требуемых ресурсов может быть по-настоящему снята лишь в процессе усложнения ресурсного замещения. Представим, что некий первобытный "протоученый" открыл способ повышения производительности труда. К примеру, скажем, обнаружил, что использование при земледелии металлического заступа оказывается более эффективным, чем орудование палкой-копалкой. Внедрив новацию, общество получает рост производительности, который на обозримую перспективу снимает его проблемы, но взамен получает новые потребности, которых раньше не имело - в данном примере ему теперь нужно будет добывать и обрабатывать металл. И вот вещество, мимо которого раньше прошли бы не заметив, будучи включено в процессе ресурсного замещения в число значимых ресурсов для данного общества, оказывается способно дать этому обществу вполне реальные блага - "хлеб и могущество", выражаясь словами классика. Проходит время, и общество снова оказывается перед новыми проблемами и раньше или позже находит способ их интенсивного преодоления. Получая при этом новую ресурсную потребность.
  Таким образом, исторически количество нужных ресурсов постоянно увеличивалось в связи с постоянным возникновением все новых и новых ресурсных потребностей. Со временем нужда в новых ресурсах все более возрастала и продолжает возрастать в наше время, современное человечество использует огромное число разнообразнейших веществ, делая это практически неосознанно. И подавляющее большинство из веществ этого списка, за достаточно редкими исключениями, выполняют функцию ресурсозаместителей, подобно "металлу" вышеприведенного примера. Каждое же новое "ресурсозамещение" придает обществу новый "квант" производительной мощности, дает ему новую порцию "хлеба и могущества".
  В наше время перед человечеством стоит очередной выбор между экстенсивным и интенсивным путем развития. Цивилизация благополучно движется по первому пути, и никаких признаков желания свернуть с него не обнаруживает. Этот путь гибелен, т.к. ведет к истощению ресурсной базы и к духовной деградации людей. Пойдя по второму пути, человечество должно будет научиться жить в условиях ограниченности ресурсной базы и, более того, оно должно научиться развиваться, "извлекая жизнь" из любых доступных ресурсов, сумев разработать технологии технологий превращения любых доступных ресурсов в необходимые.
  В результате этого процесса усложнения ресурсного замещения проявляются ряд следствий:
  - Укрупнение сообществ. Небольшие сообщества вроде начальных первобытных не могут производить всю нужную номенклатуру необходимых ресурсов и осуществлять их "реализацию" в итоговую продукцию;
  - Зависимость от появления все новых и новых ресурсозаместителей;
  - Лавинообразный рост сложности процессов ресурсозамещения и ресурсовзаимодействия, требующий качественно новых методов информационной работы. Современное общество оказывается беспомощным перед этими встающими перед ним проблемами, особенно перед последней, требующей качественно иных уровней планирования и конструкторско - технологической стыковочной деятельности, чем практикуемые сейчас;
  - Рост социальности.
  
  На последнем пункте следует остановиться особо. Конечно и древнейшие и традиционные общества были по своему социальны. В определенной степени их социальность была даже более жесткой, но при всей этой жесткости, при большей определенности социальных ролей, человек в этих обществах был связан с немногими. В современном обществе количество связей, которые пронизывают социум огромно. В дальнейшем оно будет расти. И в ТБС - обществах оно должно достигнуть определенной качественной трансформации.
  Вообще, сама попытка создания ТБС должна, по идее, представлять собой именно такую качественную трансформацию человеческого сообщества в целях решения накопившихся за время истории проблем. Количественный рост связей ресурсозамещения требует качественного сдвига, формирующего некую простроенную систему из современного бессвязного хаоса технологий. Систему, разумность и внутренняя согласованность которой должна на порядки превышать подобные параметры современных обществ. Скачок организованности при этом процессе можно уподобить с зарождением жизни из первичного бульона или, скажем, с рождением концепции из хаоса бессвязных фактов.
  Парадоксальным может показаться предложение решить эти проблемы с помощью опыта освоения Внеземелья, однако, именно отрыв от привычного течения событий, от инерции традиции, способен послужить для упрощения трансформации.
  Во Внеземелье, где ресурсная база в корне отлична от привычной земной, не получится брать валом, придется рассчитывать лишь на интенсивный путь. Однако, впрочем, и к освоению Внеземелья следует подходить после определенной подготовки, как практической, так и теоретической. Изначально следует опробовать технологии создания ТБС-поселений, к примеру, в "более мягких" условиях Севера, которые как ни суровы, все же на порядки уступают по сложности условиям других планет.
  Впрочем, ресурсные базы этих других планет также сильно отличаются друг от друга - условия на Марсе можно счесть "курортными" по сравнению с условиями всех прочих миров. Однако даже и там ни вода, ни воздух не будут входить в число доступных ресурсов. Что ж, это значит лишь, что их надо научиться создавать с помощью других доступных ресурсов, главным из которых является творческая энергия людей.
  Здесь мы имеем своеобразную "смычку неба и земли" - задача вывода цивилизации на интенсивный путь предполагает "стирание граней", пусть и постепенное, между Землей и космосом. В будущем человек должен будет научиться относиться к космосу, как к Земле, а к Земле как к части космоса.
  ТБС-поселения должны уметь выживать и развиваться в любых, сколь угодно сложных, по сравнению с "нормальными" земными, условиях.
  
