Гаврюченков Юрий Фёдорович: другие произведения.

Хан Орды. Глава 1-18

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Новинки на КНИГОМАН!


Peклaмa:


Оценка: 7.93*23  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ватага поднялась на Западные Пустоши. И да начнётся Фоллаут!

  РАБОТОРГОВЦЫ
  
  Книга 3. ХАН ОРДЫ
  
  
  Воспользовавшись критической ситуацией в приграничном регионе,
  государственную границу перешла группа
  под руководством майора запаса Черепанова.
  В течение нескольких суток незаконное вооружённое формирование
  насиловало скот, угоняло женщин и агитировало местное
  мужское население идти на службу по контракту в ряды ВС РФ,
  чтобы таким образом снизить их боеспособность.
  Андрей Загорцев. "Особая офицерская группа"
  
  
  Глава Первая,
  в которой раболовецкий отряд используется по прямому назначению, Жёлудь увлекается догхантингом, а Щавель проявляет познание в магии огня.
  
  К селу Питомник подошли рано утром, чтобы добыча не скрылась в темноте, но и не успела рассеяться по работам. Оставили коней в полуверсте от околицы, сняли с телег ловчие сети, нацепили на пояса связки сыромятных ремешков. Кандалы и конвойные цепи дожидались своего часа, и час этот был неотвратимо близок. Дружинники с булавами встали в оцепление. Десятка верховых с копьями примкнула к раболовам в усиление. Сотня муромской пехоты растянулась во втором кольце, едва сдерживая рвущихся с поводков эйчарок. Задачей оцепления было загонять улизнувших кандидатов обратно к хедхантерам, дабы ценные специалисты не скрылись от будущего работодателя.
  Знатный работорговец Карп занял подобающее место во главе отряда. В самой ответственной фазе боевого похода теперь он командовал.
  Три десятки ратников и пяток профессионалов из кадрового агентства Карпа составили группу захвата. Впереди встали Щавель, Жёлудь и Лузга. Рекрутёры изготовились к работе как стрела в натянутом луке. Карп достал из-за пазухи короткую плеть, сплетённую из человечьего волоса, пробасил коротко и деловито:
  - Господа, пошли.
  Когда раболовы, не таясь, втянулись за ограду, их встретили лохматые сторожа. Псы с яркой рыжей шерстью водились здесь в каждом дворе. Местные знали толк в кинологии, разводили собак для своих нужд, в том числе, на продажу. Холили, лелеяли, ели, шили из них шубы, дрессировали и любили на все лады.
  Группы разошлись по главным улицам. Начали с ближайших дворов, разделяясь на тройки. Навстречу Щавелю выскочили кобель и сука знаменитой породы мордовская овчарка. Это были зубастые псы, ласковые к детям своих хозяев, но исходящие бешеной злобой при малейшем признаке чужаков. От рождения знающие, как поступать, если замахиваются ножом. Щавель знал эту породу защитников. Знал и стоящий рядом Лузга.
  - Фу! А ну пошли, гнидники др-раные! - рявкнул Лузга, обнажая клинок.
  При виде ножа кабыздохи резво осадили назад, развернулись и прыснули наутёк. Остановились, залаяли, отбежали снова при виде приближающейся толпы, но с дороги не уходили, демонстрировали хозяевам свою полезность.
  - Возьми лук, - зыркнул Лузга на Жёлудя, - и всех собак в деревне...
  Молодой лучник покосился на отца: "Надо ли? Слушать ли его?" Щавель едва заметно улыбнулся: "Поохоться, сынок".
  До пса было шагов семьдесят, когда Жёлудь вскинул красный греческий осадный лук. Стрела ушла ввысь и на излёте догнала суку промеж лопаток. Мордовская овчарка перевернулась через голову и покатилась в пыли.
  - В сердце попал! - скромно улыбнулся парень.
  Тот день был последним для собак племени Огненных Псов, и не осталось никого, чтобы рассказать щенкам, что бояться следует не только ножа, но и лука. Везде и всюду, из проулка, через забор, под крыльцо, в будку летела оперённая смерть. В колчане помещалась дюжина стрел. Этого оказалось достаточно, если их выдёргивать, предварительно добрав добычу. Лай и визг стоял над селом. Щенков молодой лучник закалывал мечом, чтобы не расшатывать наконечники. Подранков было мало, но пяток стрел мордовские овчарки всё же унесли в своих боках. Они забились в потаённые места и оттуда убежали на радугу.
  Лузга поручил уничтожить собак, не упомянув про возраст. После Белорецкой зоны ему категорически не нравились никакие. Жёлудь понял по-своему.
  И убил всех.
  Пока Жёлудь охотился, раболовы охотились тоже.
  - Мама, беги! - пацанёнок лет двенадцати отроду подхватил с земли брошенную убежавшим папашей сулицу и кинулся наперерез молодому ратнику, выскочившему из-за амбара. - Мама, беги!..
  Желток не глядя отмахнулся булавой. Отбил нацеленное в глаз тонкое жало сулицы, пнул каблуком молокососа. Однако малец оказался увёртлив. Подмётка проехалась по правому плечу паренька, перемазав полотно псиным помётом. Мальчонка мгновенно метнулся мимо матёрого молодца, метеором мелькнул между масляными макитрами, мощно матеря медлительную мешкотную мамку. Порскнул вдоль забора, только пятки засверкали.
  - Чего ты орёшь как оглашенный? - донёсся из дому похмельный бабий вой. - Выкидыш овечий. Чтоб тебя черти взяли, бесогона. Как же тяжко-то... Сын, сыночка, принеси маме из погребка пивасика, родненький?
  Под хлюпающие стоны Желток подобрался к избе, сунул нос в протухшие сени, обозрел горницу. На лавке из шевелящегося тряпичного кома доносилась невнятная брань и мольбы. Ратник покинул беспонтовое место. Святой Руси нужны были герои, добрый люд пускай тусуется за рубежом.
  Для решения кадровой проблемы новгородцы не жалели сил и здоровья. Крутились как могли, бесстрашно подставлялись под удар и не разили в отместку, лишь бы уберечь перспективную рабсилу. Однако легко справиться получалось далеко не со всеми.
  Тройке Первуши достался упрямый кандидат. Он сразу понял, что в деревню нагрянула не лисичка-сестричка, а братец её песец. Когда по улицам бегают вооружённые люди и хватают соседей, должно быть ясно, что не ярмарка приехала. Тем не менее, многие приближались посмотреть, расспросить и начинали невольно участвовать в рекрутинге. Такова нелёгкая доля зеваки - идёшь поглазеть, исполненный любопытства, весь в эйфории от праздника, а потом бежишь со связанными за спиной руками и верёвкой на шее, подгоняемый рявканьем конвоя. И крутятся в пустой голове мысли: "Со мной ли это? Как так вышло? За что? Почему несправедлива ко мне жизнь?"
  Кузнец не отправился выяснять, какие предлагают бонусы, а загнал семью в дом и встретил ратников на пороге в шлеме и с копьём. Бился, не говоря ни слова. Лишь сурово сопел в ответ на заманчивые предложения хедхантеров и совал им в наносник длинный трехгранный наконечник. Обломать древко не получалось. Оно было оковано толстыми полосами стали. Кузнец знал своё дело, и лучшее копьё припас для себя. Прикрытый со спины и боков, он держал оборону, подтверждая наблюдение, что в родном доме и стены помогают. Стены помогали, кузнеца было не достать. Первуша отправил братца в обход. Вторяк не смог высадить заднюю дверь, она была грамотно укреплена и заложена засовом. Тогда он высадил раму, ухватился за подоконник, подпрыгнул, подтянулся.
  Баба вылила ему на голову горшок нагретой в печке воды.
  С воем ратник грохнулся на землю, промокнул лицо рукавом, содрал шлем. Башку не ошпарило, но шею и плечи пекло невыносимо. Подкольчужная рубаха исходила паром. Десятник Фома, заглянувший проверить, почему застряла тройка, немедленно пустил в бабу булаву и ринулся на приступ. Чертовка увернулась. Булава влетела в избу, там звонко крякнуло, посыпались черепки.
  - Держись! - Фома наступил на плечо напрягшемуся Вторяку, оттолкнулся, приземлился коленом на подоконник, ухватился за раму и впрыгнул на кухню.
  На его счастье, других горшков с водой заготовлено не было. Просторный светлый дом был наполнен пением огня, шедшим из русской печи. Мягкий душистый жар вылетал в избу и творил уют, какого десятник не ведал с детства. Гостю тут всегда были рады. Дружинник почувствовал это и сердечно кивнул хозяюшке. Семья кузнеца сбилась в дальнем углу. Женщина прижимала головенки детишек, уткнувшихся ей в живот. Они вцепились в юбку, обретя у матери спасение. Так было надо. Кузнец научил, как нужно поступать в случае чего. Слабые затихли и ждали, когда уйдёт беда. В доме с ними не могло ничего случиться.
  Фома, только что готовый разрубить мечом любого, кто на него кинется, вместо этого по-хорошему улыбнулся. Подобрал обронённую вещь, лежащую среди черепков, вышел в сени, даже не подумав взять заложников и тем подавить сопротивление строптивца, который без устали орудовал копьём, не подпуская рекрутёров. Тряхнул головой.
  Свежий воздух за дверью отрезвил Фому. Когда ему в лёгкие вернулся сырой и холодный смрад болот, замешанный на привычном по службе коктейле из насилия, горя и боли, десятник с удивлением обнаружил, что не помнит, как сюда попал. Тем не менее, мужика надо было вязать. Он мог бы перешибить кузнецу позвоночник, но задачей было брать в плен, а не убивать ценных мастеров. Фома искусно отпрянул, увернулся от древка, подскочил ухватить за плечи, но мужик отлягнулся и угодил каблуком в пах. При этом он парировал удары Первуши и Третьяка. Фома скрючился и сел, зашипев сквозь зубы. Уже четверо ратников увязли в осаде мужика, проявляющего чудесное умение, а тот не сходил с порога и не собирался сдаваться.
  Щавель вторгся в дом через хлев. Бесстрастно оценил ситуацию - прыгающий на корточках Фома и работающий как исправная машина хозяин говорили сами за себя. Старый лучник прошёл в избу. Баба с детишками съёжились под ледяным взглядом как вянут цветы в ночные заморозки. Щавель выискал глазами кувшин, накрытый тряпицей, взял, понюхал, удовлетворённо кивнул. Залил простоквашей огонь в печи. Оранжевые язычки исчезли все до единого. Из устья повалил кислый дым.
  Бог Огня, как известно, смертельно обижается, если костёр затаптывают. Он может погнаться и отомстить, разгоревшись из недотушенного уголька в лесной пожар. Поэтому опытные странники зассывают затоптанный костёр, чтобы запомоенный бог не решился на прямое действие. Но не только всесильная моча помогает в борьбе с элементалями, обладающими самосознанием. Молочные продукты ничуть не хуже. Щавель залил священный огонь простоквашей и тем обезопасил себя от мести. Живший в печке маленький бог огня тут же умер. Вместе с богом исчезла и сила, которая поддерживала защитника очага.
  Удача хозяина дома иссякла, силы оставили его. Первуша сбил в сторону копьё, а Третьяк перехватил древко и дёрнул из рук кузнеца, выбросив его с порога. Мужик слетел по ступенькам. Заработали крепкие носы берцев. После серии расслабляющих ударов по рёбрам на запястьях укрощённого умельца стянулись сыромятные вязки.
  - Семью тоже в обоз, - приказал командир.
  Село пустело. Вой и плач стоял над разорёнными дворами. Последний из уцелевших кандидатов на отправку в Святую Русь улепётывал к спасительному лесу. Плотнику высокой квалификации не хотелось терять привычное место работы, где он был востребован, и менять ставку на понижение, переходя на расценки в форме плётки и жидкой баланды. Он миновал раболовов, улизнул от внимания верховых хедхантеров и проник через оба кольца оцепления. "Не хочу я ваши вакансии!" - билась мысль в заполошной голове.
  Спущенная с поводка эйчарка настигла его на опушке. Густой березняк был рядом - вот он, рукой подать, - когда беглеца сбила с ног мохнатая торпеда. Большие когтистые лапы упёрлись в грудь, придавили к земле, не пускали на волю. Напротив лица распахнулась страшная зубастая пасть. Качнулись массивные золотые серьги в больших ушах. Пахнуло невыносимым зловонием элитного парфюма, когда эйчарка прорычала:
  - Ваша профессия? Стаж?
  
  
  Глава Вторая,
  в которой опричники наезжают на Новый Майдан, эпическая конная атака новгородской дружины сбрасывает в реку последних москвичей и Мокрая Чеварда бушует кровавыми волнами.
  
  Изобилие пышности Великого Мурома дополнялось избытком дремучести его провинций. Извилистые грунтовки не располагали к мейнстриму. Столица жила словно сама по себе посреди обширных земель Великой Руси с её городками и деревнями, смутно подозревающими о руководящей роли государственной власти. Лежащие вдалеке от караванных путей области вековали наособицу, одолеваемые своими заботами. Кое-где обычаи перерастали в настолько самобытную традицию, что требовалось силовое вмешательство для пробуждения в мозгах старожилов осознания факта централизованного управления.
  Город Новый Майдан находился к югу-юго-востоку от Арзамаса в 55 верстах полёта вороны, то есть напрямик. Вороне пришлось бы лететь над густыми лесами, малыми реками и непролазными болотами. Ни конный, ни пеший не пройдёт здесь по прямой. Даже местные, срезая путь, петляют окольными тропами. Что уж говорить о движухе Великого тракта, бурлящей где-то там, по ту сторону леса, почти в ином бытии.
  От Питомника Новый Майдан отстоял на девятнадцать вёрст просёлочной дороги. Раболовецкий караван, обременённый пешими невольниками, добрался до него на исходе дня. Час был самый урочный, о чём в своё время проинформировал Щавеля князь Пышкин. Сообразно облетевшему Русь гнилому поветрию, в отгороженном чащобами райцентре под вечер затеялись сходки недовольных. Московские беженцы просочились сюда и ввергли скорбных умом в столичный событийный ряд. С ними Великий Муром предпочёл разобраться руками варягов, отдавая должное покровительству Святой Руси. За военную поддержку во всех сомнительных ситуациях Великая Русь была готова платить дань головами своих граждан. Избиение и увод в рабство части населения из глубинки считались меньшим злом по сравнению с качанием прав свободной чернью и лапотниками, расплодившимися там за ненадобностью. В правящих кругах, близких к генерал-губернатору, это называлось "санацией периферии от нежелательного элемента".
  Работорговцы встали на краю леса, возле телячьего выгона. За изгибом дороги, невидимые за рощицей, начинались выселки. От них доносились голоса скотины, да неслись в вечернее небо городские дымы. Выслали конную разведку. Дружинники вдевались в брони, разбирали копья. Новоиспечённые рекруты сидели возле телег и по муромскому обычаю заполняли анкеты. Не для новгородских работодателей, а чтобы унять эйчарок. Пока не будет сдана последняя анкета, суки не успокоятся.
  Жёлудь снарядил колчан, приладил на седле тул со стрелами. Поправил на поясе обнову, радуясь солидному приобретению. В доме кузнеца парень отыскал себе нож ходовой в здешних краях модели, именуемой "Арзамасская зубочистка". Добрые люди такие ножи не носят, носят люди предусмотрительные. Это был басурманский чиф с дамасковым клинком, откованным вперемежку из твёрдого и вязкого сортов стали. Большие поварские ножи длиной с локоть и обухом толщиной в полпальца великорусские умельцы закупали в Орде оптом. Сбивали заводскую рукоять, ставили гарду, вытачивали новую ручку и шили ножны. В условиях повсеместного распространения кремнёвого огнестрела, когда перезаряжать некогда, а валить противника надобно срочно, арзамасские зубочистки служили важным подспорьем в рукопашном бою. Они были удобны в ношении, обходились дешевле меча и годились для хозяйственных нужд. Результат от применения кухарей был всегда убедительный и полностью неживой.
  Тройка Егора, Ивашки и Петра вернулась с докладом, что в центре Нового Майдана вовсю беснуется толпа, на помосте гражданские активисты толкают речуги, повсюду заметны модно одетые хипстеры и кое-где даже манагеры. Выпнутые из Москвы, из Владимира, из Великого Мурома, неприкаянные уроженцы Поганой Руси добрались аж досюда.
  - Излишек позитивных и динамичных потребителей приводит к сытому бунту, - процедил Щавель, выслушав отчёт.
  - Аксиома, - вздохнул Альберт Калужский, который в последнее время старался не отходить от командира - в рамках слаживания группы Щавель приказал своим спутникам в Орду держаться вместе.
  - Ты с такими словами поосторожнее, а то призовёшь на свою голову какую-нибудь греческую напасть, - предостерёг старый лучник и поправил: - Это не то, что ты сказал, а всего лишь верное наблюдение.
  Литвин долго смотрел в сторону городка, закусив ус. Над Новым Майданом висели гряды серых с тёмно-синим низом облаков. Влажный воздух словно ватным одеялом покрывал бряцанье сбруи и доспехов, голоса ратников, шум коней, звон конвойных цепей и ропот невольников. Лес, присмиревший перед дождём, казался напуганным ратью. Сотник подумал о кровавой каше, разбрызганной по набережной Великого Мурома и в водах Оки. О случайных жертвах, которые не были напрасными. Вздохнул.
  - Отчего им спокойно не живётся? - сотник ни к кому не обращался, но шкандыбавший поблизости Лузга услыхал, встал, ткнул руки в карманы и пояснил:
  - Потому что дурак-народец, - брезгливо сплюнул он. - Как мешок - что в него сунут, то и несёт.
  - Виной тому общая безблагодатность этой Руси, - сказал сам себе Литвин и скомандовал построение.
  Щавель вскочил в седло. Десятники выровняли строй. Проехал вдоль дружины, оглядывая тусклую сталь кольчуг и шлемов. Развернул коня, остановился и ощутил на себе сконцентрированное внимание бойцов. Застыл как вкопанный. Звучные слова вылетали изо рта командира и без промаха попадали в уши личного состава:
  - Пусть умоется кровью тот, кто усомнится в нашем миролюбии! Не жалей язву общества. Если породилась гадость на земле, - в скотомогильник её! Наше дело - чистота и правда. Средство наше - скорость и напор. Сила наша в духовности! В городе бунтовщики и манагеры. За городом река. Два часа до темноты! Мочи козлов!
  Дорога через выгоны постепенно заворачивала по дуге влево и, версту спустя, спрямлялась на главную улицу, рассекающую Новый Майдан пополам. Семь десятков конных ратников строем по трое растянулись по просёлку и, набирая ход, понеслись к площади, держа копья наизготовку.
  Учитель русского языка и литературы Побиск Блябкин слыл в городе полнейшим интеллектуалом. На митинг он пришёл с учениками. Простодушные юные борцы помогали создать массовость для успешного проведения мероприятия. Побиск Блябкин хотел видеть все старшие классы и постарался собрать через старост не разъехавшихся на каникулы ребят. Он действовал не из корысти, а потому что совестливость была неотъемлемым свойством его натуры.
  Митинг в поддержку великомуромского протеста разгорался. Отыграл московский певец ртом Истома Нагой. Обняв изгиб гитары жёлтой, сладко облизнул губы, отошёл, скромно уступая место новому оратору. Заботливые руки вытолкнули на сцену учителя литературы. Побиск Блябкин торопливо глотнул воздуха. "Не могу молчать!" - хотел начать он с припасённой фразы, но сердце стиснула смертная тоска. Стало неполживо и гадко на душе.
  - Не могу сдержать свою поганую метлу! - вместо этого выкрикнул он. - Кого предаём? Себя предаём. Зачем слушать москвичей? Они пришли обменять свои слова на наше счастье. Нет предела человеческой мерзости! Сами вы кто, идиоты? Поглядеть на вас - одни обиженные...
  И действительно, в толпе не было ни благостного, ни просто спокойного лица. В перекошенные мордочки въелась гримаска плаксивого недовольства, словно некое высшее существо пометило стянувшихся на площадь клеймом убожества.
  - Кто вы, общественники? С кем вы, семя народа?
  Растущий грохот, приближающийся со стороны пыльного облака, понемногу заставлял задние ряды отвлекаться от представления на эстраде и оборачиваться. Побиск Блябкин увидел с помоста, как в конце улицы выскочили из-за поворота всадники. Их было много. Казалось, тысячи их!
  Власть, которую собрались сокрушить недовольные, ВНЕЗАПНО сама пришла к ним.
  Всадник, вырвавшийся вперёд, вскинул меч и, привстав на стременах, обрушил его на голову случайного новомайданника, который даже в митинге не участвовал, а просто вышел рядом постоять. В закатном солнце блеснул сияющий полукруг. Мимопроходивший ещё не упал, когда усатый мечник, не сбавляя хода, направил коня прямо в центр толпы. Его сверкающий меч снова взвился.
  - Мочиии! - гаркнул он.
  Истома Нагой молниеносно спрыгнул с эстрады и помчался задворками, спасая прижатую к груди гитару. Певец ртом был научен рвать когти. Последний его концерт состоялся в Великом Муроме.
  Всадники врезались в людскую массу, рассекая её как тупой нож ливерную колбасу, давя и разбрасывая ошмётки. Побиск Блябкин видел, как опускаются копья, шеренга за шеренгой, по мере соприкосновения с массовкой нацеливаясь разить насмерть. Бежать было некуда. Всадников стало вдруг очень много. Они были везде. Люди метались, толкали друг друга, падали. Наехавшие топтали упавших, кололи устоявших. Кони сбивали митингующих, крутились на них, молотя подковами, ржали, рычали, кусали за голову и плечи. Когда один такой зверь врезался крупом в эстраду, помост зашатался и Блябкин едва устоял. Он увидел, как отличницу Машу из 10-го А, красавицу, будущую золотую медалистку и первую в школе невесту, настигло окровавленное копьё. Наконечник вошёл в затылок как в тыкву и выполз изо рта, вздёрнув девушку на носочки и протащив так аршин. Потом ратник выдернул оружие, и прилежной Маши не стало.
  Посланники Великого Мурома заполнили площадь, не давая толпе рассеяться. Всадники всё прибывали и прибывали, отсекали пути отхода, давили, топтали и закалывали. Бегущих по главной улице настигали жестокие стрелы. Двое лучников, поджарый старик и молодой здоровяк, били им вслед без промаха. Они сразу заехали за толпу, встали плечом к плечу, чтобы им не мешала сутолока бойни, и оттуда пускали смерть. Они двигались бесстрастно и слаженно. Стрелу из тула вверх, хвостовик в гнездо, тетиву к уху, руку с луком вперёд, сразу наводя на бегущую цель с упреждением, пальцы отпускают тетиву. Учитель русского языка и литературы впервые в жизни видел так близко работающих боевых лучников. У каждого справа к седлу был примотан большой тул. В каждом умещалось две дюжины стрел. Ни одна не ушла мимо.
  "В истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя", - вспомнил Побиск Блябкин писание добрых и мудрых братьев Стругацких, которым руководствовался всю жизнь.
  - Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников, - прошептал он, расправляя плечи, и гордо выпятил грудь.
  Он застыл на сцене, взирая пустыми глазами на кровавое месиво перед ним, исполненный чувства величайшего достоинства, безгрешности и чести. Понимание, что митинг, наверное, должен так проходить, явилось к педагогу, и Побиск Блябкин принял его как единственно возможное, больше не задумываясь, единственно ли оно верное.
  Сотник Литвин дал команду отставить и строиться. Подгоняемые рявканьем десятников, дружинники перегруппировались и начали организованное преследование бегущих. Никто высунувший нос на улицу в этот вечер не остался обделённым. За Новым Майданом протекала речка Мокрая Чеварда. За сотни лет она заилилась и превратилась в заросший камышом ручей. Несогласные увязли в её топкой жиже и нашли свою смерть в грязи. Трупы запрудили Мокрую Чеварду так, что она вышла из берегов и её кровавые воды разлились, словно в весенний паводок. Некоторым, однако, удалось выбраться на тот берег. В основном, это были обученные дорогой скорбей и нужды столичные беженцы, мобильные и эффективные.
  Лузга напутствовал скрывшихся в лесу манагеров:
  До свиданья, дорогие москвичи, доброй ночи!
  Доброй ночи, вспоминайте нас.
  Топчась по берегу Мокрой Чеварды, Щавель и Жёлудь машинально ощупывали опустевшие колчаны. В каждом осталось по одной стреле - черная у отца и красная с четырёхгранным наконечником у сына. Эти стрелы они не решились бы потратить даже в рядовой стычке с вооружённым противником.
  Литвин развернул дружину в городок добивать раненых. Пленных в этот вечер не брали. Знатный работорговец Карп считал, что хорошие, годные специалисты дружат с головой, а потому скакать на площадь не пойдут. Никчёмные и пропащие же чем истреблённее будут, тем кадровикам забот меньше. Эйчарок на Новый Майдан он вознамерился спустить утром.
  Целый и невредимый Побиск Блябкин вернулся домой другим человеком. Сообразно заветам братьев Стругацких, учитель, предавший своих учеников, перестал быть учителем.
  Он сделался директором школы.
  
  
  Глава Третья,
  в которой посёлок имени Степана Разина по ночам не спит.
  
  Пятнадцать вёрст до посёлка имени Степана Разина одолели за световой день. От голода пленники значительно пали духом и еле волокли ноги. Рядом ехал Карп, подмолаживал плёточкой и добрым словом. Мастеровые невольники для трудовых подвигов в Великом Новгороде были набраны. Больше ловить не планировали, этих бы прокормить. Карп не мог зайти на постоялый двор, бросить кошель и распорядиться: "Сготовь обед на шестьсот человек". Провизию требовалось закупать впрок и везти на подводах. Она быстро заканчивалась, если по дороге не находилось возможности пополнить запас. Святая Русь, где можно было реквизировать продуктас во благо светлейшего князя, отстояла на много дней пути каравана. Хорошо хоть в Новом Майдане безвозмездно, то есть даром, набили возы жратвой, которой хватит на обратную дорогу. Оставалось выйти на Великий тракт и с победой направиться домой, но перед этим надо было провести где-то ночь. Выбор оказался небогат: заночевать на перекрёстке или дойти до постоялого двора и спать под крышей.
  Имелась одна проблема. Постоялые дворы находились в посёлке имени Степана Разина. Ночевать там было не безопаснее, чем у вехобитов в Спарте или деревне Восток у Глухого озера.
  Раскатав на привале карту, Щавель, Литвин и десятники изучали диспозицию противника. Разбойники выбрали деревню в полутора верстах от большой дороги местного значения, рассекающей лес напрямик. Даже пеший дозорный вовремя донесёт о достойной внимания подводе, а то и купеческом караване, отважившемся проникнуть в Саранск или из Саранска на Великий тракт. Не говоря уж о таких сельскохозяйственных центрах как Совхоз Красный Коноплевод или Ромодановский Махоркосовхоз, после Большого Пиндеца ставших экономической опорой края. Впрочем, сами города были укреплены стенами и представляли собой неприступные для грабителей цитадели. Сам Великий тракт отстоял от посёлка на двадцать вёрст крепкой грунтовки. Она проходила через населённый пункт, где практически в каждой избе водилась босяцкая семья, либо малина с катраном и шмарами.
  - Неудивительно, что они здесь прижились, - вздохнул Литвин.
  "Небо ясное, а ласточки низко летают", - подумал Щавель и сказал:
  - Рискнём, чтобы не промокнуть?
  Ночью лил дождь, но днём распогодилось. Было сыро. Карп засопел и пробурчал:
  - Нельзя рабов простужать, передохнут, падлы, - запустил в патлы пятерню, дабы разогнать мысли и всю остальную живность, поскрёб грабками, с сомнением позырил вдаль, где лежала развилка дорог в одинаково плохих направлениях. - Только не свежий воздух! Светлейший князь убыли по глупости не потерпит, осерчает дюже. Рискнём.
  В посёлок имени Степана Разина работорговый караван вошёл, неся отишие тревожного ожидания. Как гнетущая туча над урожайным полем, готовая разродиться грозой и градом, внушает крестьянам отчаяние и ненависть к силам небесным, так и новгородский ОМОН, появившийся в бандитском гнезде, внедрял в чёрные сердца душегубов бессильную злобу пополам с зубовным скрежетом. Исступление криминального элемента в любой момент было готово выплеснуться в истерику с поножовщиной, но не на солдат, а в воровском вертепе, куда урки привычно нишкнули, как тараканы под половицы.
  Следуя вдоль невольничьей колонны, кадровая пехота и новгородский ОМОН держались осмотрительно и с опаской. От разбойников ожидали запросто получить пулю в живот или картечь между глаз. Это были не мирные протестующие. Разгонять безоружную толпу - одно удовольствие, а штурмовать блатхату с бандюгами, каждый из которых при стволе, совсем другой коленкор. Впрочем, зачищать разбойничий посёлок приказа не было. Сами же ухари к отряду близко не подойдут. Многосотенный невольничий караван внушал почтение. За звоном конвойных цепей, бесконечными рядами влачащих ноги пленников и стерегущими рабов пехотинцами и всадниками чувствовалась такая могутная сила, которой хотелось уступить дорогу не задумываясь. Это не значило, что злодей упустит случай всадить заточку в бок служивому человеку, если выпадет возможность встретиться с ним в тёмном переулке.
  Посёлок, через который проходила дорога к Великому тракту, располагал значительными постоялыми дворами. Заплатив за крышу, любой купец мог найти приют невозбранно. Его могли ограбить на следующий день, но только не в самом посёлке, где он заплатил за покой, а по дороге. За каждым двором был свой смотрящий, который не только собирал с хозяина деньги в свой карман, но и засылал на общак. Смотрящий решал вопросы с ворами, если возникали, и не отказывал никакому постояльцу - москвичам ли, татарам или омоновцам. Бабло рулило. Общак был святое.
  Выбрали огромный постоялый двор, удачно пустующий, набились туда как сельди в бочку. Оккупировали стоящие рядом избы со всеми дворами. В посёлке всё было "за боюсь", кроме услуг кабацких и гостиных. Ратникам не отказывали. Места в тепле и сухости хватило на всех. Рабов развели по хлевам и сараям. Запирая ворота, Карп произносил древнюю формулу Охраны:
  - Внемлите, невольники! Вы переходите в распоряжение ночного конвоя. За время нахождения под стражей запрещается: курить, левитировать, открывать порталы, нарушать целостность крыши, стен, пола, менять силу земного тяготения, творить молитвы неведомым богам и Ктулху, возжигать огонь, призывать животных и призраков, допускать нарушения хода времени и внутреннего распорядка. При невыполнении требований ночной конвой имеет право применить магическую силу и спецсредства. При побеге конвой применяет оружие без предупреждения. Слава России!
  - России слава! - в один голос выдыхали рабы, повинуясь силе заклятия.
  Приютивший их шикарный двор "На стрежень!" пах сырым деревом и желтел новой сосной. Карп заметил, что дома в квартале тоже не успели потемнеть. Видать, горели все разом. Пожары в разбойничьем посёлке причиняли ущерба примерно столько же, сколько регулярные зачистки усиленной войсками жандармерией, если бы у правительства Великой Руси возникал интерес к борьбе с бандитизмом. Однако олигархия заботилась о столичном рынке, пуская на самотёк и откуп всё прочее. Великорусская беспредельность простиралась именно отсюда, но и она не могла сравниться с вольницей Проклятой Руси, весёлой до жути.
  Караваны торговцев преодолевали всё. Купец, разок прошедший от Сыктывкара через Сарапул и Сызрань до Саратова, мог сказать, что видел жизнь.
  Ушлые басурманские торгаши повидали больше, чем жизнь. Они бродили всюду и скупали движимое имущество, какое могли увезти на возу или увести своим ходом. Именно такой караван расположился в другом конце посёлка. Заслали не вызывающего подозрений русого сероглазого татарчонка разнюхать о полчище варваров. Парнишка проник во двор, каким-то образом обойдя фишку, незаметно покрутился возле кухни, перекинулся парой слов с посудомойкой и смылся, а потом "На стрежень!" пожаловала делегация.
  Постучали в ворота и по-человечески попросили доложить своему начальнику. Карп приказал впустить, засуетился, пригладил волосы гребешком, смоченным квасом. Одёрнул одежду возле зеркала и вышел встречать коллег.
  - Поналетела вражья сила, - роптали дружинники, косясь на басурманских купцов.
  Они пришли, важные, невозмутимые, все как один плечисты, с брюшком. Широкие лица с печатью каменного спокойствия, только стегнёт по сторонам быстрый осторожный взгляд - мигом выпасет, взвесит и оценит. Караванщика с подручными Карп знал. Они были родственниками из Туркменабата.
  - Гурбангулы! - обрадовался он. - Бекдурды! Оразтач! Солтан! Атанепес!
  - Ещё слово, и он вызовет Ктулху, - негромко сказал Ёрш, и новгородцы хмуро кивнули, без приязни наблюдая гостеприимство своего начальника к явным чуркобесам.
  Пришельцы были одеты по-восточному: розовые джинсы, синяя джинсовая куртка поверх фиолетовой или чёрной футболки, красные мокасины. Караванщик Гурбангулы был обряжен в статусный чёрный кожаный плащ до пят. Ратники дивились на экзотику, и каждому было любопытственно, каково будет смотреться, ежели на себя такое напялить.
  Шутили, скалясь:
  - Отгадай загадку, почему басурманин упал? - вопрошал Вторяк у Третьяка, когда туркмены проходили мимо.
  - Потому что ноги колесом, - отвечал братец, чтобы пришельцы слышали.
  - Не угадал. Ещё попытка.
  - Потому что обувь шил криворукий сапожник? - спешил, не раздумывая, Третьяк, пока азиаты были рядом.
  - Упал, потому что верёвка оборвалась! - заржал Вторяк, а за ним Первуша и все остальные ратники.
  Туркмены сделали вид, что сказанное пролетело мимо ушей. От сторожевых псов новгородского князя иного не ждали, а дружинники смотрели на врага недовольно, свирепо, но в то же время как-то грустно и с недоумением. Был бы приказ - порвали вмиг, однако находились они в чужих владениях, управляемых законом максимального благоприятствования купцам. Великая Русь не отличалась духовностью. Здесь были рады всем любым торговцам, лишь бы деньги притекали в страну.
  И туркмены взошли на крыльцо постоялого двора.
  Лестница скрипела и прогибалась под ногами полудюжины дородных мужей, когда Карп вёл гостей в нумер наверху, который занял со своими подручными. Гаркнул половому подать чаю. Расселись на койках, закрыли дверь. Туркмены обменялись быстрыми взглядами. Оразтач выудил из внутреннего кармана стеклянную флягу зелёной конопляной настойки. Атанепес вытащил серебряные стаканчики-напёрстки.
  - Под крышей никто не видит, - пробормотал Гурбангулы ритуальную отмазку от небесного покровителя, который должен был взирать на них с высот горних и подмечать косяки. Наивные степняки считали, что бог не унюхает перегара, когда они выйдут на улицу, или не обратит внимания, что в дом его слуги заходили трезвые, а выползли на бровях.
  - За встречу! - поднял тост Карп.
  Адская настойка горчила. Половой обернулся с чаем и маковыми плюшками на заедку, кои не успела пожрать рать. Работорговцы повеселели. Завели разговоры за жизнь - кто куда удачно сходил, что полезного привёз и с какой прибылью сбыл. Про брани, про дороги и прочую историю с географией. Караван турменабатцев в этом сезоне окучивал Тринадцатый регион в пользу Орды. Перезимовали в Бугульме, набрали коноводов и охрану из татар, да подвязались обходить лесными дорогами сёла великорусские, приобретая у всех желающих всё ненужное, что они хотели сбыть, да не могли сыскать покупателя. Туркмены шустрили изо всех сил. Кони, рабы, дети, бабы - имущество спорое. Не уследишь, мигом найдутся охотники прибрать к рукам. Подобный караван универсалов гулял по областям Саранским и Тамбовским далеко не один.
  Это было в традиции басурманской - наезжать на Русь с деньгами, а уезжать с пополнением. В мировом центре работорговли дела велись чинно и благопристойно. Купцы из дальних земель беспрепятственно сновали от деревни к деревне, ведя торг. Хозяева охотно расставались с работниками, родители сбывали с рук детей, мужья жён, жёны мужей, в зависимости от того, кто у кого в семье главный, а заодно скотину и ценные предметы культуры и искусства по взаимному согласию и к обоюдной выгоде сторон. Руководствуясь принципом "чтобы купить что-нибудь ненужное, нужно сначала продать что-нибудь ненужное", туркменабатцы затарились на оптовой базе в Бугульме слесарными поделками знаменитого ордынского качества и успешно сбыли дефицитные безделушки по Великой Руси, а сейчас набирали рабов помоложе для отправки в Самоцветные горы.
  Половой обновил самоварчик. Судачили, утирая пот полотенцами. Наконец, Гурбангулы наклонился и, хитро подмигнув, спросил:
  - Есть чо?
  Карп вздохнул, растирая грудь. Прогудел, исполненный скорби вселенской:
  - Заказал светлейший князь Лучезавр работников для Святой Руси. Ходили мы, ходили, да по-прежнему недобор.
  - Какой недобор, когда сараи ломятся? - резонно подметил Гурбангулы.
  Наступило время предлагать товар подобающим знатному работорговцу для знатного работорговца образом.
  - Массовый подбор рабочей сетки осуществлён на восемьдесят восемь процентов. Полно незакрытых вакансий! - поплакался Карп. - Ресёрчинг гнилой. Толку-то, что сараи ломятся, если квалификация рекрутов ниже плинтуса. Девяносто пять процентов - идиоты.
  - Ты цифрами думаешь, а ведь они же люди! - воскликнул Гурбангулы. - Чувствуют, думают, надеются.
  - Без надежды надеются. Из-под моей охраны не сбежишь. В остальном, ты прав. Люди - они разные. Я бы тебе гениев отдал и дизайнеров...
  - Не-не, дизайнеров не надо!
  - ...Да Щавель всех перебил, на твоё счастье, - докончил Карп. - Оставил одну чернь.
  - Э-э, чернь... - протянул Гурбангулы. - Придётся брать себе в убыток.
  - Зачем тебе всякое добро? Оставим его князю, - отказал Карп. - Я тебе лучше детишков отдам по сходной цене. Дети - цветы жизни!
  - Зачем мне дети? Их только убить или отпустить, - скривился Гурбангулы. - Два-три в хозяйство, а в обоз не больше десятка. Сил много, ума мало, они шустрые - не уследишь. Нежные очень. Издохнут ещё по дороге.
  - Дети - это будущее! - наставительно молвил Карп. - Через год-другой в силу войдут и ещё тридцать лет проработают, если кормить. Я ж не грудных торгую, а хороших, годных.
  - У меня вакансии с минимальным количеством требований в Самоцветные горы, - сказал Гурбангулы. - Куда плодить детей подземелья? Сам знаешь, скапливать малолеток нельзя. Когда их много, они звереют и становятся неконтролируемыми. Дети не нужны.
  Опрокинули ещё по рюмке конопляной настойки. Приходнулись. Захорошело окончательно. Когда работорговцы, мечтательные, спускались по лестнице, трапезную огласило хоровое пение гимна Самоцветных гор:
  Здесь вам не поверхность,
  Здесь климат иной.
  Ползут мокрицы одна за одной
  В стволе за камнепадом идёт камнепад.
  Сделка состоялась.
  Солтан привёл на подмогу наёмную татарву. Татарва принесла арканы, коими дикие башкорты ловят диких мустангов и беглых рабов, а также тонкую конвойную цепь с замочками, и Карп начал поочерёдный обход хлевов. Заскрипели ворота. Злые, чёрные, бородатые татаровья врывались и выхватывали из рук отчаявшихся матерей маленьких, беззащитных, с огромными доверчивыми голубыми глазенками детишек. Они набегали при полном попустительстве русских ратников, наблюдающих за чинимым произволом с безразличием скотоводов, приведших овец к придорожной шашлычной "У Гагика".
  Карп продал всех. Даже злобный кривой мальчик, откликавшийся на погоняло Тема, нашёл своё место в цепи юных дарований. Рослый, крепкий для своих лет, он имел возможность, пусть и с натяжкой, сделаться другом сурового уральского шахтёра из Самоцветных гор. Тема был переодетый москвич, добежавший до Нового Майдана и там пленённый новгородцами. Сам того не ведая, Карп всё же впарил наивному туркмену гения и дизайнера, да не простого, а трёхсотлетнего. В ближайшие годы штольни Самоцветных гор ожидала перепланировка и обустройство напольной навигацией, чтобы незаметно и удобно повысить эффективность горнорудных работ и тем самым увеличить производительность труда невольников.
  Вздохи замученных матерей ("Слава Ктулху, прибрали тебя чурки") и крики рабов ("Огольца, огольца-то ловите!") витали над косматыми кочанами басурман. Новомайдановцы, смеясь, расставались со своим будущим.
  Скованные одной цепью детишки выстроились на улице возле ворот "На стрежень!", чтобы отойти к новому хозяину. Карп собирался посетить гнездо туркемонабадцев -получить причитающуюся плату и откушать сочнейшего пилава, который аккурат поспел к завершению сделки. С конопляной настойки пробило на жор.
  - И чего же ты удумал?
  Ледяной голос Щавеля, невесть как очутившегося за спиной, заставил знатного работорговца сбавить ход.
  Карп медленно обернулся. Старый лучник стоял недвижимый и наблюдал за чинимым гешефтом с бесстрастностью гранитной статуи.
  И с каменной беспощадностью, пришло на ум работорговцу.
  - Нарвали с грядок цветов жизни по скаредности ненасытной, да по хищническому скопидомству, и что теперь прикажешь с ними делать? - пробухтел Карп. - Я их сбагрю всех. Пускай татарва сама с ними валандается как хочет.
  - Десятину не забудь заслать. И ещё половину суммы я у тебя реквизирую во имя светлейшего князя на нужды операции, - голос старого лучника прошелестел, как сыплющийся песок.
  - Зашлю, - буркнул Карп, не решаясь больше ничего сказать, чуя, что сейчас каждое его слово на вес золота.
  - За мудрость и дальновидность в деле финансирования похода объявляю благодарность.
  - Слава России! - только и сказал знатный работорговец, затем поспешил отвалить, пока хотя бы четыре части из десяти от денег остались при нём.
  Просекая их движуху, Лузга засобирался. Ружейный мастер скучал в битком набитой трапезной. Он вытряхнул из кармана мелочишку, посчитал и нашёл, что всё не так и плохо. Могло быть лучше, если сыщется собутыльник, у которого водится монета. Лузга подкатил к Михану:
  - Лучше сидеть в маленькой и тёмной пивной, чем работать на большом и светлом заводе, верно я говорю?
  - Верно, - признал сын мясника, о заводах только в книжке читавший.
  - Если так, собирайся в кабак. Похряли в маленькую тёмную пивную, а то мне завтра топать на большой и светлый завод, - Лузгу передёрнуло при воспоминании о белорецкой промышленной зоне. - Зальём... Завьём горе верёвочкой.
  - Не отпустят, - заныл парень, которому страсть как хотелось слинять из-под присмотра личного состава в поисках свежих впечатлений.
  - Забей! Кто работал и трудился, тот давно доской накрылся, а кто на службу болт ложил, тот до пенсии дожил, - народная мудрость придавила Михана, и он не нашёлся, чем возразить. - Я договорюсь. Чё меньжуешься? Не выцепим у твоего десятника пару часов до отбоя?
  Чуя доброе отношение поселян, омоновцы в увольнение не торопились, поэтому оружейный мастер легко столковался с непосредственным начальством Михана.
  Скворец легкомысленно разрешил:
  - Погуляй со своими напоследок. Теперь ты их долго не увидишь.
  Подкрепляя его слова, Лузга прищурился, зыркнул по сторонам, цыкнул слюной под ноги.
  - Айда, закатишь отвальную. Я в Белорецк, ты - в дружину, нескоро теперь встретимся. Прикинься только чем-нибудь гражданским, чтобы не отсвечивать, это место без фраеров.
  Лузга ошибался. Посёлок имени Степана Разина был не без фраеров. По соседству с блатными жили простые мужики с семьями. Они составляли 95% населения. Посёлок привечал беглых рабов, оступившихся пролетариев и крестьян, всех угнетённых, кто не желал становиться злодеями, но предпочитал держаться поближе к разбойникам, нежели к кровавой подлости официального Закона. Воры почти не трогали нижнее звено своей иерархической пирамиды, ведь кому-то надо работать и периодически становиться поживой. Мужики знали и вполглаза дремали в своих избах с наступлением темноты. Пахнет наволочка сеном, дочка спит, свеча горит, ужас на лице. С беспокойством прислушивались, как по окну скребутся ветки. Мыши ли? Ночной гость ли? Да, но не к нам. Тихо тать пришёл к соседям. Со свиданьицем! Дверь откроет в щёлку, клюв лоха тихонько щёлкнет. Не вставал хозяин дома - был бы жив. На пороге ляжет, но никто не скажет, ибо знают, что наточены ножи.
  Покойно было в посёлке имени Степана Разина, но тревожно.
  - А ты что не с ними? - поинтересовался Скворец у Жёлудя.
  - Батя велел не отлучаться, - с тоской ответил парень. - Нам здесь не вэлкам.
  Из подвернувшегося под руку бульварного чтива парень нахватался собачьих слов, Скворец только головой качнул.
  - Оружейник-то ваш пошёл?
  - Лузга не спросясь отчалил.
  Скворец с тревогой посмотрел на ворота, за которыми скрылся Михан.
  