  
  Основы сельскохозяйственного производства
  
  Итак, давайте представим, как может выглядеть ТБС-поселение.
  Заполярье, шестидесятиградусный мороз, бескрайние торосы, теряющиеся во тьме Ледовитого океана, освещенные лишь северным сиянием, что раскинулось на полнеба. И вот в этом безжизненном краю, на темном берегу, мы видим неяркий, но такой уютный по сравнению с окружающим пейзажем свет. Перед нами длинное обзорное окно в рост человека. Окно это выглядит так, словно прорублено в скале. Кроме него, ничто не выдает человеческого жилья - впрочем, и это окно, сделанное из нескольких слоев стекла и почти не пропускающее тепло наружу, а холод внутрь, может мгновенно быть закрыто створкой, так что скала станет неотличимой от миллионов других скал длинного пустынного берега.
  Вот в скале открывается дверь, и мы входим внутрь. Минуем несколько дверей переходного "шлюза", отсекающего наружный холод от жилища и попадаем в огромное помещение. Впрочем, помещение столь велико, что в первую секунду кажется, будто мы оказались на природе под открытым небом, причем на природе явно не заполярной. Вокруг буйство красок, сочная зелень трав и деревьев, пестрота цветов, яркий солнечный свет, льющийся с голубого неба. Лишь приглядевшись, обнаруживаем, что небо - высокий потолок, что свет, столь похожий на солнечный, производится множеством ламп, а кое-где среди деревьев можно разглядеть колонны, сливающиеся с растительностью. Перед нами рукотворный мир, возникший среди льда и снегов волей человека.
  Мы идем по дорожке среди деревьев, многие из которых цветут, а многие осыпаны плодами. Пересекаем небольшой мост, под которым журчит прозрачной водой небольшой ручей. Некоторое время он сопровождает нас и, наконец, вливается в пруд. Дорожка ведет вдоль берега, сворачивая затем в заросли каких-то растений.
  Мы идем далее мимо полей, садов, лугов. Кое-где встречаются дома, своеобразные "небоскребы", потому что все, выполняют, одновременно с жилой функцией, и функцию поддержания местного искусственного "неба", являясь опорами для потолка...
  Осматривая поселение, мы смогли бы увидеть еще много интересного - и автоматизированные, чистые производства, и научные лаборатории, и жилища, в которых живут люди, и те места, где они отдыхают. Однако, полагаю, что стоило бы прежде всего остановиться на сельском хозяйстве, потому что оно основа всей системы ТБС.
  Речь идет о применении всех известных на настоящее время методов интенсификации сельскохозяйственного производства - о полной механизации всех производственных процессов, особенно эффективных в малых пространствах ТБС-поселения, о подборе для каждой культуры наиболее оптимальных режимов.
  Помимо этого для ТБС-поселений может быть, к примеру, предложен следующий метод, призванный уменьшить требуемые под сельскохозяйственное производство количества площадей. Метод состоит в том, чтобы использовать на разных стадиях роста растений объемы только необходимой высоты.
  Высота ТБС-поселения должна быть кратна двум величинам: высоте яруса жилища (ее можно принять для земных условий равной 2,5 м) и высоте наиболее высокой сельскохозяйственной культуры (высота большинства используемых в сельском хозяйстве деревьев не превышает 7,5 м, однако можно для первоначального грубого расчета принять наибольшую высоту для деревьев, равной 15 м).
  Предположим, что ТБС-поселение будет иметь высоту порядка 15 м. Жилые секции ТБС-поселения имеют высоту 2,5 м. Таким образом, если мы помещаем жилые сектора в виде ярусов, расположенных друг над другом, то они будут иметь 6 этажей.
  Примерно также можно размещать на специальных сборных стеллажах контейнеры с землей и растениями. На начальной стадии роста любых растений им совершенно ни к чему (за исключением жилых зон и зон отдыха) расти под 15-метровым потолком поселения, достаточно высоты в 0,5 м. Поэтому растения в специальных контейнерах с грунтом помещаются на стеллажи, где между поверхностью и потолком, на котором установлены источники освещения, поливочное оборудование и т.п., имеет место высота в 0,5 м. При достижении фазы роста, когда этой высоты становится недостаточно, контейнер с растениями переносится на стеллажи, обеспечивающие большую высоту, - скажем, 0,75 м. И так далее.
  Таким образом, с помощью данного метода мы получаем значительную экономию места при производстве любой культуры.
  При этом применение рассады для ряда растений на начальной фазе их выращивания хоть и увеличивает трудозатраты, однако при этом позволяет еще более увеличивать эффективность использования площадей за счет уменьшения площади, необходимой для каждого растения на стадии рассады.
  Результирующее повышение эффективности использования площадей для сельскохозяйственного производства в условиях ТБС по сравнению с традиционными методами может составить до двух порядков.
  Сельскохозяйственные сектора ТБС-поселений, в связи с этим, должны иметь такое строение, которое предусматривало бы возможность в случае необходимости изменять количество ярусов и расположение различных культур в пределах сектора.
  Для того чтобы удалить потери площади на проходы между стеллажами, может быть предложен следующий метод: полки, на которых крепятся стеллажи, не закрепляются намертво, а устанавливаются снизу и сверху на направляющие рельсы, так что могут перемещаться по ним. Таким образом, если появляется нужда, то проход между стеллажами освобождается смещением крайних стеллажей в сторону, в обычное же время никаких проходов нет.
  Могут быть предложены и другие способы решения этой задачи. Смысл, однако, один - если размещать стеллажи на стационарных полках, то между ними придется оставлять проходы для человека и техники, что снижает эффективность использования площадей. В случае же применения подвижных полок проходы оказываются не нужны и площадь используется с наибольшей эффективностью.
  К другим преимуществам ярусного метода можно отнести гораздо более облегченные возможности для механизации всех видов работ. Механизмы для сбора урожая, для внесения удобрений не нуждаются в мощных двигательных установках, они могут быть практически стационарными и работать от местной электрической сети.
  Контейнеры могут быть унифицированы под различные виды растений и позволять как производить различные операции по необходимому изменению состава почвы в них, так и использоваться для различных культур в рамках одного класса по требуемому объему.
  Говоря о создании в ТБС оптимальных условий для растений, нельзя не отметить роль химических удобрений и средств защиты растений от вредителей и болезней. Важность химизации может быть неоспоримым образом проиллюстрирована тем фактом, что 100 лет назад средняя урожайность зерновых культур составляла 5 - 8 ц/га, а сейчас в развитых странах она достигает 100 ц/га, а в экспериментальных условиях доходит до 200 ц/га.
  Необходимое для роста функционирования минеральное питание растений включает 15 элементов. Шесть минеральных компонентов являются основными (макроэлементы). Это катионы кальция, магния, калия и анионы азотной, фосфорной и серной кислот. Потребность в них достаточно велика - примерно 1 г/л. Девять других компонентов требуются в микроколичествах (10 -3 - 10 -4 г/л), поэтому их называют микроэлементами. К ним относят катионы цинка, меди, никеля, кобальта, железа, натрия, марганца и анионы молибденовой и борной кислот, которые должны быть определенным образом сбалансированы по составу. Недостаток тех или иных из них вызывает болезни растений.
  Поэтому одним из главных направлений развития ТБС-поселений будет являться налаживание со временем собственного производства всех необходимых удобрений.
  Говоря о рекордных урожаях, полученных в "экспериментальных условиях", следует отметить также тот факт, что все сельское хозяйство ТБС-поселений должно стать своего рода "экспериментальным". Каждая секция, каждый отдел сельскохозяйственного производства будет добиваться достижения оптимальных условий. Наличие общей базы данных сети поселений и координация таких опытов позволит добиваться высоких результатов наиболее эффективным путем.
  