  
  Глава Четвёртая,
  в которой чад кутежа сгустился в яме блатного дна, а урки выясняют, кто крикливей всех.
  
  Очутившись на воле, Михан выудил красный греческий платок, бережно расправил, встряхнул, повязал на голову. Он чувствовал себя как в первый день в Новгороде. Дуновение чего-то неизведанного, разлитого в воздухе посёлка, коснулось души, и молодец потянулся к нему, как теля к матке.
  Широкая главная улица, от которой шарахались неказистые заборы, вела к непросыхающей слякотной площадке. Главный кабак, сто раз отстроенный на пепелище, распугал окрестные дома. Крестьяне чурались ставить избы рядом с источником огненной угрозы, да и делаться первой жертвой пьяных разбойников желающих было мало. Таким образом, место, куда, словно помои в гигантскую воронку, стекалась вся грязь разбойничьего гнезда, само собой расчистилось и превратилось в главную площадь. В размешанном лаптями суглинке там и сям виднелись пятна блевотины, выбитые зубы, шматы и огрызки, кровь и мочевые лужи. Под стеной и на подходе валялись недвижные тела. Упитые ли, убитые? - Михан не осмелился разведать и постарался их не замечать. Он обратил всё внимание на шалман, гудящий как улей. Трактир "Яма", с выдумкой замастряченный под допиндецовую почтовую станцию, содержал в себе три зала - "Почта", "Телеграф", "Сберкасса".
  - Тут по мастям сидят, - издалека по вывеске просёк расклады Лузга. - Знаю ихнюю разблюдовку. У дверей всякие черти тусуются, дальше урки гужбанят и правильные мужики, а в "Сберкассе" главные воры.
  - А нам куда? - стушевался Михан.
  Лузга злорадно оскалился.
  - Сам определись, где тебе сидеть, а то живо найдутся указчики и на дальняк определят. Кто ты по масти, вор, мужик или чёрт?
   Михан наморщил лоб.
  - Я дружинник, - уверенно идентифицировался он.
  - Заплыла красная масть на чёрный расклад, - Лузга подмигнул особенно зловеще. - Ладно, держись меня, болтай поменьше и всё будет ништяк. Эх, ты, лох-несское чудовище...
  Переступая через отгулявших, прислушиваясь к звону гитары и крикам блатных, они подошли к порогу и Лузга толкнул дверь.
  В "Яме" шёл совершенно дикий кутёж. Великолукские воры пропивали награбленное.
  В зале "Почта" вдоль стен тянулись длинные конторки, только вместо чернильниц на них громоздились стопари для сучка и круханы под чифир и брагу. В середине размещались стоячие столики, чтобы голытьба парковалась теснее, да не задерживалась. Столы со скамьями и табуретами располагались в следующем, самом крупном зале, чьё название с графским титулом как бы намекало основательно закусить и выпить не шмурдяка, а чего приличней.
  Дальний зал был сокрыт зелёной шторой, разукрашенной намалёванными через трафарет кругами с ёлочкой, фамильным гербом графьёв Грефов, обещающим авторитетным людям грев. Что происходило за плотной занавесью, было тайной. В "Сберкассе" заседали солидные жулики и воры, а фраерам туда хода не было, разве что зайти на минуту, занести лавэ на общак.
  "Телеграф" был забит под завязку, там куролесили жиганы. Михан едва заглянул, и определяться сразу расхотелось. Лузга даже не пытался, знал своё место. Протолкались к раздаче на "Почте", переполненной едва ли меньше, но зато босотой не с такими волчьими мордами. Михан взял бутылёк очищенного углём самогона, Лузга зацепил пару кружек пиваса, чтобы полировать, да потянулся к столу в центре зала, от которого отвалила компашка, оставив одинокого тощего оборванца скучать за пустым стопарём.
  - Здорово, земляк, не помешаем?
  Оборванец вскинул на Лузгу блестящие глаза туберкулёзника. Он был нестарый, только казался старым из-за обвисшей, убитой въевшимся загаром кожи на лице, да сутулых плеч. Он был когда-то жгучим брюнетом, но теперь волосы тронул иней. Только глаза антрацитовым блеском выражали горячую жажду жизни.
  - Здорово, бродяга!
  Лузга забуксовал и припух.
  - Чёрный? Ты какими путями здесь?
  - А тебя как занесло? - немедленно вопросом на вопрос ответил Чёрный.
  - Шкандыбаю... как это самое...
  - Членистоногое?
  - Сам ты стоногое.
  Лузга поставил на стол круханы, дал Михану знак причаливать.
  - Кто это с тобой?
  - Знакомьтесь, - нехотя сказал Лузга, - Миханом кличут. Он сегодня проставляется. А это Сириус, погоняло Чёрный.
  - Отец астрономом был, - сразу пояснил Сириус, предупреждая вопрос деревенского лося. - Зови как погоняют.
  - Понял. Меня самого Медведем назвали, так что лучше Михан.
  - Похавать чё-нибудь сообрази, Михан, - бродяга привык гонять шнырей, но по обстановке; признаки интересной криминальной биографии наложили затейливую печать поверх выраженной интеллигентной внешности и привитых с детства хороших манер. - Надо на кишку кинуть, а то последнюю крысу вчера доел.
  Молодец просёк, что им надо перетереть без его ушей, и умёлся к стойке, за которой раздатчик принимал заказы.
  Он не заметил, как его внимательно изучают злые глаза.
  
  ***
  Ветер рвал плащи с генералов и уносил в скупку. Барыги давали за них треть от меньшего и сами сбывали за полцены. Франты щеголяли в генеральских плащах со споротыми нашивками, а генералы... Генералы себе другие пошьют, у них денег много. Ветер не думал о поруганной генеральской чести, о расстроенных генеральшах и бедных генеральчатах, вынужденных по его лихой удаче влачить полуроскошный образ жизни, но глобальный шухер, всколыхнувший Великий Муром, аресты и повальный шмон вынудили бежать из столицы. Ветер притырился в посёлке имени Степана Разина и решил затихариться до зимних холодов. Пересидеть с братвой, выбираясь пощипать барыг к Великому тракту, и вернуться в город, когда всё уляжется.
  Каково же было его удивление при виде вступившего в посёлок войска! Неужели дотянулся проклятый криминальный сыск? Ветер укрепился во мнении, когда узнал за столиком напротив пижона в красной бандане. Этого хлыща, только в форме новгородского ОМОН, он встречал в Муроме. Неужели казачок засланный? С ним отирался явный сиделец, возможно, ссученный. Ветер мигом просёк гнилой расклад и поставил в известность собутыльников.
  
  ***
  Ловко перебирая звонкие струны, московский певец ртом Истома Нагой ходил промеж столиков и развлекал контингент скабрезными руладами. С Нового Майдана артист опрометью добежал до разбойничьего посёлка и, найдя приличествующую аудиторию, возобновил чёс по городкам и весям, рубя капусту на терпимую жизнь. К зиме он наметил вернуться на большую эстраду, а для этого надо было набить карман. Среди бандитов и грабителей гастролёр чувствовал себя как рыба в воде. Жиганы отсыпали монету щедрей иных купцов Первой гильдии. Истоме нравилось в посёлке имени Степана Разина. Нетребовательная и отзывчивая публика, пиво и кислые щи с похожим на телятину мясом, духота и табачный дым. Никто не пробовал осадить наглого гитараста, клянчащего деньги. Благодать!
  Великолукские воры тратили без счёта награбленные мешки чужого труда и человеческой крови. Золото и ништяки оседали в "Яме", но Истома в своих скитаниях донырнул до самого блатного дна и теперь, не теряя времени, усердно черпал с подонками питательный осадок, не давая утечь сквозь пальцы.
  
  Прокуроры ленивые
  И политики вшивые
  Взятки тратят невозбранно
  На катран, на шалман.
  
  Сутенёры чуть пьяные,
  Депутаты румяные.
  Слухи за угол катятся,
  К мусорам, к операм.
  
  А потом спозараночку,
  Из суда к полустаночку,
  Едут, едут столыпины
  В Белорецк, в Джезгазган...
  
  - Политику не хаваем! - орали ему. - Сбацай жалостивую. Про сирот в трущобах городских, про генералов пещанных карьеров!
  - Будет и про генералов пещеристых! - жеманясь и кланяясь отвечал Истома. - Сбацаем в лучшем виде.
  И плаксиво выводил аккорды.
  Пьяный мужик выскочил из-за стола и давай кружить по залу с зажатой в зубах соплёй.
  - Пропади оно пропадом! Жысть ни во што!
  И ножом себя по венам - чик! Кисть сразу повисла на срезанных сухожилиях - нож как бритва. Кровь, весело. Первач лился рекой под хвастливое враньё блатарей.
  Михан с завистью поглядывал в Телеграф, прислушиваясь к отжигам Истомы Нагого. Песни врывались в душу, заполняя её мерзостью и драйвом. Парню хотелось загужбанить и подраться. Вместо этого довольствовался сивухой с разбавленным пивом и унылыми жёвками дряхлых арестантов о том, о сём, за зону, беды и победы, кто где сидел, да как умер. Михан терпеливо прислушивался, не встревая, и прознал, откуда взялся нынешний квас-барабас.
  Великолукские воры спускали ценности, добытые в китайском квартале. Для погрома тайно собирали штурмовиков по окрестным малинам и великомуромским хазам купеческие вербовщики. Воры подрядились устроить шабаш косоглазым, а когда за спиной заколдовали жрецы Ктулху, то и вовсе крышу снесло. Давно объявленные в розыск у себя на родине и подлежащие смертной казни от руки любого охотника, они шастали по Руси, нигде надолго не задерживаясь. Среди фрилансеров - плотников, сезонщиков, калик, перехожих интерьерных дизайнеров, беглых рабов, лудильщиков, старьёвщиков, торгашей, ронинов и добавившихся к ним московских беженцев, они даже не сильно выделялись своей неординарностью.
  Сириус Чёрный тоже числился беглым. Ориентировки на него были разосланы во все охотконторы, промышляющие отловом рабов и зэков. Он странствовал по изнанке земель, избегая городов и стараясь не сильно отсвечивать. Когда он узнал, что Лузга идёт в Проклятую Русь, вцепился как клещ.
  - Давай вместе, - умученный горьким опытом, торопливо прошептал он. - У вас же грамота есть дорожная. Я чётко зашифруюсь, отвечаю! Может, пронырну сквозь кордоны, а в проклятых землях кто меня поймает?
  - Надо с командиром разговаривать, - Лузга, даже поддатый, помнил субординацию. - Не я решаю.
  - Одному сил нет, - Сириус несильно, но с чувством стукнул себя в грудь кулаком. - Знаешь, каково из мне было из казахских степей добираться?
  - А ты измени-ился, - тянул пьяный Лузга, вглядываясь в исчерченное глубокими морщинами лицо семейника. - Раньше ведь таким ты не был.
  - Двенадцать лет в Джезказгане изменят кого угодно. Три года на шахте, по девятой усиленной. Знаешь, олень, что такое девятая усиленная? - захмелевший Сириус схватил Михана за рукав.
  - Не, почём знать, - ошалел лесной парень.
  - Девятая усиленная пайка, водолазная, в рот её по нотам. Та, которая губит... - невнятно забормотал Чёрный. - Я в затопленной шахте работал. Там зачёты один за семь дают. За два года можно выйти с пятнашки на волю, да только кто продержится стока-то... Я кончился через четыре месяца.
  - Дела-а, - деланно посочуствовал Михан, не зная, как соскочить с этого порожняка.
  - Заехал на больничку, поправил здоровье. Потом в медеплавильный перевели, к теплу, суки! Там на убой, в Джезказгане... Лёгкие гниют в лоскуты. Когда с комбината выброс, над окрестностями дождь из серной кислоты идёт, - Сириус какое-то время таращился в никуда, потом сплюнул на пол длинной тягучей слюной, поднял взгляд на Лузгу. - Станешь не таким, - криво хмыкнул. - Так я с вами или нет?
  Лузга задумчиво покачал пустую бутылку, показал Михану.
  - Обнови, слышь?
  - Не вопрос! - стажёр наловчился в дружине понимать с полуслова, высвободил рукав и с чувством великого облегчения оставил кентов перетирать за насущное.
  Молодец жаждал выпивки и разгула. Жечь, так напалмом!
  У раздачи он столкнулся с бритым налысо битком. Жиган был молодой и крепкий, под рубахой бугрились накачанные мышцы.
  - Куда прёшь, как на буфет? Встань в конец очереди.
  - Ты мне, что ли? - через губу кинул Михан.
  - Тебе, козячья масть.
  - Я козёл? Ты не ошалел в атаке, жлобина? - взыграло в сыне мясника подзабитое старослужащими дружинниками самолюбие.
  - Чё, рамсы попутал? Извинись быстро!
  - Зубов, что ли, слишком много?
  - Чё ты? Базар тебе нужен? Будет тебе базар. Давай выйдем, потолкуем.
  - Больно нужно, - пробормотал Михан.
  - Чё, ссышь? Ссышь выйти поговорить по-мужски?
  - Я ссу? - Михан краем глаза видел, что Лузга не обращает на него внимания, погрузившись в толковище с беглым узником, но гордость не позволила ему обратиться за помощью, да и жиган не показался особо опасным, бил и не таких. - Пойдём, выйдем.
  Биток энергично зашагал к дверям. "Драка так драка", - утешил себя Михан, представив случай как подарок судьбы, и отважно последовал за ним. Из кабака, однако, вышли внезапно вчетвером. Как так получилось, Михан не понял, но было поздняк метаться.
  - Рамс нужен? Ну, чего притух?
  - Это твой разговор по-мужски? - спросил Михан дрогнувшим голосом.
  Хари уголовников кривлялись такие гнусные, что немудрено было и обделаться.
  - Не-е, ты не козёл, - покачал головой Ветер и, выпучившись, гаркнул, обдав Михана брызгами: - Ты - бык! Который, кроме как гнать, больше ничего не умеет.
  Мерзостью разбойничьей жиганы задавили в нём воинский дух со сноровкой бывалого аспида.
  - Слышь, орёл, ты откуда такой борзый взялся?
  - Тебе какое дело? - пролепетал Михан.
  - Ты с большим караваном пришёл? - спросил уже другой урка, смешанной азиатской наружности, метис и, вдобавок, мутант. - Да?
  - Да.
  - Караван голимый, без купцов, одни рабы и менты, - продолжил метис-мутант.
  - Что-то я не вижу на тебе цепей, - сипло засмеялся клеймлённый варнак с провалившимся носом сифилитика, знакомый с кандалами не понаслышке. - Значит, ты мент.
  Михан проглотил язык.
  - Ментовской? - взвизгнул азиат, верно расценив молчание как признание. - Ты, гадский рот, к людям уши греть пришёл?
  Молодец, который легко кидался врукопашную на превосходящие силы мужиков и ходил в атаку на вооружённого противника, стушевался. Грабители умело нагнали жути, и лихой удалец стал как тряпка.
  
  ***
  - Штрих твой где? - напомнил Сириус.
  - В ДК "Звезде", - Лузга цедил пиво сквозь зубы, лениво зыркая по сторонам, ему захорошело. - Наверное, кумыс пошёл отливать, мышь серогорбая.
  - А с ним ещё трое.
  Чёрный улыбнулся, наслаждаясь моментом.
  - Явно не член придерживать.
  Оружейного мастера как из ушата окатило. Он бросил кружку и кинулся к дверям.
  
  ***
  "Теперь не жить мне", - думал Михан. С перепугу его трясло и колотило
  - Так ты му-усор? - из рукава в ладонь безносого выскользнула узкая как шило заточка. - Щас приберём.
  Сзади скрипнула дверь.
  - Завязывайте, уважаемые, - оборвал экзекуцию повелительный голос Лузги. - Разговор на эту тему портит нервную систему.
  Разбойники вызверились на него. Михан стоял как телок. Чтобы отвлечь от него душегубов, Лузга долго тянул по фене, а потом пустил всех по матери.
  - ...и я в натуре не вижу, кто здесь блатной! - закончил он своим любимым присловьем.
  - Ты - блатной? - взвизгнул Ветер. - Да ты чёрт, закатай вату. Ты как с людьми разговариваешь?
  - С людьми? Где тут люди? Твои люди съели уд на блюде, а потом спрашивают: "Ка-ак?" - глумливо протянул Лузга тоном растерянного фраера. - Да хреном об косяк!
  - Ты чё метёшь, демон? - взвился Ветер, а сифилисный каторжник произнёс:
  - Это он сейчас такой дерзкий, а потом повиснет на пере и будет о своём хамстве очень сожалеть.
  - На словах ты горазд, а на деле педераст, - пригвоздил оружейный мастер.
  - Ты кого пидором назвал? - безносый каторжник наконец-то оставил Михана и ринулся к Лузге. - Быков здесь режут.
  Колючий клинок с грубо ободранным на наждаке лезвием потянулся к животу.
  - Найфшмяк!
  Короткое, быстрое заклинание выбило нож из руки. Заточка брякнулась в грязь, будто под землёй включили мощнейший электромагнит. Узник Джезказгана вышел из-за спины Лузги. Обезоруженный варнак дал в тормоза и включил обратку.
  - Погодь... Обожди с движениями...
  Лузга не по-хорошему улыбнулся.
  Сириус осторожно приблизился, держа перед собой радиоактивную отвёртку. Это очень не понравилось жиганам.
  - Ты чё, попутал, Чёрный? - смутился азиат, которому проницательность мутанта подсказывала одно, а воровские заположняки совсем другое. - Ты чё, за красных вписался?
  Левой рукой метис потянул сзади с пояса плёточку из серой шерсти алмасты, как ему представлялось, незаметно.
  - Фанерукосмотру!
  Заклинание сбило азиата с ног сержантским кулаком. Оно прозвучало свистом пара, рвущегося из чайника. Сириус произносил вербальные формулы очень быстро. Кто медлил с боевыми заклинаниями, в Джезказгане жил возле параши.
  Ветер сунулся было, но Чёрный успокоил его короткой командой:
  - Спать!
  Грабитель повалился с закрытыми глазами.
  Сифилисный каторжник попятился, выставив ладони перед собой, показывая пустые руки. Сириус следил, наставив на него отвёртку.
  - Расход, Чёрный? Бочины нет. Мы с тобой краями, да? - загундосил он, не желая попасть под раздачу заклинаний, каждое из которых у беглеца было новым, и следующим могло стать Непростительное Смертельное Проклятие, за которое отправляли в Джезказган на пожизненное.
  Беглец был на посёлке недолго, но успел заработать среди братвы авторитет припадочного отморозка, с которым лучше не связываться.
  - Расход. Вали отсюда, - выдохнул Сириус.
  Безносый дал стрекача и исчез в проулке среди репейных зарослей.
  Сириус качнулся, опёрся о стену.
  - Мне надо поесть. Силы не те, рудники проклятые.
  - Правильно, сало - сила, спорт - могила! - поддержал Лузга.
  - Двенадцать лет в Джезказгане... - прохрипел, словно оправдываясь, Сириус и пронзительно сухо закашлялся.
  Он корчился, зажимая рот, и, когда убрал пакши, на ладони осталась кровь.
  - Идём, проставишься, - сурово сказал Михану оружейный мастер. - У тебя сегодня второй день рождения.
  - Конечно, - пробормотал молодец. - Сюда пойдём?
  - А куда? Зачем далеко ходить...
  Михан с недоверием оглядел дрыхнущего Ветра и азиата, который после удара магическим кулаком всё не мог продышаться.
  - Ты же их не убил?
  - Зачем гнилое мясо размножать? Куда его ныкать потом?
  - Мясо-то не пропадёт, - Лузга зыркнул в сторону кабака.
  Сириус посмотрел на "Яму", будто видел её впервые, и почему-то погрустнел.
  - Действительно, - сказал он. - Лучше крыс жрать. Похряли, нас тут в любом доме накормят, если монета водится.
  Они забрались через забор во двор на полпути к постоялому двору "На стрежень!". Чёрный знал, куда приткнуться, чтобы обойтись без палева со стороны побитых жиганов. В душной тёмной избёнке с крохотными оконцами, затянутыми свиным мочевым пузырём, хозяйка налила кислых щей и выставила банку косорыловки. Поели при свете лучины. На печи возились детишки, не сосчитать. Поблескивали глазёнки. Михану всё время казалось, что их нечётное количество. Остограммившись, Сириус потребовал на заедку ещё чего-нибудь и удовольствовался вчерашней кашей. Обнял глиняную миску, прихватил локтём как бабу, наклонил, жадно черпал щербатой деревянной ложкой, чавкал, челюсти двигались как промышленный перерабатывающий био-механизм.
  Михан чуть не блеванул.
  - Жизня научит калачи есть, - Сириус заметил, что молодец заметил, но ему было поровну, уже окончательно стыд потерял.
  Нашёл на столе огрызок жареного мяса, сдул волосы, сунул в пасть.
  - Во ты ротан, - заметил Лузга. - Мечешь всё, что не прибито.
  - С пацанами неудобно вышло, - пробубнил с набитым ртом Сириус. - Будут потом вопросы на пересылке. Валить надо было всех, да сил нету.
  - Я добазарюсь со Щавелем, - заверил Лузга. - Пересидим только здесь до ночи.
  - Договаривайся тоже, - чёрные глаза Сириуса впились в Михана, гипнотизируя. - Я за тебя впрягся по полной. Мне больше на посёлке оставаться нельзя, грохнут жиганы. Теперь ты за меня мазу тяни перед командиром.
  
  
  Глава Пятая,
  в которой ватага уходит в Орду, а работорговцы вздыхают с облегчением.
  