  
  Некоторые моменты строительства ТБС-поселений
  
  В связи с тем, что окружающие поселение природные условия по большей части будут тяжелыми и враждебными, предполагается секторная структура ТБС-поселений. Конечно, на Земле разгерметизация в корпусе ТБС-поселения не будет столь катастрофична, как, скажем, на Марсе, однако последствия и здесь могут быть тяжелыми. Поэтому поселение должно устраиваться таким образом, чтобы аварийная ситуация, возникшая в одной из его секций, не нанесла вреда остальным. А это значит, что сектора способны быть раздельны и автономны.
  При этом наиболее "теплые", жилые сектора должны находиться внутри поселения. Они оказываются защищены более "прохладными" производственными секторами, а те - еще более прохладными. Эта мера предлагается в том числе и для того, чтобы снизить потери энергии. В самых крайних, наиболее близких к внешним стенам, секторах предполагается расположить склады и производства, не требующие постоянного присутствия человека. Таким образом, тепло, распространяясь от центра поселения, участвует в обогреве соседних помещений.
  Сектора, представляя, таким образом, автономные единицы ТБС-поселения, могут, в принципе, иметь различные очертания, однако предполагается желательность унификации их строения - это позволит упростить строительные производства, монтажные и сборочные работы.
  Варианты вида секторов и схем их взаимного расположения могут быть самыми различными. Примерами могут послужить следующие:
  
  А) "Улей", единицей которой является шестиугольное пространство,
  
  
  
  
  
  
  из которых могут составляться ТБС-поселения произвольного строения.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Б) "Спираль", единицей которой является сектор спирали.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Из вышеприведенного вариант "А" дает больше возможностей для приспособления схемы поселения к конкретному рельефу и особенностям местности, а вариант "Б" обеспечивает большую компактность. Представляется, что вариант "А" более универсален, а вариант "Б" более подходит для создания первичных ТБС-поселений.
  Может быть предложена, к примеру, следующая принципиальная схема секторов - "сот":
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  где 1 - внутреннее пространство сектора, а 2 - различного рода помещения (производственные, жилые, бытовые, культурные и т.п.). Причем окна жилых помещений могут выходить как внутрь ТБС-поселения, так и наружу.
  