  - Сопли похмельного алкоголика тебе в миску, - простонал Лузга, когда его будили после подъёма.
  Но если ружейный мастер чувствовал себя привычно гадко, то для знатного работорговца отходняк после конопляной настойки и щедро приправленного пилава на курдючном жиру, после которого пришлось всю ночь бегать до ветру, оказался необыкновенно мучительным. Хмурый Карп качался в седле, ждал, что голова вот-вот треснет и развалится, как старый горшок.
  Гремящая и звенящая цепями человеческая многоножка ползла по посёлку, распугивая контингент. Ничего не видя и не слыша, наперерез ей приканал, шатаясь, Ветер. Остатки колдовского сна всё ещё висели на нём. Тело после ночи, проведённой на сырой земле, заколдобило, и уркаган двигался как Буратино, недорезанный папой Карло.
  - Проворонили, раззявы! - ехавший во главе каравана Карп схватился за плётку.
   Он категорически не желал, чтобы дорогу перешёл зомби или чёрт разберёт, что за тварь завелась в этом гнусном вертепе. Для авангарда боевого охранения люмпен с бодуна выглядел неопасным, но только не для работорговца, чьё лицо было чернее тучи, а чело омрачала неистовая борьба с соблазном спешиться, ринуться в ближайшие кусты и облегчиться. Караванщик выместил злобу на подвернувшемся маргинале. Защита княжеского имущества от дурного знамения оправдывала самые радикальные меры.
  Карп привстал на стременах и энергично хлестнул плетью из человеческого волоса. С двадцати шагов лицо Ветра развалило пополам. Будто крановый трос оборвался на тяге и прилетел неосторожному стропальщику в тыкву. Грабитель так ничего и не понял. Удар, вспышка, тьма. Ветер перешёл в неживое состояние без боли.
  Ратники и первые шеренги рабов увидели, как у бродяги задралась голова, туловище отогнулось назад и прохожий завалился навзничь, так и не ступив на дорогу. Середина колонны ещё могла наблюдать, что из трещины от левого виска до правой скулы хлещет толчками кровь, а когда труп Ветра миновали замыкающие, сердце перестало рефлекторно сокращаться, и из раны проступили белые осколки костной ткани.
  Посланники оплота высокой духовности снова намекнули бунтарям, что, коли рыло в крови, то потехе - час, а делу время.
  Раболовецкий караван остановился сотворить защитные обряды на перекрёстке двух дорог, чтобы в Москве живущий вечно Ленин на него рассчитывать не мог.
  - Эта-ап! Слушай мою команду! - гаркнул Литвин, проносясь на жеребце вдоль невольничьего строя. - На месте-е... Садись!
  Загремели цепи. Словно одно огромное животное, вздохнув, опустилось на брюхо, закабалённое быдло село наземь.
  Ватага Щавеля отделилась от общего строя к полю иван-чая на месте сожжённого разбойниками постоялого двора и прощалась с дружинниками.
  - Привет ворам-рецидивистам, хрен мусорам и активистам, - подвалил Лузга к отошедшим в сторонку перекинуться парой слов Михану с Чёрным.
  Накануне он изо всех сил расстарался за старую дружбу.
  - По зоне знаю восемь лет. В одном отряде срок мотали, - торопливо шептал пьяный оружейный мастер, когда Щавель спросил, что за христорадник приблудился с ним "На стрежень!" посредь ночи. - Семейник мой, из одной шлёнки ели. Бежали вместе. Не могу его бросить.
  Старый лучник бесстрастно выслушал горячечный бред Лузги. Боярину было приятно смотреть, как тот перед ним извивается.
  - Из самого Джезказгана утёк? - только и сказал он. - Хитёр.
  - Живуч как пёс, собака драная. В Семипалатинском монастыре отлёживался, на радониевых водах целебных, - нёс Лузга напропалую, лишь бы не упустить нить внимания, потягивая за которую он надеялся вытащить положительное решение. - Попустило его с кичевого образа жизни. Он там молился и постился, а иногда слышал радио "Радонеж"!
  - Сие чудо, - прошелестел Щавель, глядя на оружейного мастера пустыми глазами.
  - Чудо же, тля буду! Чёрный в монастыре подвижником стал. По Полигону ходил. Лазил по верёвке в Свечение. Святой человек, я тебе в натуре говорю. Однажды по случаю заценил в реликварии отвёртку из эпицентра. Говорит, они друг другу сразу понравились.
  - Небось, сама выбрала, как всякая волшебная вещь, наделённая свободной волей? - как бы невзначай пробил Щавель.
  - По мнению, - тряхнул головой Лузга. - Доказано тем, что отвёртка непостижимым образом оказалась на кармане, когда Чёрный уматывал из обители.
  Это была его самая мирная речь, которую Щавель слышал за весь поход. С косорыловки Лузгу развезло в зюзю. Глаза оружейного мастера съехались в точку, зелёный гребень свисал на ушах, нитки из старого свитера торчали дикобразно.
  - Если у него само собой что-нибудь без моего разрешения на кармане окажется, покараю, - предупредил Щавель. - Так и передай ему.
  - Берёшь? - захотел услышать последнее слово Лузга.
  Щавель сразу решил, что уркаган, сумевший не сходя с места расправиться с тремя архаровцами, в Проклятой Руси пригодится.
  - Будешь должен, - сказал он.
  - Я и так всем должен, а светлейшему вообще по жизни, как земля колхозу.
  - Будешь должен лично мне, - сказал Щавель. - Не деньгами, поступком.
  Что-то колыхнулось в душе и мороз пробежал вдоль хребтины, но Лузга, отказываясь от чего-то жизненно важного, чего не мог вспомнить, сделал лёгкий выбор в пользу сиюминутной выгоды, дабы прямо сейчас не чувствовать вины перед бывшим семейником.
  - Согласен, - сказал он.
  Вот и сейчас, подвалив и нахраписто обозначив своё присутствие, Лузга старался загладить сожаление от свершённой по пьяни глупости. Пусть благородной, но судьбоносной.
  - Аля-улю, Чёрный, - подмигнул он. - Занимай места согласно купленным билетам. Ты за коня и сбрую в ведомости расписался?
  Чёрный только кивнул и продолжил втолковывать Михану:
  - Помни вчерашнее. Лучше залупаться, чем озалупливаться, ты сам должен был это давно прорюхать.
  - Да знаю я, - тянул Михан.
  - Хочешь в Новгороде жить, имей лисий хвост и волчьи зубы. У тебя их сейчас нет, придётся отрастить.
  - Понял уже, - бодрился молодец. - В дружине жить, по-волчьи выть...
  - И кусать первым! - ввернул Чёрный.
  Тонировка его бурого лица, светлее к середине и темнее к ушам, свидетельствовала, что он иногда умывается.
  - Пёс ты, - завистливо сказал Михан. - Жаль, раньше не познакомились, когда я в поход собирался.
  - Удачи тебе в нелёгком деле мусороведения, - пожелал беглец из Джезказгана. - И помни, что законопослушание в нашей стране обходится дороже правонарушения.
  На прощание Михан с Жёлудем разругались в пух и прах.
  - Ну... давай прощаться, - невпопад сказал Жёлудь.
  - Не прощаемся, - скривился суеверный Михан. - Какой-то ты конченный.
  - А ты, эффективный.
  - За базаром следи!
  Оскорблённый в лучших чувствах, сознавая свою неправоту и ещё пуще досадуя от этого, молодой лучник пожелал другу детства взлёта по карьерной лестнице.
  Молодец обозвал его дурнем и обещал дать то, чего у него отродясь не было.
  Жёлудь не испугался и понадеялся, что после добровольно-принудительного посвящения Отцу Небесному его канонизируют в Новгороде как святого Михана Засранца, покровителя страшащихся боя.
  Михан, едва сдерживаясь, чтобы не залепить оплеуху, посоветовал срочно раздобыть эльфийские уши - на счастье, засолить и носить в женской сумочке Даздрапермы Бандуриной, чтобы басурмане не сомневались в чистоте происхождения, предъявлять по первому требованию, надевать на тесёмочке и кричать осликом: 'Иа-иа!'.
  Жёлудь дал рекомендацию вступить в 'Единую Россию' и нагадал руку помощи, которую протянут кандидату товарищи по партии, чтобы помочь взойти на Горбатую гору.
  - В таком случае, куда уд, туда и ноги, в добрый путь! - вспыхнул Михан.
  - И тебе не хромать, Ранний. Желаю семь футов пеньковой верёвки на шее! - Жёлудь надменно отвернулся и пошёл как от запомоенного места.
  - Следующая наша встреча будет последней! - в сердцах крикнул Михан и застыдился такого порыва.
  Новгородцы смотрели на тихвинцев с выражением удивлённого порицания. Дескать, что это горячие ингерманландские парни разошлись? Но никто не знал, почему они разошлись и как сойдутся.
  Михан занял место в десятке Скворца и растворился средь ратников. Жёлудь чуял, что он есть, и ощущение, где он есть, осталось при нём, когда он проходил мимо командного состава.
  - Приглядывай за ним, - дал старый лучник наказ Скворцу. - Михан далеко пойдёт... Если не остановить.
  - Обещаю лично, - щёлкнул каблуками десятник.
  Пожав ему руку и разрешив вернуться в строй, Щавель обратился напоследок к караванщику и начальнику конвоя.
  - Сразу по прибытии в Великий Новгород ты не забудешь отправить Мотвила ко мне на двор, - малость вкрадчиво, так что только лёгкий морозец пробежал по загривку знатного работорговца, напутствовал он. - Мотвил не потеряется по дороге, не убежит, не улетит, отведя охране глаза, и не растворится в воздухе. Кристаллы Силы я вырезал из его тела. Теперь они у меня, - Щавель похлопал себя по груди, где в мешочке с часами 'Командирские' хранились волшебные камни. - Мотвил живой и во здравии будет доставлен в Тихвин и передан лично моему старшему сыну Корню.
  - Даю слово! - поспешно заверил Карп, у которого скрутило в животе.
  - Желаю доставить светлейшему князю имущество без потерь.
  Карп скрипнул зубами, справился с позывом и напоследок отыгрался:
  - Будешь переправляться через Волгу, боярин, следи за собой, будь осторожен. Знай, что добро не горит и не тонет. Не бери вёсел, когда предложат, пусть медведь работает. Держись крепче, при мне сыгравшего за борт укусила королевская вобла, и его не сумели вылечить от пивного алкоголизма. За перевоз не плати ни серебром, ни золотом, ни медью и ничего не обещай.
  Щавель принял к сведению наставление коренного волгаря и перевёл луч внимания на сотника, отчего тот посвежел.
  - У тебя отличная сотня, - сказал он. - Верю, ждёт вас в Новгороде респект и уважуха. Жаль, мало порядку на Руси навели! Но дела, дела. Железная Орда ждать не будет.
  Литвин вздохнул. Закусил ус.
  - Будет приказ, отыщем вас и в Орде, и у чёрта на рогах. Тебя легко найти по следу, боярин, - выложил он. - Твой путь можно легко определить по свежим могилам и новым кладбищам.
  - Врагов надо убивать, - заставляя прислушаться, прозвучал голос ингерманландского наместника князя Святой Руси. - Убивать, и тогда они обязательно кончатся. А когда нет врагов, не бывает войн. Поэтому нет ничего лучше вовремя выпущенной пули, сила в ней поистине чудотворная. Помни об этом, сотник. Кто-то должен быть железной метлой государства. Только мы. Не думай о других, это наш хлеб.
  Литвин потупился, молчал, не выдержав взгляда Щавеля.
  - Удачи в Великом Новгороде. Воевода Хват зачтёт тебе в заслугу 'медвежат' и Москву, и Спарту, и помощь в Великом Муроме. Нареканий к тебе нет. Благодарю за службу.
   - Служу Отечеству и князю! - ответствовал сотник.
  Он повеселел. В докладе, который Щавель вручил в запечатанном свитке для передачи князю Лучезавру, Литвин прорицал всяческие лестные для себя рекомендации.
  - Желаю поохотиться, - попрощался он. - Ни пуха.
  - И тебе ни пера, - отпустил Щавель. - Командуй.
  Литвин развернулся к колонне, гаркнул:
  - Встать! Шагом марш!
  Десятники продублировали приказ на местах. Конвой стимулировал рабсилу, подбадривая зазевавшихся древками копий. Зубастые эйчарки, вьющиеся вокруг пожилого завкадрами с роскошной седой гривой и статусными аксессуарами, включились в работу, натянули поводки, зарычали на рекрутов.
  Тяжело ступая, пленники двинулись в дальнюю дорогу, кандалами звеня. Запели песню рабов:
  Не печалься о сыне,
  Злую волю кляня...
  Когда Щавель скрылся, Карп с Литвином переглянулись и каждый незаметно для другого с облегчением вздохнул.
  
  
  Глава Шестая,
  в которой Новое Урюпино оказывается пострашнее Исходного Урюпина, там Щавель легендирует прикид, прикидывает легенду и пьёт пиво с подонками.
  
  Щавель не имел охоты гнать коней и предпочёл бы двигаться пешим, но торопил долг. По картам, вычерченным лучшими новгородскими знатоками, он проложил маршрут через леса, чтобы выйти кратчайшей дорогой к Мардатову. Город краем касался поражённых земель, от него было рукой подать до Когтей Смерти.
  Старый лучник ехал замыкающим и приглядывался к спутникам. Ватага выглядела как разномастный сброд: четверо человек в несхожем наряде и каждый держится наособицу. Даже похмельный Лузга трясся на муле и не разговаривал с семейником. Немудрено на первых вёрстах, съедутся-притрутся. Сириус тоже страдал после вчерашнего и мотался в седле как тряпочный. 'Собьёт спину коню, - подумал Щавель. - Полнейший доходяга. На своих двоих никуда не дойдёт. Он очень слаб, что сразу бросается в глаза. Из-за этого его не берут в расчёт, и он побеждает, нападая исподтишка и быстро применяя магию. Опасный пёс. Хорошее приобретение. Жаль, долго не протянет'.
  Семнадцать вёрст до Нового Урюпина одолели часа за три. Щавель остановил у трактира 'Пойдём - пожрём'. Вывеска выглядела так, словно её придумал одноглазый московский дизайнер, просто, дорого, опупенно. Следовало пользоваться случаем. До Ужовки, в которой собирались заночевать, оставалось двадцать пять вёрст, путь слишком долгий, чтобы одолевать его на голодный желудок.
  На крыльце их встретила тощая бабка в застиранной рванине и драном сером платке, завязанном на лбу. Концы платка торчали рогами кверху.
  - Мир тебе, Плесень, - приветствовал её Чёрный.
  - А-а, Сириус Ясный Сокол! - встрепенулась бабка. - Сношать мои пустые зенки! Откуда копыта, ты ж безлошадный по жизни?
  Соседство с посёлком разбойников было не таким уж дальним.
  Сириус не снизошёл до объяснений.
  - Кинуть на кишку есть чо, прошмандовка старая? - прохрипел он с седла и закашлялся.
  - Тебе лишь бы утробу набить, глиста ненасытная. Кто это с тобой?
  - А ты для кого интересуешься? Люди.
  - Чёрного кобеля не отмоешь добела, - рассудила Плесень, не дождавшись информативного ответа. - Проходите, гости дорогие. Хозяин заждался ужо.
  Щавель подъехал к коновязи. Спешился в расквашенную глину. Подошва правого сапога с чавканьем прилипла к субстрату и осталась в нём, едва лучник отодрал ногу.
  - Сынок, возьми мой сидор, - ледяным тоном распорядился боярин. - Лузга, присмотри за лошадьми, Жёлудь тебя сменит.
  Он бережно вытащил сапог из бурой каши. Подмётка отстала до самого каблука и держалась на соплях. Приволакивая ногу, Щавель вошёл в пустой трактир, поздоровался с вышедшим навстречу мужичком в фартуке, с полотенцем, перекинутым через левую руку как у великомуромского официанта.
  - Как живётся-можется?
  - Живётся хорошо. Можется не очень, - с наигранной скорбью ответствовал трактирщик.
  Щавель заказал обед на пятерых и нумер. Поднялся в комнату, Жёлудь нёс вещмешок.
  - Сходи пивка выпей, - ревизия личного имущества была слишком интимным занятием, чтобы за ней наблюдали, пусть даже родня. - Позовёшь, когда станут подавать.
  Жёлудь деликатно выскользнул из комнату, прикрыл дверь. Старый лучник опустился на койку, развязал битком набитый сидор. Вздохнул, разулся. Сапоги домашней выделки, разношенные, мягкие, лёгкие, развалились от странствий. Пользоваться услугами обозной телеги не представлялось возможным, и Щавель оставил их на поживу аборигенам, запихнув под койку. Изрядно облегчив вещмешок, вытянул неношенные берцы. В казённое, как он заметил, постепенно переобулись и Жёлудь, и Лузга, и Альберт Калужский. 'По башмакам нас и вычислят, - с грустью подумал старый лучник. - Кем ни прикидывайся, а как взглянешь на ноги, сразу поймёшь - одна команда. В Проклятой Руси сойдёт, а ближе к Орде надо будет переобуться по басурманской моде'.
  К месту оказалась купленная в Новгороде рубаха. От стирки она утратила парадный вид, но сохранила крепость и покрой качественной одежды. Она хорошо сочеталась с росомашьей жилеткой. Тихвинские портки тоже стоило выкинуть, а надеть купленные в Великом Муроме. Идти далеко, от лишних вещей старый лучник избавлялся без сожаления. Пригодился и камлотный сюртук брусничного цвета. В новом наряде боярина можно было принять за старшину охотничьей артели, наезжающего в столицу и особым образом принарядившегося, чтобы не вызывать насмешек горожан, но вместе с тем не пугать лесных братьев. Таковым он и собирался предстать вместе с сыном, дремучим ловцом, дорвавшимся до столицы, да не требующим маскировки странствующим целителем и парой уркаганов. С уркаганами всё было ясно: суд да тюрьма ничего не исправят, нужен острый топор или крепкая верёвка. Если с одним Лузгой ватага выглядела собранной с бору по сосенке, то беглый узник Джезказгана придал ей завершённости. Теперь это был отряд из ловцов с лепилой и бичами, который искал новый участок для промысла, что не редкость в мордовском краю.
  Как оно бывало, в странствии всё само собой устаканилось. Дорога подарила и спутников, и образ. Могла подарить и судьбу, но Щавель надеялся не допроситься.
  В трапезной сели за общим столом: Жёлудь по правую руку, Альберт Калужский по левую от боярина Щавеля, Лузга с Сириусом поодаль, игнорируя распоряжение доглядывать за лошадьми. Подали жаркое.
  - Крысятина же! - дёрнулся Чёрный, отведав мясца. - Ты чё нам подсунула, Плесень?
  Старуху смутить было невозможно.
  - Это крысокабанятина, она кошерная! - взвизгнула старая прошмандовка. - Её даже басурмане кушают, потому как она халяль.
  - Наблатыкалась, падаль, по-ихнему, - Сириус выбранился. - Не пыжи в понятиях, срань Господня. Крысокобан после Большого Пиндеца из московских метрокрыс и свиней манагерами выведен из соображений эффективности. Нет у крысокабана других достоинств, кроме как всё жрать и быстро набирать вес. Никакой он не халяльный, один сплошной харам.
  Щавель попробовал, отложил ложку.
  - В рот не взять, пересолено, - известил он мужичка в фартуке, выглянувшего из кухни заценить, по нраву ли гостям его стряпня.
  Мужичок не смутился.
  - Я специально так делаю, чтобы другие не ели, всё себе, - быстро ответил он, чтобы никто не задал вопрос о гадком привкусе мяса, который безуспешно пытался заглушить единственным доступным средством. У него был ещё туесок с мелкими косточками и чешуёй, но сегодня был скоромный день, и приправа для рыбных блюд не годилась.
  - Как же ты голую соль хаваешь?
  - Я ем... Давлюсь, но ем, - потупился мужичок.
  Над столом повисла тягостная тишь. Жёлудь вспомнил про погрызенную крысокабаном куртку, которую подарила Нюра, вспомнил беспутную девку и разваленный взрывом пролетарский барак. Парню сделалось грустно и почему-то стыдливо. Он подумал, что надо было навестить бедняжку перед отъездом, а он так и не навестил. Нюры он почему-то больше не чувствовал, что она где-то есть и как-то живёт. Её ещё до отбытия из Великого Мурома не стало.
  - Правильно! - ввернул Лузга, чтобы сбить досаду. - А то оборзели понаехавшие, уд за мясо не считают. Накати-ка лучше в кувшин пивка с горкой, а это унеси. Приятного тебе аппетита и доброго здоровьичка!
  Пиво оказалось с подонками. Живое, мутное, оно шибало в нос и даже насыщало, правда, цедить его надо было сквозь зубы, чтобы не заглотить склизких комков дрожжевого осадка и не сблевануть. К нему как раз подошло бы на заедку пересоленное мясо, но было поздно - жаркое унесли по приказу взявшегося распоряжаться Лузги. Посидев в харчевне и заплатив за обед, путники остались голодными. Здесь всё было не так.
  - Как они тут живут, в этом Новом Урюпино? - вздохнул Альберт Калужский.
  Со своего конца стола мрачно блеснул глазами Чёрный:
  - Они сюда пришли из Исходного Урюпина, где ещё до Большого Пиндеца жить стало невмоготу, - Сириус наслушался в посёлке имени Степана Разина, что говорят разбойники о регионе, и теперь охотно делился знаниями, повышая авторитет. Ведь тот, кто владеет информацией, владеет ситуацией, а матёрый зэчара хотел показать, что знает много и оттого имеет возможность использовать многое, не доступное спутникам.
  - До чего же безблагодатное место! - покачал пустую кружку доктор.
  - Отсюда до Проклятой Руси день ходу, - сказал Щавель.
  
  
  Глава Седьмая,
  в которой ночь в Ужовке вступает в свои права и продолжает их до самого завтра, в результате чего Жёлудь даёт обет.
  