  Такие сектора могут быть объединены друг с другом с соединением этих периферийных помещений:
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Представляется, что в центре ТБС - поселения может иметься такое образование, как парково-жилой коридор:
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Здесь 1 - парково-жилой коридор, 2 - обычные сектора.
  
  Парково-жилой коридор представляет собой несколько соединенных между собой секторов - "сот", расположенных в центре ТБС - поселения, где разделяющие их стены удалены. Получается обширное пространство произвольной формы, которое используется как место для жизни и отдыха людей. Эффективность сельского хозяйства в этом случае будет гораздо ниже, чем при использовании описанных выше ярусных технологий, однако парково-жилой коридор даст людям уютное место обитания, которое, помимо эстетической пользы, при этом будет приносить и свою долю продукции.
  Одно большое помещение имеет меньшую площадь, нежели множество маленьких, при равенстве объемов большого и суммарного объема маленьких. Отсюда, при меньшей площади контакта с внешней средой и меньших затратах на поддержание нужных условий во внутренней искусственной среде, ТБС-поселение при большем внутреннем объеме будет иметь гораздо меньшие затраты на свое содержание, чем обычный город с тем же населением, размещенный, к примеру, в тех же тяжелых северных условиях. При этом эффективность использования ТБС-поселения будет гораздо выше.
  Из этой желательности укрупнения объекта может последовать желательность построения многоэтажных ТБС-поселений, т.е. поселений не 15-метровой высоты, как было сказано выше, а высоты n*15 м. Такие многоэтажные ТБС-поселения действительно имеют еще меньшую относительную, по отношению к объему, площадь и, следовательно, в принципе, более эффективны. Однако построение многоэтажных поселений может быть оправданно не всегда - к примеру, такие поселения были бы желательны при освоении других планет, где среда гораздо более неблагоприятна и уменьшение контакта с нею оказывается в таком случае более желательно. К тому же необходимость более сложной и мощной защиты от контакта с внешней средой будет обуславливать и большую мощность стен такого инопланетного поселения.
  На Земле же применение многоэтажности не всегда представляется оправданным - оно повлечет необходимость упрочения и усложнения конструкции, которая, особенно на начальном этапе построения сети ТБС-поселений, будет неэффективной. Для нашей планеты на начальном этапе вполне подходит несложная технология возведения ТБС-поселений построением простой конструкции из колонн-труб и легких теплоизолирующих стен.
  Еще один важный вопрос - обеспечение ТБС энергией. Обилие энергии нужно для того, чтобы новое общество могло выживать в условиях ресурсного голода. Не имея в трудных для жизни уголках нашей планеты (равно как и на иных планетах) большинства доступных ресурсов, необходимо будет следовать путем их замещения другими, а точнее создания с помощью имеющихся в наличии тех ресурсов, что нам требуются. Одним из базовых ресурсов должна стать энергия.
  В качестве источников энергии могут, для иных планет, выступать на первых порах атомные электростанции, привезенные с Земли, а в дальнейшем энергетика ТБС-поселений должна строиться на основе использования местных возможностей - к примеру, энергии ветра или перепада ночных и дневных температур и т.п.
  Для условий нашей планеты наиболее предпочтительной представляется так называемая "альтернативная" энергетика, т.е. энергетика, использующая различные нетрадиционные, малоприменяемые в настоящее время источники, такие как энергия ветра, энергия волн, энергия солнца и т.п.
  
  
  Возможности использования пространств, неподконтрольных современной цивилизации, для создания нового общества
  
  Итак, в этом тексте были рассмотрены некоторые аспекты технобиосферного подхода, дающего возможность человеку строить жизненные пространства на любом, едва ли не сколь угодно скудном ресурсами месте.
  В результате мы оказываемся способны взять то, что "невыгодно", не нужно современному обществу. Это Арктика, Север, просторы мирового океана, не являющегося, как известно, собственностью какого-либо государства.
  Имея в виду океан, можно представить, к примеру, искусственные острова, построенные на относительно неглубоких местах океана, или нечто подобное современным нефтяным платформам, или большие корабли, или подводные поселения, где, используя принципы ТБС, были бы созданы пространства для жизни и труда множества людей из тех, что пожелали бы принять участие в создании нового общества.
  Высказанные здесь идеи могут быть сочтены утопией, но данная утопия не требует для своего осуществления "расчистки места" для нового мира и разрушения или даже просто замены мира старого. Старый мир остается благополучно существовать, не пересекаясь с новым, и новый мир не претендует ни на его территории, ни на ресурсные базы.
  Итак, можно предположить, что, при использовании принципов ТБС, возможно создание некоего "параллельного мира", независимого от современных общественных структур, от политической конъюнктуры и экономических потрясений нашей современной цивилизации. Мира, изначально нацеленного не только на решение задачи освоения новых жизненных пространств, но и на создание нового, более эффективного, более справедливого, более осмысленного общества, в котором жизнь человека была бы более счастливой и защищенной.
  
  
  Статусное общество
  
  Идея статусного общества представляет собой проект улучшения демократии, ее развития. Подходя к ней, я исходил из того, что демократия в ее современном виде вовсе не является венцом творения, превыше которого якобы ничего придумать нельзя. Можно и нужно.
  Статусность должна выполнять тройную функцию - она призвана дать людям справедливую оценку их вклада в общественное благо. Она призвана дать людям справедливое вознаграждение за их труд в соответствии с их вкладом в общественное благо. Она призвана дать людям справедливую долю участия в управлении обществом, в соответствии с их вкладом в общественное благо.
  В истории человечества известны различные формы общественного устройства. Каждое из них имеет как свои плюсы, так и минусы. В настоящее время наиболее прогрессивным социальным устройством признана демократия.
  Идеальная либеральная демократия, провозглашающая равенство всех при главенстве безличного машинообразного Закона, не может быть признана столь уж удачным, конечным изобретением человеческой мысли - слишком значительны недостатки, имеющиеся у этого вида общественного устройства. Демократия в ее идеальном виде уравнивает в правах всех, но хорошо ли это? И умный и дурак, и опытный и неопытный, и труженик, имеющий перед обществом заслуги, и тунеядец, все они имеют в теории одинаковый вес при решении общественных вопросов путем голосования (которое как ни редко оно происходит обычно, представляется обычно одной из главных основ демократии). Этот принцип "все равны" делает социально активных людей заложниками косной массы, которой попросту больше.
  Другой недостаток демократии - то, что при существующих формах управления обществом люди могут участвовать в этом самом управлении лишь косвенно - выбирая себе управителей. Сами они не участвуют непосредственно в решении даже малозначительных проблем.
  При этом стоит учесть, что современные демократии далеки от своего идеального вида и в реальности вес голосов разных людей неодинаков - значимость человека, и его доля в управлении обществом определяется его финансовым положением. Реальный вид демократии объединяет недостатки двух идеальных систем - олигархии, с ее властью денежных мешков и их интересов, и демократии - с ее преобладанием косной массы над творческой и активной частью народа. В таком гибриде косная масса оказывается полностью под руководством олигархии и этот союз косности и денег весьма крепок и жизнестоек.
  В этой книге предлагается иной способ управления обществом, который не имеет подобных недостатков. В предложенном устройстве все люди "от рождения" (на самом деле, конечно же, от времени получения гражданских прав, то есть при достижении определенного возраста и образовательного минимума) имеют изначально равные права и одинаковые возможности, но впоследствии их "доля" в управлении обществом меняется со временем в зависимости от их заслуг перед ним.
  Как это выглядит на практике? Каждый человек по достижении совершеннолетия и определенного образовательного минимума наделяется правом на участие в общественной жизни и получает первичный "вес голоса". В дальнейшем, трудясь на общее благо, человек этот "вес" постепенно увеличивает. Это происходит или по совершению им каких-либо особых достижений, ведущих к общественному благу, либо с каждым определенным успешно и плодотворно отработанным им периодом времени (естественно, разным для каждого вида конкретной работы в зависимости от ее сложности и общественной полезности).
  Таким образом, опыт и "полезность" человека как члена общества не остаются непризнанными и несправедливость демократии, при которой люди, приносящие разную пользу обществу, имеют одинаковое значение при решении его проблем и принятии основных решений, оказывается в обществе нового типа устраненной.
  Общество предложенного вида может показаться своего рода "статусным", но эти "статусы" его членов совершенно отличны от каких-либо каст и сословий, так как переход из статуса в статус определяется только желанием и способностью человека приносить пользу обществу и его действиями в этом направлении.
  Другим направлением необходимых изменений социального устройства, должно на мой взгляд, явиться увеличение в новом обществе доли участия людей в решении вопросов. Все основные вопросы, кроме самых малозначительных или тех, что требуют немедленного решения, должны решаться при общественном обсуждении и ни одно решение не может быть принято против воли народа. Правота должна быть прежде доказана, на то и существует демократия, чтобы острые конфликты были сняты путем обсуждения и принятия общего решения.
  При современном уровне технического развития решение всех основных вопросов общественного развития должно происходить преимущественно дистантно - к примеру, по типу современного общения в Интернете.
  Еще один важный пункт - возможность быть избранным. Достаточно посмотреть на наших "отцов народа", чтобы понять, сколь несовершенны современные механизмы выборов. Во власть выбираются люди, чьи заслуги перед обществом бывают весьма сомнительны, а зачастую и вовсе "со знаком минус". Поэтому естественным представляется установление некоего "порога", согласно которому выдвигаться в администрацию (в компетенцию которой, однако же, стоит отметить, не должны входить глобальные вопросы, как это практикуется сейчас) смогут лишь люди, имеющие вес голоса, не меньший определенного законами для каждого конкретного уровня управления. Таким образом, ситуация, когда в управление приходят люди неизвестные (или скандально известные), ничего для общества не сделавшие, ни к чему не способные, станет невозможной в принципе.
  Предлагаемые направления общественных изменений ведут к своеобразному "обществу статуса", но свой "статус" каждый человек может заслужить лишь трудом, направленным на общественное благо. В соответствии с этим своим заслуженным "статусом" каждый человек будет напрямую участвовать в управлении обществом, в решении его проблем, в выборе стратегии и тактики его развития, имея права на выдвижение на общее обсуждение своих предложений и вопросов.