  Ночевали в яме. Почтовая станция без ямщиков, рёгота и ржанья на конюшне, суеты и духоты, да бесконечного чаепития, обычных для ям Великого тракта Святой Руси, производила тягостное впечатление. Регулярные ограбления почтовых возков заставили великорусское Министерство связи отменить ряд маршрутов в направлении 13 региона и немножко поднять тарифы. Последнее чисто для проформы. Из Великого Мурома разбойники в лесной глуши представлялись помехой навязчивой, но слишком мелкой, чтобы тратиь на её устранение финансовые средства, которые можно было использовать в самой столице со значительно большей пользой.
  Бессменный станционный смотритель давно махнул рукой на форму и содержание. Ввиду урезанного бюджета выплату жалования задерживали на неопределённый срок, но и спрашивать по службе перестали. Он приколотил над дверью вывеску "Ужо тебе!" и был рад любому путнику, согласному заплатить за кров. От обмундирования почтовика уцелела кокарда, а смотритель давно освоил форму номер восемь "Что стибрили, то и носим", состоящую из шмотья, оставляемого заезжими разбойниками, когда по забывчивости, когда из брезгливости как хлам. Коротать век, да пугаться всякого шороха, вот и всё, что досталось пятидесятилетней развалине с седой головой и слезливыми глазами напуганного старика. Родина обожала хоронить надежды своих сыновей.
  - Жрать давай! - с порога накинулся на него Лузга, почуяв слабину.
  Станционный смотритель втянул голову в воротник длинного зелёного сюртука с тремя медалями на полинялых лентах, который носил поверх исподнего, и подался назад.
  - Эх, Дуня, Дуня! - сокрушённо пробормотал он.
  Лошадей пристроили на конюшне под участком сохранившейся крыши. Хозяин слабым голосом известил, что кормить их придётся привезённым с собой - в том году овёс пожгли лихие люди. "И сторожить, чтоб не увели", - подумал Щавель.
  Криминалитет высосал некогда большое село досуха.
  Большая русская печь хранила тепло, и уже одно это можно было почесть за достижение. Вдобавок, хозяин порадовал, что имеется отварная картошка с обеда, которую он пожарит на сале.
  - Крысокабана! - содрогнулся Сириус Чёрный.
  Смотритель красноречиво смолчал.
  Пока хозяин стряпал, Лузга нырнул в темноту и скоро вернулся, придерживая за пазухой ещё тёплую бутылку косорыловки. Тут же и выжрали противный, отдающий сивухой сучок не первой отдачи. Под картофан станционный смотритель поведал им о своей нелёгкой судьбинушке.
  - Жизня не балует тебя удачами, - заметил на то Щавель.
  - Жизень - ещё тот прокурор, - цыкнул зубом Чёрный. - Отмерит как отрежет.
  Щавель посмотрел на него, беглец из Джезказгана поостыл.
  - Эх, Дуня, Дуня! - тряхнул седой копной смотритель и принялся исступлённо бродить по избе.
  Гости наблюдали за ним как за прокажённым.
  - Так и живём, ужо-то, - отвесил он с норовом, самогонка приободрила почтовика. - До поры - у норы, а в пору - в нору. Куда уж тут шагать с гордо поднятой головой. Чуркобесы кругом, а им поднятую голову легче рубить, и только. Вон, в соседней деревне все шёпотом разговаривают, чтоб соседи ничего худого не услышали, а то враз сожгут. Обычай у них появился друг дружку палить за всю фигню.
  Ватажники переглянулись. Сириус только плечами пожал. Заметно было, что он в этой области кладезь знаний исчерпал до дна. Щавель прищурился.
  - Деревня русская или смешанная?
  - Подчистую русская, а толку? Эх, Дуня, Дуня!
  - Так вы сами палитесь. Никакой хан не приходит вас разорять. Отлично без басурман обходитесь в деле самоистребления.
  "Кто бы говорил", - Альберт Калужский тихо закрыл лицо ладонью.
  - Так-то так, да всё равно житья нет от чуркобесов.
  - Вы же их практически не видите.
  - Эх, милостивый государь, тебе не понять. Вон, они на днях понабежали на Новый Майдан, кого убили, кого в полон забрали, а давеча ещё другие татаровья на Питомник наехали и тоже тьму народа увели. Тяжкие времена наступили, последние дни. Верю, грядёт Большой Пиндец на наши головы за грехи наши.
  Услышав это, Альберт Калужский сотворил двойной фейспалм.
  Щавель изобразил покерфейс.
  - Иди селиться на Русь Святую, - посоветовал он.
  От этих слов почтарь замер на месте.
  - Вот ужо! Здесь какая-никакая, а цивилизация. На Святой Руси при лучине жить и лаптем щи хлебать не больно-то охота.
  - А здесь ты при чём сидишь? - с ноткой дружеского удивления вопросил Щавель, указав на зашипевший в воде лучинный уголёк. - Да и щей у тебя нет. Что ты знаешь про Святую Русь?
  Станционный смотритель тряхнул головой.
  - Да я-то знаю, не знаю, знаешь ли ты.
  Столько в его словах было укоризны и горького опыта, что никто не взялся разубеждать, дабы не лишать последнего нажитого.
  - Русь не поставишь на колени! - с яростью изрёк Лузга, - Русь ещё никому не удавалось поставить на колени. Лежала и будет лежать!
  - А я горжусь своей страной, - тихо и прочувствованно сказал Жёлудь, глядя на огонь лучинушки.
  - Чем тебе гордиться-то? - обронил Щавель. - Что ты там сделал? Святая Русь тобой должна гордиться. Заслужи в ней почёт, тогда исполняйся достоинства. От того, что в этой земле твои корни, твоей заслуги нет. Сумей прорасти в неё, стать неотрывной частью Родины, чтобы, как её вспомнят, так сразу вспоминали тебя. Чтобы где ты ступил, там и Русь Святая пришла вместе с тобой. Поступками надо жить, а не выдумками.
  Тут то ли огонь ярче вспыхнул, то ли ещё что, но лицо Жёлудя озарилось.
  - Русь запомнит меня навек! - прошептал он. - Я не отступлюсь.
  Хозяин встрепенулся.
  - Едет кто-то, - намётанным слухом ухватил он.
  Лузга немедленно сунул руку в котомку, которая постоянно находилась при нём.
  Действительно, застучали по земле копыта, забряцала сбруя. Станционный смотритель вышел отворять ворота. Со двора послышались неразборчивые негромкие голоса.
  - Милости прошу, милости прошу! - скрипнули петли, дверь ушла во тьму сеней. - Вот же ж, накормить-то вас нечем. Всё пожрали. Эх, Дуня, Дуня!
  - Всё поминаешь? - спросил мелодичный дамский голос.
  - Эх, голубки мои ненаглядные. Дочка-то краше матери была. Лучше бы сманил их проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Великом Муроме, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с ходями косоглазыми. Они бы потом и вернулись живыми. Всё ж не достались бы проклятым разбойникам.
  На станцию зашли сначала мальчик лет семи с соломенными кудряшками пасхального ангелочка, а за ним стройная женщина, невысокая, с небольшим круглым личиком и голубыми лучистыми глазами. Она была одета в жакет и плиссированную юбку, совершенно не подходящие к странствиям. Смотритель внёс за ними квадратный саквояж и чемодан.
  - Здравствуйте, господа, - приветливо и слегка напевно поздоровалась она, приблизившись к столу. - Простите, что мы вас потревожили, но остановиться в Ужовке можно только здесь.
  Ватага выпялилась на неё и молчала.
  Первым вошедших учтиво приветствовал Альберт Калужский. Затем нейтрально поздоровался Щавель и, обратив мертвенный взор на уголовников, приказал:
  - А вы ступайте на конюшню, на пару легче лошадей сторожить.
  Лузга поднялся, вытер руки о засаленные портки. Одёжа выглядела столь заслуженно, что годилась в голодный год сварить и накормить большую семью. Бульон из портков удался бы наваристым и с уже включёнными приправами.
  - Доброй всем ночи, - простился он с гадкой ухмылочкой и закинул на плечо котомку. - Похряли, Чёрный.
  Женщина посторонилась, морща носик от каторжного амбрэ и арго, распространяемых корешами. Когда они вымелись, подтолкнула мальчика к лавке у печи.
  - Мы вас не стесним, господа, - молвила она извиняющимся тоном. - Всего на одну ночь.
  - Налегке путешествуете? - завёл светский разговор Альберт Калужский.
  - Нам много не надо, - легкомысленно ответила дама. - У нас дрожки быстрые и коняшка весёлая. Завтра встанем на рассвете и до темноты будем дома.
  - Не страшно одним?
  - Да чего бояться, людям нужно верить, - она ловко раскладывала какое-то невесомое тряпьё, не глядя забрасывала на печь, готовя постель. - Не в первый раз так едем. У меня квартира в Великом Муроме, а муж - старший агроном в Ромодановском Махоркосовхозе. Приходится жить на два дома, я к дороге привыкла.
  Пробуя на вкус легенду, Щавель представился старшим ловчей артели, дама назвалась Активией Игнатовой, а сына Ромой.
  - Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? - она ловко порхала от скамьи к столу, зажгла три восковые свечки, и в "Ужо тебе!" мигом сделалось по-домашнему мило. - Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подьячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Будем, однако, справедливы, постараемся войти в их положение и попросим чаю. Самсонушка, дорогой, сооруди, а?
  Хозяин быстренько сгоношил двухлитровый самоварчик. Поставил чашки, блюдца и горшочек мёда.
  - У нас плюшки есть, - доставала Активия из саквояжа хрустящие пакеты. - И коржики. Садитесь чай пить!
  Мешок из плотной коричневой бумаги с логотипом пекарни "Блю кок" содержал в себе не только плюшки и коржики, но и печеньки. Поминая покойную жену, многострадалец принёс с кухни вместительную вазу синего стекла, в которую высыпали кондитерскую роскошь. На столе появился заварочный чайник, Активия достала жестянку с чаем. Поскольку мужчины выглядели прилично, а доктор ещё и учтив, дама развеселилась и стала рассказывать, как хорошо живётся на вольном воздухе среди махорочных полей, где все свободны, зажиточны, и даже у самого захудалого крестьянина не менее трёх рабов.
  - Я там научилась табак жевать и плеваться, - звонко смеялась Активия.
  Она была начитана и тараторила без умолку, однако остановилась, когда Щавель заговорил о лесном краю на берегу Балтийского моря. Он рассказывал, а дама слушала, сплетя пальцы под подбородком.
  - В государстве с короткой историей все события великие, - вынесла суждение Активия, когда старый лучник договорил о разгроме басурман в Муромских клещах.
  - Когда-то в устье Невы стоял прекрасный город, в котором жили работящие и умные люди. Повсюду в городе находились дворцы, набитые сокровищами, и такие гранитные памятники, что многие почитали их за творения исполинов. Не счесть было заморского товара в его лавках, ведь на Русь только через него везли. Но потом по всей Земле люди приняли московские ценности и разучились работать. Тогда настал Большой Пиндец, - спокойно закончил Щавель. - Города больше нет, на его месте плещутся солёные волны. Остались мы, наследующие Ингерманландию. У неё длинная история, и события без исключения все возвеличивают Святую Русь к вящей славе русского народа.
  Мальчика уложили на печи. Альберт Калужский, сидя на лавке, убаюкивал сказкой про Люка Бессона, который мало спал и что с ним через то приключилось:
  - Того молодца звали Люком. Нормальное имя человека из города старых времён. Люк - это такой провал в преисподнюю, которых в старых городах до сих пор встречается немало. И вот, попал этот Люк на летающей лодке в Нижний мир. Нижний мир был одно большое болото. Идёт Люк по лесу и видит большое дерево, а под корнями у дерева яма. Заглянул он в пещеру, а это не пещера, а самая настоящая избушка - столик, стульчики и даже окошко со стеклом. На столе еда. Отведал Люк пищи мёртвых и слышит голос. Явился ему демон, маленький, зелёный, зело пакостный. Демона звали Йодом как лечебное зелье вельми жгучее. Стал этот демон Люка уязвлять. Глаголом жёг, как напалмом, и всяческим прилагательным. Ездил демон у Люка на шее и непросто было скинуть тварюгу, потому что был он силён. Волшебной силой мог большой камень в воздух поднять и лодку из болота вытащить, ибо магистром Йода он был...
  Улеглись заполночь, но почти не смыкались глаз. Мальчик ныл: "Писать хочу". Активия шептала: "Не ходи, там мутные типы месятся на ножах". И тогда мальчик плакал: "Боюсь, боюсь". А чуть погодя опять хныкал. Так прошла ночь.
  Спозаранку, едва начало светать и возня под окнами улеглась, мать с сыном сели в дрожки и уехали. Пришёл Лузга, дрожа как цуцик, залез на печку отогреваться.
  - Кто там с кем у вас резался? - спросил Щавель.
  - Да так, лёгкий спарринг с командой юниоров. Враг бежал, жертв и разрушений нет.
  К семи часам раздуплились. С конюшни возвратился Сириус, целый и невредимый, сели чаёвничать.
  - Чего-то я в жизни не понимаю, - сказал Альберт Калужский. - Одна с младенцем, из Мурома, через лес за триста вёрст катит на табачное поле.
  - Пару раз за лето в оба конца проезжает, - станционный смотритель, волоча ноги, заносил дрова, со звоном ссыпал за печь.
  - Дура она, свиристелка, - Чёрный навалился на коржики и мёд, жадно чавкая. - Я её базары слышал. Есть такая птица, живёт на ивах, называется наивняк.
  - Зато у неё богатый внутренний мир! - возмутился Жёлудь.
  Тут заулыбались все присутствующие.
  - Сынок, эльфов здесь нет, - напомнил Щавель. - Богатый внутренний мир оценить некому.
  - А как же агроном? - напомнил Лузга, который тоже ночью подслушивал.
  - Агроном, сдаётся мне, большой оптимист, - вздохнул Альберт Калужский.
  Барышню видали ещё раз. В трёх верстах от Ужовки её нашли в канаве вместе с мальчиком. Ни дрожек, ни багажа, карманы вывернуты. На ноздрях и посинелых губах мухи отложили яйца.
  - Теперь понимаешь, сынок, сколь безвинно мрут люди в неохотном краю? - сухо спросил Щавель. - Только регулярная охота на мразь, как в Ингерманландии, сделает людей свободными и позволит мирно ездить даже барышням без сопровождения. Чем больше насилия законного, тем меньше насилия беззаконного.
  - Вернусь, сделаю всё, чтобы Святая Русь мной гордилась, - поклялся Жёлудь. - Буду вешать и стрелять, и судить по понятиям.
  
  
  Глава Восьмая,
  в которой, рубеж Великой и Проклятой Руси переходит группа под руководством командира Щавеля и начинается поистине страшное.
  
  Лес на границе Великой и Проклятой Руси был общий и саму границу никто не охранял.
  Пограничный идол Гаранта и Супергаранта подгнил и накренился. Потемневшую старую древесину тронуло благородной сединой. У земли столп окутывал густой мох. Лузга спешился, обошёл изваяние, обозрел пристально.
  - Смотри, какой идол неизгаженный, - заценил он.
  - Нет интеллигенции - нет вандалов, - молвил Щавель и тронул коня. - Некому выцарапать похабное слово на лике святыни. И ты не тронь, дабы не уподобиться.
  Лузга, который занёс для пинка ногу, одновременно расстёгивая мотню, сдержался и вернул в исходное.
  - Да не уподоблюсь им вовек, - ружейный мастер высморкался в сложенные лодочкой ладони, пригладил с обеих сторон зеленоватый ирокез.
  Не затворяя мотню, вскарабкался в седло. Мул пошевелил ушами и без понукания почапал за лошадьми.
  - Командир дело говорит. Чё ты как непотушенный хабарик в кармане ватника? - Чёрный оборотился к семейнику, когда они оказались рядом. - Живи кем жил, а то будут потом вопросы на пересылке.
  - И чо? - ощерился Лузга.
  - Уд через плечо и на охоту. В Проклятой Руси нет интеллигенции.
  
  ***
  В стерильной мастерской валялось навалом всякого инструмента, но из-за полутьмы разглядеть его было почти невозможно. На верстаке лежали большие и маленькие паяльники, виднелись капли припоя, там и сям раскиданные обрезки разноцветных проводов и жести. В углу стоял сверлильный станок.
  Под верстаком громоздилась гора распотрошённых розовых зайчиков. Энерджайзеры из ихнего нутра перекочевали в блок питания массивного металлического человека, сидящего в кресле. Человек был не весь из металла, местами проглядывала плоть, заскорузлая от крови. Вместо левого глаза торчала вживлённая видеокамера, крепления охватывали часть лица, заросшего густой чёрной бородой. Челюсти были железные.
  Робо-человек дёрнулся в кресле. Полумрак мастерской прорезал красный лазерный луч.
  - Ожил! - восторженно взвизгнул кореец, наблюдавший за пациентом из-за поляризационного стекла.
  Робо-человек задвигался. Мягко взвыли сервомоторы. Конечности поднялись и опустились. Внезапно конструкция оказалась на ногах. Её высокоэнергетическая начинка позволяла двигаться с неуловимой глазу скоростью.
  Кореец не успел отпрянуть, когда стальной кулак пробил стекло и разнёс ему череп.
  
  ***
  Когда Ахметзянов снова стал быть, реальность не показалась ему сказкой. Скорее, она была похожа на постапокалиптический роман.
  "Когда умрёшь, вроде не должно ничего болеть, но почему же так больно?" - такой оказалась первая мысль, которую словно кто-то вложил ему в голову.
  Последнее, что помнил мародёр, был пилон незапитанной ЛЭП, которую он обнаружил в лесу под Миассом. Гайки на опорах открутили, пилон зачалили тросом и дёрнули трактором. За спиной Ахметзянова пыкнула и зашипела газосварка, пилон накренился, как падающее дерево, и начал заваливаться, медленно, а потом всё быстрее.
  "Нагрели Чубайса!" - ухмыльнулся Ахмет, но тут в воздухе мелькнули оборванные провода и чубайсовым кнутом наказали мародёра.
  Олигарх передал расхитителям капиталистической собственности сногсшибательный привет.
  - Это что же я? Где же? - пробормотал Ахмет и не узнал собственного голоса, такой он был хриплый, словно с тяжёлого бодуна.
  Он шевельнулся, но тело не слушалось. Периферия просто летала, и от этого становилось жутко. Вдруг стало ясно, как правильно двигаться, будто подгрузили драйвер. Вовсе не требовалось напряжения воли, достаточно было представить, что надо делать, и тело само всё делало. "Тело знает, как правильно," - подумал Ахмет, но, увидев в зеркале своё новое тело, безмолвно взвыл: - "Пидоры! Что вы со мной сотворили, твари?!"
  Ближайшая тварь пряталась за зеркальной стеной, и Ахмет не стал спрашивать, кто она и зачем это сделала. Ярость вспыхнула и погасла. Осталось разбитое стекло, труп с разможжённой башкой и жадный, стремительный интерес ко всему окружающему.
  
  ***
  Русская курямцэ услышала топот, от которого дрожали стены, словно по корпусу ходил оживший паровоз, но не испугалась, а продолжила своё дело. Щёки больного порозовели, дыхание выровнялось. Жизнь полицая из Киева теперь была вне опасности. Когда в палату заглянуло железное бородатое чудовище, русская курямцэ уже была целиком на этой стороне. Возилась с тазом и тряпкой, как ей полагалось по должности. Робо-человек смерил ничего не выражающим взглядом единственного живого глаза урысскую поломойку и рванул по коридору дальше, туда, где находился пост охраны и собранные по тревоге чизела изготовили к бою оружие.
  