  Против предложенной мной системы при ее обсуждении выдвигался следующий аргумент - люди, которые таким образом придут к власти, будут некомпетентны. Однако они и сейчас некомпетентны, но при этом в настоящее время они, в придачу к некомпетентности еще и, по большей части, бесполезны (в плане своей изначальной ненацеленности на общественное благо). В новой системе полезность человека будет видна сразу и таким образом люди совсем уж случайные, карьеристы и искатели теплых мест отсекаются сразу, как и такие способы достижения власти как удача, знакомства, блат, случай, угодничество, карьеризм и т.п. Что же до некомпетентности, которая, напомню, представляет собой непременный атрибут современных "элит", то с ней предлагается бороться с помощью обучения теории управления, которое будет даваться избранным на руководящие должности наряду с практическим обучением в виде стажировки в качестве второго номера при действующем руководителе, а также путем предварительного всеобщего начального управленческого образования, азы которого должны преподаваться в учебных заведениях наряду с другими учебными предметами.
  Эта система призвана дать людям уверенность в том, что их работа на благо общества будет оценена по справедливости. Жизненный успех в таком обществе будет определяться не удачей/неудачей, когда наверху оказываются неудачники со знаком минус, а работой на благо общества.
  Еще одно назначение статусной системы - она способна позволить справедливо распределять произведенные обществом блага. Принцип распределения прост - весь фонд оплаты труда делится на количество частей, равное количеству голосов в обществе, умноженное на определенное количество "денежных единиц" (например 10000), соответствующее одному голосу (в этом случае каждый голос (статусная единица) равен 10000 единицам). При этом все изначально (с момента совершеннолетия) имеют один голос, благ на который достаточно, чтобы нормально жить (один голос должен давать доступ к бесплатным пище и жилью). Распределяемое таким образом народное благо оказывается недоступным для разнообразных любителей легкой жизни, и лишь честный труд на благо общества дает доступ к росту материальных благ.
  В случае выборов статус призван отсекать заведомых нулей. Но статус не означает автоматической успешности в выборах. Выборы на управленческие должности, более сходные с современными администраторами, модераторами интернет-конференций, чем с теперешними властителями человеческих стад, должны проводиться именно как выборы - кандидат на должность должен доказать свою компетентность, свое умение и наличие своего курса. При этом "вес голоса" не должен играть роль.
  Зато вес голоса должен играть роль при голосованиях. Отмечу следующий, значимый на мой взгляд, аспект - "бесплатный" голос ничего не стоит, люди его не ценят, а вот над тем кому "отдать" заработанные своим трудом голоса, они прежде хорошо подумают. Заработанный трудом статус не позволит голосовать ни сердцем, ни прочими внутренними органами.
  Я предлагаю на рассмотрение некоторые моменты этой системы, которая может и должна быть еще детально обдумана и скорректирована:
  По окончании начального обучения и первичной стажировки (скажем первого года работы) каждый человек получает свой начальный "вес голоса" и возможность выбора места дальнейшего труда (первичное место рабочей практики он не выбирает). Этот "вес голоса" не будет изначально равен для всех, он будет зависеть от того среднего балла, с которым он закончил обучение и тех показателей, которые он заслужил при первичной стажировке.
  От важности места работы и ее степени сложности, а также от тех показателей, которые человек показывает в своем труде, зависит дальнейшее повышение его "веса голоса". Человек имеет право выбора места работы в зависимости от своих предпочтений и жизненных интересов (после первичной рабочей практики). В случае если два человека претендуют на одно место с более тяжелой и соответственно "более статусной" работой, то оно отдается тому, у кого больше начальный статус.
  Работа в управлении должна оцениваться не так, как все прочие занятия. Она гораздо более чем другие работы должна оцениваться по результатам. В случае, если результат работы руководителя будет признан плохим - он снимается с должности без возможности перевыборов и его вес голоса остается без прибавления.
  "Пенсии" как таковой не предусматривается. Человек, прекративший труд на благо общества продолжает получать блага, положенные ему по его весу голоса, как и работающий с тем же весом голоса.
  Вес голоса может быть уменьшен только в случае серьезных проступков перед обществом.
  Структура нового общества должна быть предполагается отличной от современной - человек в новом обществе может быть одновременно начальником в одних делах и проектах и подчиненным в других делах и проектах. Таким образом (точнее - и таким образом) снимается теперешнее разделение общества на "элиту" и "черную кость".
  Выборы в их современном общепринятом виде целесообразно проводить только на самые важные посты, на остальные посты начальство может либо назначаться соответствующим решением соответствующего совета модераторов, либо избираться из кандидатов, которые отбираются соответствующим советом модераторов.
  Полагаю, что управление новым обществом должно осуществляться с помощью минимума законов, при этом управляющие должны руководствоваться не буквой законов, а их духом. Это в корне противоречит общепринятой практике, но это один из важных методов вывода общества из современного тупика, когда количество законов никак не сказывается на качестве их действия.
  Чтобы законы действовали - законов должно быть мало.
  Чтобы законы не использовались во зло, они должны быть ясны и понятны, и их должно быть мало.