  ***
  В зимнем лесу Ахмет ловил кортларов. Кортлары выли и дохли. Он складывал их штабелями, а потом ел. Тело нуждалось в пище. Новая конструкция позволяла кормить тело про запас. "Тело знает, как правильно", - рассуждал робо-человек и продолжал охоту. Когда кортлары кончились, Ахметзянов со мстительным упоением вспомнил кое-какие не отданные долги.
  
  ***
  За окном полыхнуло ещё раз, до самого неба. Курбаши Магомедыч забился под стол, не попадая трясущейся рукой по затвору хеклер-коха. Интуиция старого участкового советовала не высовывать носа на улицу и вообще высовываться как можно меньше. Как-то совсем пронзительно и обречённо заорала во дворе жена, третья, молодая совсем, характер склочный, туда ей и дорога, а ну вдруг к счастью? В животе Магомедыча скрутился ледяной ком и меж ушами просквозила струйка надежды, что может быть всё само собой образуется, затихнет, а, когда рассветёт, можно будет вылезти из-под стола, выйти на двор и, как ни в чём ни бывало, приступить к хозяйственной возне. Ну, разве что трупы убрать. Да это милое дело! Это мы запросто...
  Реальность вернулась с треском слетевшей с петель двери. Изба содрогнулась, когда в дом вошло что-то огромное и жуткое. По комнате пронеслась тонкая красная линия.
  "Лазерный прицел!" - машинально отметил курбаши. Живот скрутило совсем уж неимоверно, но это было только начало, потому что знакомый голос насмешливо произнёс:
  - Хайирле ирта, Исмаил Магомедович. Кончай бешбармак метать. Вылезай из-под стола, я тебе тапочки принёс.
  Перед носом курбаши шлёпнулись чудовищного розового колера резиновые сланцы, к которым егозой были примотаны уши всех его жён - он узнал их по серьгам. Из живота Магомедыча через низ рванулся вечерний бешбармак, и Магомедыч не потрудился его задержать, хотя доподлинно знал, что с усвоенным бешбармаком его покинет разум, что это разум и есть, а жидкой массой он только кажется.
  И сидящий под столом курбаши села Вениково засмеялся.
  
  ***
  "Телу без тела нечего делать в этом суетливом мире", - подумал Ахметзянов, тупо, как робот, шагая по заснеженной дороге. В манипуляторе он нёс подобранное в Вениково двуствольное ружьё. Зачем? На водку поменять? Этого не знал даже он. Он вообще ничего теперь не знал, а только думал.
  "А телу без долгов в этом мире делать тем более нечего", - так он размышлял, пока чуткие сенсоры не различили взрёвывание движка, газующего в заметённой колее.
  - Хаммер, - подсказало что-то внутри головы, и Ахметзянов кивнул в знак согласия - пусть будет хаммер, ему-то какая разница.
  - Постоянный полный привод, - снова подсказало что-то. - Хаммер-два, чёрный, движок бензиновый, инжектор, шесть литров, триста двадцать лошадей, коробка-автомат, левое крыло битое, растаможен.
  - Не надо, - прошептал Ахметзянов.
  - Всего пятьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто девять долларов, - настойчиво подсказало что-то внутри головы.
  - Не надо, - снова попросил Ахметзянов. - Мне это не нужно.
  Голос умолк. Не надо - значит не надо.
  Когда из-за поворота вынырнул действительно чёрный Hummer H2 (бензиновый движок, шесть литров, триста двадцать лошадей, растаможен), тело отреагировало без участия человека. Из вскинутого ствола стегнуло пламя, хаммер (6 л, 320 л/с, растаможен) нелепо завернул мордой в снежный борт кювета, осыпав капот крошкой лобового стекла. Почти без паузы открылась правая дверь и на дорогу выпрыгнула невысокая крепкая женщина в голубом пальто, нарядная, но пожилая.
  - Ты что же, сука, делаешь? - заголосила она, ковыляя по снежной целине к Ахмету. - Ружьё купил, думаешь, творишь чего хочешь? Ты соображаешь, на кого руку поднял, скотина?
  Баба была не дура, она вполне нормально свихнулась, причём, ещё до всего этого - задолго, вскоре после свадьбы, но перед родами, когда поняла, что залетела и теперь вполне обоснованно садится мужу на шею. Сила так и била из неё. Баба пёрла, как асфальтовый каток, она была смертельно опасна, и у безоружного человека шансов против неё не было.
  Ахметзянов навёл на неё сетку прицела, стремительно подвёл ружьё срезами стволов к бровям, почти коснувшись набегающей сквалыжницы, и спустил курок. Бабе снесло полбашки, картечь сорвала платок, крышку черепной коробки, в воздух взлетели седые волосы.
  "Совершенно нет мозгов," - удивился Ахметзянов и, когда понял, что способен удивляться, удивился ещё больше.
  Робо-человек обошёл хаммер (H2, чёрный, левое крыло битое, лобовухи нет, 54999 долларов), дёрнул ручку с водительской стороны, позволив вывалиться телу. Со стрелковым удовлетворением отметил, что от башки остались одни челюсти. С мародёрским удовлетворением отметил, что челюсти золотые, немедленно выдрал оба моста, но так и не нашёл, куда их пристроить на своё новое ладное тело - в нём совершенно не предусмотрели карманов - и пока отложил на капот. Содрал с трупа почти чистый малиновый пиджак. Стащил с запястья "Омегу", с шеи "Кардинал".
  - Ебуржцы понтовые, понаехали тут, - с деревенским удовлетворением пробормотал он, - а мы не лаптем щи хлебаем! Ага, вот и подгон, - Ахметзянов ухмыльнулся, заметив на заднем сиденье мешок. - Ладно, старый, щас я тебя загрею.
  Теперь он чётко знал, что нужно делать и куда идти.
  
  ***
  - Салям, Шамиль-абый! - Ахметзянов вошёл на веранду и, повинуясь безмолвному знаку, вежливо присел рядышком с потягивающим чай стариком.
  - Как ты изменилс, улым, - Шамиль даже не открыл глаза, только шумно прихлёбывал из чашки. - Мъасск санчасть лежал, да?
  - Да, - выдавил Ахмет внезапно севшим голосом. - Как узнал?
  - Сам как думшь?
  - Ну, это... Вроде как заметил кардинальные перемены во внешности, да?
  - Что такой внешнсть?
  - Ну, как его... - забуксовал Ахметзянов. - Типа облик человеческий.
  - Не, облик это вроде как Умэ, а человеческий - это твой моральный облик, только он теперь не человеческий.
  Ахмета прошиб масляной пот.
  - Как не человеческий?...
  - Он теперь у тебя робо-человеческий. Ты попал в Мъасск санчасть и фашист сделал из тебя робоцып. Утратил ты свой человеческий облик, улым, - беззлобно сообщил старик. - Потерял, когда линию электропередач снёс на металлолом. К нам в село Чубайс хотел электричеств привести, линию поставил, а ты её свалил. Нет теперь электричеств, савсем нет. Не тилявыср, ни дом-два, ни футурам. Говорят, нескоро теперь будт.
  Ахмет замер. Запылали щёки и лоб. Из единственного глаза, в котором светилось красным лазерным светом что-то человеческое, выкатилась слеза.
  - Ой и крыса же я! - с размаху треснул себя кулаком по лбу. - Какой же я гад! Правильно баба говорила. А я её картечью в упор... Сука я, в натуре, крыса последняя! Шамиль-абый, я... Вот мосты золотые принёс, лопатник, рыжьё ещё и котлы "Омегу". Я... мы тебе генератор купим и соляры бак. А электричество потом наладим, никуда Чубайс не денется.
  Шамиль незаметно сходил на ту сторону, и робо-человеку сразу полегчало.
  - Улым, денг есть - тилявыср не надо, айда в "Ашан" арак ашать, земля валяц.
  - Может, сначала того, по пивку? - не совсем уверенно предложил Ахметзянов, уже по ходу базара начиная понимать, что порет косяка.
  - Айда, улым, - терпеливо повторил старик.
  
  ***
  "Приснится же всякая ерунда, - хан Беркем сел на диване, комнатка отдыха за кабинетом выглядела скромно для президентского дворца. - Давно не видел такого заковыристого бреда".
  Он тяжело поднялся, сунул ноги в туфли, дотянулся до френча на кресле, вытащил пачку и коробок, закурил. Бесконечные совещания последних дней превратились в совершенно немыслимый головняк, и президенту Северной Центральной Азии предстояло в ближайшее время проводить их всё больше и больше, пока проблема со смутой и перерывом строительства железной дороги в Великой Руси не разрулится. Накопившаяся усталость уже давала себя знать в сновидениях.
  Но сейчас было такое чувство, будто что-то произошло. Нечто имеющее кардинальное, основоопределяющее значение, и губительное.
  - Как ты изменилс, улым, - негромко повторил хан Беркем, подавился дымом и закашлялся.
  
  
  Глава Девятая,
  в которой страшный кабан притесняет селян, а селяне нанимают для защиты странствующих воинов за кормёжку полбой.
  
  - Господи, боже наш, Отец Небесный! - вырвалось у Альберта Калужского.
  Доктор отступил от растерзанных останков, разбросанных по окровавленной поляне, истово очерчивая возле груди святой обережный круг.
  - В чьём разумении... Кому под силу сотворить такое? - практикующий целитель не пугался человеческих внутренностей, но имел особенность принимать обстоятельства близко к сердцу.
  Ватага спешилась и, поручив коней Лузге, бродила среди растащенных вдоль дороги объедков. Зрелище было зело чудное даже для видавших виды охотников.
  - Многие животные разрывают трупы во время еды, - явил школьные познания Жёлудь.
  - Я тоже разрываю, - услышал его оружейный мастер. - Ты мне только дай жареную курицу, проведу тебе мастер-класс.
  - Это крысокабан насвинячил, - молвил Щавель, и все взгляды обратились на него. - Ему всё в пищу годится. Он даже мослы грызёт, чтобы добраться до костного мозга, оттого крысокабана и в неурожайный год ничем не выморишь.
  Старый лучник присел, приложил пальцы к следу.
  - Крупный.
  Поднялся, двинулся короткими зигзагами, всматриваясь под ноги. Опустился на корточки, потыкал дланью в траву, понюхал, лизнул.
  - Свежий, - заключил он. - Мускусом разит. Матёрый самец похозяйничал. У него сейчас гон.
  - Весной же период гона? - с хмурым недоверием спросил Чёрный.
  - У нормальных зверей весной, а у мутантов в любой момент может начаться.
  - Думал, крысокабаны только трупы жрут. Оказывается, они ещё и на людей охотятся?
  - Мелкие нет, а так-то все на людей охотятся, - отрешённо сказал старый лучник.
  - У меня была куртка, в которой владельца крысокабан погрыз, - не удержался Жёлудь, осторожно поддевая носком сапога оторванный от хребтины рёберный пласт с волочащимися огрызками мускульной ткани.
  - Кстати, где она? - спросил отец.
  - Подарил, когда ходил в увольнение.
  - Отняли?
  - По доброй воле отдал.
  Щавель не стал уточнять.
  От Ужовки, найдя в канаве Активию с сыном, они свернули на ближайшей развилке к северу, доехали до старого тележника и по нему двинулись направо. На карте был отмечен длинный лесной массив. Он тянулся на восток, расположившись в широкой низине, куда стекали вешние воды. "Восемьдесят вёрст через лес тут или двести с лишком, если идти по большой дороге через Ромоданово", - старый лучник ещё раз сверился с проложенным маршрутом. На самом деле, ему хотелось не столько срезать путь, сколько без крайней надобности не выходить в степь, где могут издалека заметить, догнать и подстрелить. Командир счёл встречу с женой агронома дурным знаком и без колебаний нырнул в чащобу. Но чем дальше углублялись в Проклятую Русь, тем дурнее делались знаки.
  Серенький суглинок, весёлые сосны, кудрявый подлесок. Если выскочит зверь, моргнуть не успеешь.
  - Почему он такое творит? - с тревогой спросил Альберт Калужский.
  - От злобы лютой. Если в крысокабане соки забродят, он сам себя не помнит и кидается на всё, что шевелится.
  - Гормональная система нестабильна, - вздохнул доктор.
  - Когда у него случается гон, крысокабан даже людей не боится. Может напасть и съесть.
  - Но сначала огуляет, - скабрезно добавил Лузга и хрипло заржал.
  Жестяным протяжным рёвом ему вторил мул, мотая головой и дёргая упряжь. За время похода они спелись.
  - По коням, - скомандовал Щавель. - Ночевать под крышей будем. Всего ничего осталось до Барахманского лесничества.
  Ночь. Чёрная, душная, злая. В избу набились мужики, режет глаза махорочный дым. Никому на месте не сидится, ёрзают, каждый хочет всунуть свою историю первым. Разговор о нападении крысокабанов на крестьян. После каждого рассказанного случая подымают тост. "За здорово жилось!", "За всё прекрасное!", ну, и "За рыбалку!", естественно.
  Щавель знал: всё, что говорят мужики, чистая правда. Сегодня привезли ещё одного потерпевшего. Живого. На искусанных губах корочкой застыла кровь. Глаза прячет.
  - Шестьдесят восемь ран, - вышел из сарая, наспех обустроенного в смотровую, Альберт Калужский. - Шестьдесят девятая - порванная прямая кишка.
  Как это случилось, никто из доставивших раненого не знал. Сам потерпевший говорить отказался. Но были и немые свидетели - наколка в виде петушиного перстня, синяя мушка над верхней губой. В Мордовии много зон, а в лесах много беглых.
  Тринадцатый регион был населён специфическим контингентом.
  - И его крысокабан? - спросил Жёлудь.
  - Этому блатари устроили правилку.
  Как бы то оно ни было, в домик Барахманского лесничего стянулись беспокойные мужички из-за речки - с Папулёво, Береговых Сыресей и Селищей. Мужики хоть и жили на степном берегу Алатыри, но в лес частенько наведывались по неотложным делам и были всерьёз озабочены разгулом матёрого вепря. Особенно беспокоились собиратели галлюциногенной чаги, у которых сезон оказался под угрозой срыва.
  - Где же сам Барахманский лесник? - спросил Щавель у хозяйки, едва ватага подъехала ко двору.
  - Ушёл к командиру Гомбожабу, - баба утёрла краем фартука набежавшую слезу. - Побрёл Когтям Смерти долг отдавать, родимый.
  - И давно? - уход лесничего мог ничего не значить, мало ли каких дел может найтись в Когтях Смерти, но если был призыв...
  Наместник светлейшего князя в Проклятой Руси готовился к войне?
  - Почитай, со Дня Победы. Весточку прислал, что задержится.
  Это была мобилизация. Не тотальная, провести мобилизацию всех мужчин призывного возраста в проклятых землях не представлялось возможным, но скликать посвящённых командир Гомбожаб понапрасну не станет.
  Будет война.
  Светлейший князь не только наводил порядок на Святой Руси, но и готовился нанести удар по Орде с сопредельной территории. Если в ответку басурмане подвергнут её разорению, не жалко. Проклятая Русь с Большого Пиндеца была диким полем.
  "Четверть века планомерно развивать буферное государство между двумя сильными неприятелями и превратить его из степи с очагами бандитизма в организованный ад грубой силы, да ещё собирать дань - поистине гениальный ход. Велик светлейший князь Лучезавр!" - подумал Щавель.
  Гудёж в доме лесничего по случаю прибытия ватаги охотников принял новый оборот, когда через порог шагнули покрытые дорожной пылью мужички, а с ними витязь и его негр.
  - Токмо двоих сыскали, - стал оправдываться перед обществом крестьянин с вечно виноватой рожей и большим слюнявым ртом. - Больше никто не соглашался защищать наши деревни за кормёжку полбой. Все хотели серебра и злата, - он печально развёл руками.
  - Эх, ты, ни украсть, ни покараулить, - отвечало ему пьяное и довольное общество. - Опять мы за тебя всю работу сделали. Вон у нас пятеро ловцов! Они согласились помочь, когда мы предложили самогон и девок.
  - Самогон и девок? - так и сел мужик. - Чего ж вы мне сразу не сказали, а только про кормёжку полбой? За самогон и девок я бы армию привёл.
  - Тебя, дурака, грех не подкузьмит, - радовалось общество. - С нашими ресурсами куды воевать-то? Мы - вона где, а Когти Смерти нынче - вона где, как до Китая пёхом. Таперича есть семеро профессионалов, довольно. Одолеем зверя - будем жить.
  Витязь прошёл к столу, снимая с плеча карабин. Он держался с непринуждённой уверенностью дворянина, с детства владеющего мечом. Ему уступили место. Сел напротив Щавеля, прислонил огнестрел к столешнице. Лицо у витязя было длинное, скуластое, обтянутое гладкой желтоватой кожей, глаза голубые. Русые волосы вились до плеч. Тёмные усики верёвочками, а борода не растёт.
  - Хорь Калиныч Падший, дворянин, - объявился он и кивнул на стоящего за спиной негра, опирающегося на ружьё с двумя толстыми стволами. - Моего слугу можно называть Лютером.
  - Щавель из Тихвина и сын мой Жёлудь, охотники, - представился боярин, но на Хоря это произвело мало впечатления. - Со мной двое вольных помогальников и лепила.
  - Услуги врача не понадобятся, если будем охотиться по всем правилам, - со столичным высокомерием заявил Хорь. - А пока что буду рад отведать после долгого пути обещанной полбы. Мясо на обед мы добудем завтра.
  