  Чтобы в теле общества не заводились паразиты как в виде специалистов по их нарушению, так и в виде специалистов по их соблюдению - законов должно быть мало.
  Начать внедрение такой системы распределения благ и статусной демократии можно было бы с Госкорпорации, имуществом которой должны стать национализированное народное достояние. Ряд соображений делают национализацию необходимой:
  - во первых, справедливость требует пересмотра итогов грабительской и приватизации. То, каким образом было отнято и поделено нашими современными шариковыми народное достояние, не может быть признано ничем иным, как наглым грабежом народа;
  - во-вторых, сравнивая эффективность приватизированных предприятий сейчас с той, что имела место в соответствующих секторах экономики до приватизации, мы в подавляющем большинстве случаев обнаруживаем, что повышения эффективности добиться не удалось. Из-за одного этого следовало бы признать эксперимент неудавшимся;
  - в-третьих, сравнение общей капитализации приватизированных предприятий до и после приватизации говорит о происходящей деградации наших производящих отраслей;
  - в-четвертых, сравнение уровня жизни, который обеспечивало государство при владении им всем производственным сектором и той, что сейчас при "частнике", также говорит о неудачности проведенного эксперимента.
  Следует констатировать, что эксперимент с масштабной приватизацией показал большую эффективность государственной собственности в наших условиях по сравнению с частной, не привел к какому-либо улучшению жизни народа (совсем наоборот - явился одной из причин его обнищания), зато привел к уменьшению капитализации производящих отраслей, а также, что он был проведен несправедливо и незаконно.
  Следует быть честными и признать эксперимент провалившимся, принять его результаты, как отрицательные и скорректировать в соответствии с этим выводом дальнейшие действия, т.е. не продолжать и не усугублять губительную политику приватизации, а повернуть ее вспять - народное имущество должно быть возвращено народу.
  (Для частного капитала остается единственная возможность сохраниться, избегнув национализации, - стать тем, чем он должен был бы быть изначально - "курицей несущей золотые яйца". Только в таком виде отдельных предприятий, приносящих обществу значительную пользу, он имеет право на существование)
  Для управления такими возвращенными предприятиями следовало бы организовать соответствующие Госуправления в рамках единой Госкорпорации. Наше время - это время ТНК, и почему бы не организовать первую в мире (в том числе по силе и мощи) Государственную ТНК. Такая ТНК сможет делать примерно то же, что и все остальные плюс немного больше - ей не надо будет создавать лоббирующие группировки, поскольку власть не будет ей чужеродна. Аргументы, которые могли бы быть предъявлены против этой идеи - о большей эффективности работы "на хозяина" - следует признать наивными, поскольку, к примеру, у тех же современных ТНК по большому счету хозяев как таковых нет. Ничто не мешает нанять крепкую команду государству, обойдясь без посредства любителей скупки футбольных команд и яиц Фаберже за народный счет. Скрипач (олигарх) не нужен.
  Создание Госкорпорации не противоречит современным законам развития. Оно более соответствует им, чем наивная попытка наших горе - реформаторов "отнять и поделить" народное добро между горсткой "хозяев", искусственно выращенных, словно гомункулы в пробирке, в надежде, что те жгучим кнутом и сладким печатным пряником погонят свои предприятия в капиталистический рай. Ан не вышло - времена купчиков - хозяев прошли...
  Внедрение нового общества в варианте Госкорпорации возможно в виде стратегии параллельного развития - введение нового общества должно происходить одновременно с наведением порядка в "старом порядке". Госкорпорация строится по новым чертежам, при этом одновременно латаются дыры в старом обществе.
  Люди оказываются в положении выбора - оставаться в старом мире или примкнуть к новому. Они будут свободны в этом своем выборе и переход не должен быть слишком быстрым.
  Должна быть осуществлена реальная конкуренция между старым и новым обществом и люди должны иметь возможность выбора способа существования.
  Технически демократические процедуры могли бы осуществляться с помощью персонального коммуникатора, который должен иметь каждый, имеющий право голоса (точнее голосов). Коммуникатор несет в себе функции средства связи, средства голосования и обсуждения (хотя в этом качестве может применяться и стационарный аналог), средства вызова помощи, "электронного кошелька" и т.п.
  Весь мир смеется над американской мечтой, ничего не предлагая взамен. Но сама по себе американская мечта не так уж и плоха - суть ее в том, что каждый человек должен иметь возможность "сделать себя". Плоха не американская мечта, а то, каким образом она осуществляется, и то, что осуществление ее доступно лишь для очень немногих. Мы должны не отвергнуть "американскую мечту", а поглотить ее и улучшить, сделав доступной для всех и безвредной для общества. Новое общество дает людям одновременно то, что ранее мыслилось как вещи несводимые вместе - справедливость и богатство, равенство и возможность самореализации. Оно снимает, казалось бы, неотъемлемые для любого общества противоречия между властью и народом, между начальником и подчиненным.
  Предложенные мной тезисы представляют собой лишь общий набросок возможной альтернативы современному порядку вещей, они нуждаются в доработке, обкатке и шлифовке. Но, надеюсь, что мне удалось показать, что пути принципиального улучшения общества существуют. Будут ли предложенные мной чертежи использованы - мне неизвестно, да и, наверное, не очень интересно, но надеюсь, что они послужат для пробуждения мысли в направлении оптимизации общественного устройства.
  Наше общество находится в кризисе и "безумные идеи", даже не будучи осуществлены, все же увеличивают пространство маневра.
  Но почему бы и не предположить, что они могут быть использованы?
  
  
  Заключение
  
  В свое время мне довелось послушать, как один гуру вещал о разных пластах реальности (учение его было, как обычно и бывает в русской эзотерике, весьма эклектично) - есть пласты, говорил он, в которых жизнь тяжела и примитивна, есть - где легка и светла. Люди этих пластов ходят по одним улицам, даже видят друг друга, но при этом, однако, только так, как положено в их картине мира, и пути их не пересекаются. Ад и рай, грубо говоря, - параллельны (согласно словам этого гуру). Мы идем по улице, а в подворотне вурдалак грызет жертву, но мы этого не увидим, поскольку "слишком легки" для этой реальности. Мы увидим что-то конечно, что нас заставит уйти прочь или пройти мимо, или даже броситься спасать жертву, но мы не увидим той картины реальности, которую видит человек в ней обитающий. Аналогично и с реальностью более высокой.
  Если удалить из этой красивой теории весь бестолковый эзотеризм, мы получим в остатке некое приблизительное описание того, что в определенной степени, хоть и не в столь драматичном виде, имеет место. Человек действительно способен двигаться "вертикально", меняя "жесткость" своего мира. Он волен менять "пласты реальности".
  Симона Вейль, искавшая правду среди простых людей и разочаровавшаяся в своих ожиданиях, писала о Несчастье, которое является долей масс. И здесь, в этих нижних пластах реальности, не столько страдание способно поразить наблюдателя, сколько его отсутствие - в этом отсутствии страдания, которое должно быть, в атрофии органа понимания и заключается Несчастье. Оно - в счастье. Точнее в его суррогате - в "эйфории в условиях несчастья". Вопреки древней мудрости "кого бог хочет наказать, того лишает разума", глупость вовсе не наказание и не бремя для людей изнанки - это их спасение. В определенной степени идея всеобщей грамотности (не путать с грамотностью ее современном виде, она как раз вполне гармонично вписана в реальность) - это издевательство над людьми. Чем меньше они знают, тем проще им пребывать в своей плоскости Несчастья, тем самодовольнее они, тем более полны иллюзий. Поедая свои объедки, они пируют с королями. Прислуживая сильным мира сего, они чувствуют свою мнимую сопричастность большому миру. Но их мир не имеет отношения к реальности, это мир, лежащий в плоскости, перпендикулярной как разуму, так и безумию, - мир глупости. Чем ниже мы опускаемся социально, тем больше мы увидим самодовольства, глупости, тем ниже будет морально-интеллектуальный уровень, тем более "жесткой" будет жизнь в этих "пластах реальности".
  Очевидна, на мой взгляд, прямая зависимость между "высотой" "уровня реальности" и высотой морально-интеллектуального уровня. Мы видим лестницу, ведущую от физиологического, животного уровня существования, которое описывается фрейдовской механикой, к существованию человеческому - к уровню нового общества.
  Свобода не нужна в этом мире изнанки. Свобода вне достаточного морально-интеллектуального уровня способна лишь навредить. Конфуций формулировал это таким образом:
  "дайте ничтожному человеку много свободного времени, и он начнет делать дурные дела"
  Дикарь может быть сколь угодно духовен, красив душой и телом, иметь прямой контакт с Богом (ами) и все такое прочее, но он останется дикарем. И в этом одна из главных заслуг современной системы онаучивания - она окультуривает. Она делает это плохо? Но беда здесь не в онаучивании, а в недостаточности такового. Современная система образования дает не столько знания, сколько умения их избегать, не столько учит, сколько социализирует.
  Но значит ли это, что альтернатива современной слабой системе окультуривания это возвращение к дикарю с его упрощенной духовностью? Но дикарь это не совсем человек. Он может быть сколь угодно добр и духовен, но его доброта и духовность зачаточны. Дикарь плосок как поверхность, у него нет глубины. Те, кто проповедуют отказ от культуры, рискуют лишить человека глубины, сделать его плоским, одномерным.
  Проблемы общества это проблемы недостаточности морально-интеллектуального уровня, определяющего общий и частные уровни реальностей. Эйфории затуманенного сознания новое общество способно противопоставить только лишь трезвое понимание. Этого мало - ведь жить под наркотическим кайфом очевидно лучше и приятнее. Другой вопрос насколько определение жизни подходит к подобному существованию.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com М.Олав "Мгновения до бури. Выбор Леди"(Боевое фэнтези) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) К.Федоров "Имперское наследство. Забытый осколок"(Боевая фантастика) А.Ардова "Брак по-драконьи. Новый Год в академии магии"(Любовное фэнтези) П.Роман "Искатель ветра"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Антиутопия) Ю.Эллисон, "Наивняшка для лорда"(Любовное фэнтези) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Емельянов "Мир Карика 9. Скрытая сила"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"