  ***
  Рисковать за еду мог подряжаться либо очень богатый, либо очень бедный человек. Дворянин из Великой Руси странствовал по диким землям ради собственного удовольствия. Помимо слуги (а Лютер был вольный негр, без ошейника) его сопровождал воз, набитый дорожными сундуками, сумками, чемоданами, футлярами, нессесерами и биотуалетами.
  Такой охотник с негром вдобавок к пятёрке ловцов был для претерпевших от зверя селян редкой удачей. Мужики к делу подошли с воодушевлением, а предложенные девки - с огоньком. Ночевать витязь с оруженосцем отправились в отдельную избу. Ватага осталась в домике лесничего. Встали и собрались затемно. Щавель с Лузгой сидели напротив друг друга, перед ними на столе лежала ветошь, протирки, маслёнка. Чистили оружие, Щавель - АПС, Лузга - обрез и двуствольный пистоль, по калибру и габаритам такой же обрез, только кремнёвый. Жёлудь на залавке перебирал стрелы. Смочив пальцы, разглаживал оперение, брусочком подправлял наконечники. Размотал, осмотрел тетиву. Свернул, убрал в колчанный кармашек. Проверил запасную тетиву. Обе хорошие, из драконового волоса. Парень сплёл их во время сидения в Дмитрове, благо, катушку дакроновой нити выдали по накладной в арсенале Великого Новгорода вместе с прочим припасом.
  Лузга шибко шуровал шомполом. Отмерил пороху в каждый ствол, приткнул пыжом. Засыпал в стволы пистоля картечи, забил паклею. Пистоль с пороховницей двинул в сторону Чёрного, который лежал на печи, свесив морду.
  - С этим пойдёшь. А то отвёрткой твоей много не навоюешь.
  Жена Барахманского лесничего снабдила их дымарём. Оружейный мастер нашёл в кладовке два пыльных мерзавчика из-под городской водки, засыпал из хозяйской банки, держась подальше от открытого огня. Крупные зёрна чёрного пороха звенели о стекло в полутьме. Вставил в пробки по короткому куску запального шнура.
  - Возьми, пошумишь, - вручил он гранату Сириусу. - Может, зверя придётся выкуривать откуда-нибудь. Может, встрянем в нехорошее. Не люблю оставаться в чистом поле с голой попой.
  - Не нагнетай, - сказал Щавель. - Крысокабан пуглив, потому что в основе своей он травоядное. Самки и детёныши довольствуются растительной пищей, падалью, да случайной живностью вроде птичьих гнёзд, зайчат и оставленных младенцев. Только самцы начинают охотиться. Обычно они подстерегают добычу у водопоя, но могут выскочить из подлеска. Крысокабан хороший бегун на короткую дистанцию. Он это знает, и далеко от укрытия не отходит. Всегда старается заныкаться по крысиной своей натуре. По кабаньей натуре он скрытен и при появлении человека старается уйти.
  - А что же младенцев-то хавают? - с показной наивностью поинтересовался Лузга. - Говорил же, людей избегают.
  - Так то людей, - молвил Щавель. - Они воняют.
  - А младенцы, они молоком пахнут, - с умилением дополнил Сириус, протяжно втянув слюну. - Пока от груди не отняли.
  - Голый вассер, - веско отрезал Лузга. - Русские не потеют и не воняют. Кто воняет, тот не русский.
  - А, например, негр, - сообщил своё мнение Чёрный. - Они хоть и смердят, но у них мясо нежнее.
  - Никто вас не сожрёт, кроме вас самих, - старый лучник сказал им как конченным. - Только большие габариты, гормональный всплеск и дурные привычки сделали Барахманского вепря агрессивным. Однако нас будет много, мы будем смело ходить - вы будете смело ходить, - сделал Щавель упор, посмотрев ледяными глазами на загонщиков. - Вы будете орать, бить в тазы и громко шуметь. Крысокабан от вас побежит.
  - А если не побежит, туши свет, бросай гранату, уносись впереди звука разрыва, - проинструктировал кореша Лузга.
  - Порожняк, - определил своё отношение Чёрный.
  - Побежит, - чуть холоднее, чем требовалось, сказал Щавель. - Вы его не прозевайте и сами не бойтесь, он чует запах страха. Не бегите от него ни в коем случае, не провоцируйте в крысе звериный инстинкт.
  - Как скажешь, командир, - Чёрный просекал, что тихвинский боярин привык обладать властью и умел применять свою власть не раздумывая, поэтому не пошёл на конфликт, а вежливо добавил: - Эх, жаль Барахманского лесничего нет.
  - Уж он бы подсобил, - из кухни отозвалась жена.
  От этого разговора спокойно готовившемуся к охоте Жёлудю сделалось боязно.
  Мужики расстарались. Подали телегу с парой коней и молодым возчиком, которого тоже отрядили в загонщики. Набросали в телегу погуще свежего сена, поставили ящик с углём и самоваром, положили медной посуды и колотушек. Звёзд на небе было как кепок у Вована, когда охотники уселись на борта. Последним забрался Хорь, которого пришлось подождать. Сначала явился почти невидимый в темноте негр с двустволкой и саквояжем, затем сам господин охотник с магазинной винтовкой и ягдташем.
  - Все? - обернулся возчик.
  - Все, - с некоторым опозданием объявил Хорь.
  - Н-но!
  Хлопнули вожжи, зазвенела сбруя, громко застучала телега, Лузга выругался. Покатили по улице с ветерком, да с матерком. В избах красным огнём теплились лучины, тянуло дымом - начинали топить печи, чтобы заварить скотине пойла. За околицей над полями длинными клочьями висел туман. Небо стало выцветать, когда охотники въехали под зелёные своды. В росе, в тяжёлой капели с веток, лес был глух. Стук телеги заметно стих, копыта вдавливались в колею, вязли в податливой земле. По обеим сторонам ровными рядами торчал молодой ельник. Барахманский лесничий своё дело знал крепко и своевременно рекультивировал вырубки. Древесина, должно быть, продавалась для нужд степных плотников и столяров с большой выгодой.
  - Спички есть? - Лузга скрутил самокрутку и толкнул Чёрного локтем в бок.
  - Свои надо иметь, - ухмыльнулся Сириус.
  - У меня-то зажигалка, а вот ты чем бомбу запалишь, когда понадобится?
  - Отвёртка же, - как о само собой разумеющемся выдал беглый узник Джезказгана и коснулся радиоактивным жалом левой руки. - Фоейер.
  - Кури, - протянул он горящий указательный палец к самокрутке, которой жадно затянулся Лузга, чтобы скрыть оторопь.
  
  
  Глава Десятая,
  в которой охота на Барахманского вепря превращается в дворянскую утеху, но начинается с трэша, ада, колдовства и ими же заканчивается.
  
  Поляна, где крысокабан задрал мужика, носила следы бесчеловечного пиршества значительно большие, чем можно было ожидать. Вероятно, к останкам наведывался виновник торжества, который охранял свои вкусняшки от диких зверей. Щавель очень надеялся, что он будет возвращаться.
  Пока ехали, взошло солнце и прогнало потёмочную мокреть. При явлении грохочущей телеги, тягаемой сопящими конями, наевшийся корвус коракс лениво подпрыгнул, тяжело встал на крыло, нарезал круг над головами незваных гостей и, издав протяжное "кру-ук", исполненное философской задумчивости, уступил двуногим, лишённым перьев, накрытую поляну.
  Возница, рябой конопатый блондин, назвавшийся мокшанским именем Виряй, вороновой щедрости не оценил. При виде торчащих из обглоданного хребта изгрызенных рёбер, бесстыже раскорячившихся тазовых костей с запёкшейся внутри кровью, клочьями красного мяса и длинными соплями растянутых кишок, он ринулся обратно к коням, вцепился в оглоблю и с жалобным писком изверг завтрак, ужин и обед. Над поляной висело густое зловоние распотрошённой падали, набирающее силу при отступлении утренней свежести. Виряй отвёл телегу подальше, где лошадей обдувал ветер, и утёр слёзы рукавом.
  Игнорируя миазмы или делая вид, что не обращает на них внимания, дворянин Хорь Калиныч Падший деловито склонился над обезгубленной головой. Покойник уставился в зенит чёрными провалами глазниц, словно провожая соловушку, унёсшего их содержимое к Высокому Синему Небу в дар Отцу.
  - Это... - вновь ужаснулся взятый на охоту в качестве загонщика Альберт Калужский. - Это какой-то... супервепрь.
  - Вот "Супервепрь", - похлопал по прикладу Хорь. - Один выстрел - один свин.
  "Болтай, болтай", - подумал Щавель. По мнению старого лучника, магазинный огнестрел, хоть и был дальнобойным, для охоты на живучего зверя не годился. Он не мог свалить матёрого крысокабана, кроме как при случайном попадании в сердце или позвоночник. С ним было хорошо воевать, для того он и проектировался самозарядным. Басурманское оружие с пулемётным стволом и под пулемётный патрон годилось для охоты на людей и свиней, да деланья подранков из лосей и медведей. Дырка от пули 7,62-мм у крысокабана заплывёт салом, кровотечение скоро прекратится, зверь убежит и спрячется, а там и поправится, если не найти. То ли дело лук! Щель от наконечника, из которой торчит древко и цепляется за кусты, расширяет рану, изматывает болью и позволяет крови свободно литься. Зверь со стрелой в теле испускает дух значительно быстрее. Останавливающей силы, как от удара пулей, у стрелы нет, зато подранка можно уверенно тропить, идя по кровяному следу.
  Куда большее почтение вызывало ружьё в руках негра. Штуцер полудюймового калибра, причём, даже не капсюльный, а переломный, под дорогущие патроны малых партий, латунные гильзы которых торчали из патронташа под курткой Лютера, годился для охоты на Барахманского вепря как ни что другое. Это было надёжное и мощное оружие. Его легко перезарядить, оно не нуждалось в пороховнице и шомполе, не боялось сырости и стреляло сразу, без доводки. Дома в оружейном шкафу у Щавеля остался шведский кремнёвый штуцер, который ушлые купцы в нарушении закона иногда завозили в Ингерманландию. Им боярин не пользовался ввиду изрядной опасности. Кремень часто осекался, а при отдаче срыв пальца на задний спусковой крючок мог сделать нежданный второй выстрел, от которого ломалась ключица. Бывали случаи при неумелой прикладке и с первым выстрелом - восьмой калибр лягался будь здоров.
  Лук был во всех отношениях практичнее: лёгок, бесшумен, не давал осечки и, самое главное, после печального инцидента с Царевной-Птеродактиль стрела всегда прилетала в цель.
  "Или, - догадался Щавель, наблюдая за важно расхаживающим по поляне Хорём, - ты не привык охотиться без оруженосца? Когда встанем на номера, ты возьмёшь штуцер, а слуга будет рядом, подстраховывать твой неудачный выстрел с самозарядной винтовкой наготове?" От этой мысли боярин сразу разочаровался в знаменитом охотнике. Безопасный отстрел рекордного зверя, по мнению тихвинского боярина, был пустой забавой. Когда нет риска и возможности пролить свою кровь, любой трофей заметно теряет в ценности, ведь главное в хорошей охоте - не шкура, а воспоминания.
  Падший тут же подтвердил его домыслы, отойдя от вонючей поляны, оборотившись к нему и приняв красивую позу.
  - Ну, что ж, почтенный Щавель, не изволите ли по рюмашечке ликёра, да начнём следить?
  - Охотно, Хорь Калиныч, - с достоинством промолвил тихвинский боярин. - Аромат благородного напитка не отпугнёт животное, любящее всякую всячину.
  Лютер без лишних слов раскрыл саквояж, наполнил походные серебряные стопочки тягучей желтоватой влагой из серебряной фляги в красивом чехле красной кожи с тиснением фамильного герба.
  - Ну, за удачу! - Хорь не был оригинален.
  Щавель плеснул в рот каплю, прокатал языком по верхнему нёбу. В нос отдало дивным вкусом экзотического апельсина и горького миндаля. Тогда он допил весь и вернул стопку услужливому негру.
  - Прекрасно, - сказал старый лучник.
  - Что может быть лучше глотка ликёра перед началом хорошего дня.
  "Хапчик чифирку, да где же его взять?" - подумал Сириус Чёрный, услышав его слова. На телеге он нашёл медную кружку, положенную крестьянами, чтобы бить в неё и пугать крысокабана. Положить цыбик чая мужичьё не догадалось, а, может, у самих не водилось по бедности. И хотя здоровье не позволяло тратить Силу на творчество без особой нужды, сейчас для беготни на свежем воздухе требовалось поправиться.
  Сириус опустил отвёртку в крухан и издал короткий звук, будто чихнул. Выдернул жало, вытер о бушлат.
  - Поторопись, чифир стынет, - позвал он кореша.
  Лузга обернулся.
  - Гонишь?
  Он с недоверием покосился, но всё же подвалил - исходящая паром кружка доказывала, что семейник не брешет.
  - Ну, как знаешь, - Сириус сделал два маленьких глотка, ухмыльнулся, не спеша протянул кружку.
  Лузга снова недоверчиво покосился, нет ли какой подколки, но принял крухан и испробовал.
  - В натуре, индюха. Ты когда успел замутить?
  - Пока ты ворон считал.
  - На чём? - Лузга поискал глазами, но ни костерка из щепок, ни пустой упаковки не обнаружил.
  - А вот так.
  Сириус сделал ещё пару глотков, передал кружку, подмигнул.
  - Сейчас на бодряках побежим.
  Лузга машинально отпил.
  - Ты чё, творец? - семейник молчал, но от этого доказательного молчания у Лузги только глаза на лоб полезли. - В натуре, настоящий чифир без нифилей. Ну, творческая личность. Ну, креативщик!
  - Криэйтор, Лузга, криэйтор, - поправил Сириус.
  - А чё ещё можешь?
  - Воду могу. Немного, типа банки или полную чашку. Это несложно. Бонаква даёт газировку, заклинание акваминерале - минералку.
  - Водку можешь? - жадно спросил Лузга.
  - Водку никто не может, - покачал головой Сириус. - Такое слово не изобрели.
  - Как не изобрели? Водка есть, а водки нет?
  - Не в слове дело.
  - А в чём?
  - В структуре бытия. Не спрашивай, - сокрушённо тряхнул башкой Сириус, - я сам не знаю, что к чему. Так, повторяю чужое.
  - И чё там? - Лузга не на шутку увлёкся, магический чифир действовал.
  - Слово нужно, чтобы тронуть нужную структуру и дать ей немного своей маны. Ну, или много, смотря что за структура. Эрг... Эгрегор, в рот его по нотам!
  - А-а, что-то слышал, - многозначительно процедил Лузга, внимательно приглядываясь к семейнику.
  - Раз слышал, значит в курсах, что эту структуру нужно сначала создать или к ней подключиться.
  - Ты про водку давай.
  - А что про водку. Нету никакого эгрегора водки или есть, но не знает никто. Или знают, но не подключают, кроме узкого круга своих. Вон, один чувак в древние времена воду в вино превращал, а теперь никто не умеет. Про чифир-то мало кто в курсе. Заклинание создал в Джезказганском карантине профессор один. Ну, или не профессор, а какой-то интеллигент. Короче, этапников согнали в барак, и он проболтался, что уже мастерил заклинания на воле. А у нас голяк, сам понимаешь, чифирнуть страсть хочется. Тогда беспредельщики заставили его создать заклинание чифира. Эх, лучше б действительно водки, бычьё тупое!
  - И чего?
  - Это дело, сотворение эгрегора, забирает какую-то часть здоровья и магии. Навсегда. Их становится меньше, ощутимо меньше. Когда ты колдуешь, мана тратится, но восполняется потом, а когда создаёшь ментальный конденсат - о, вспомнил! - концентрат такой из мыслей, магии, эмоций и понятия самой сути вещи или действия, всё в одном-двух словах, заклинание, в общем, то у тебя убывает навечно. Здоровье отнимается и вкладывается в творение, как строительный раствор. Профессор это знал, если уже такие вещи делал. Он в отказ, чуял, что каюк. Но эти рожи беспредельные, махновщина. Его и били, и щепки под ногти загоняли, и чёрта под кожу, и гом джаббар, и круциатус... В общем, создал он заклинание, как творить чифир, и весь этап научил. Все тянулись к знаниям, даже кто не мог. Эх, водку надо было создавать, а, лучше, спирт!
  - Так чего?
  - Профессор кони двинул. Здоровье кончилось. Весь этап в ШИЗО.
  - Печаль.
  - Пичалька.
  - А профессор за что сидел?
  - За валютные махинации. Награды собирал, антиквариат разный, всякие волшебные цацки, менял, покупал-продавал, естественно. А в Орде за это сажают. У них магия под запретом.
  - Угорел...
  - Ни за хрен собачий... Поэтому заклинаний в мире так мало, - помолчав о своём, закончил Сириус. - Да и те, что есть, постепенно забываются. Утрачиваются без правильной передачи. В книжках про них бестолку писать, их живьём учить нужно. Чтобы наставник подключил к эгрегору своего падавана.
  - Но эгрегоры-то остаются? - логически допустил Лузга.
  - Остаются. Только как до них добраться, не знает никто.
  - Значит, водка где-то есть, - сказал оружейный мастер и глубоко задумался.
  Щавель упёр лук в землю, согнул, накинул петлю на верхний рог, отпустил. Натянул для пробы лук, отпустил. Тетива села хорошо и не провисала. Рядом сын проделывал то же самое.
  - Теперь можно выдвигаться, - постановил командир.
  Вепрь ходил на поляну одной и той же дорогой, через кусты была протоптана тропа. По ней и устремились охотники, поручив лошадей заботам лепилы.
  Сорный березнячок, сгущаемый волчьей ягодой и высокой травой, не давал проходу. Крысокабан проторил коридор, по которому лучше было бы передвигаться на карачках, а в полный рост охотники продирались с боем. Расталкивали ветки, придерживая, чтобы не выхлестнуло глаза, раздвигали сапогами траву, отцепляли сучки от ремней и одежды. Поганое было место. Самый смак для засады адского вепря.
  Дикая полоса кончилась у ручья. Узкая пойма поросла хвощом и орляком, на другом берегу, прикрывая папоротник от солнца, высились дубы. У бережка было вытоптано. Водопой. Охотники сигали через ручей, стараясь перепрыгнуть топкий участок. Щавель приземлился, отшагнул, глянул под ноги, присел, поманил Жёлудя. К ним потянулись остальные.
  - Лапа!
  - О, как хорошо сохранилась.
  На участке сырой и чистой от листьев земли чётко отпечаталась когтистая четверня. Расходящиеся пальцы, передняя пара длиннее и толстые сзади по бокам, не имели копытец, похожих на свиные, а носили крепкие когти. В них не было ни намёка на хрупкость крысиного следа. Лапа с равным успехом могла рвать и давить добычу. Терзать. И ещё на ней можно было бегать.
  - Передняя, - сказал Щавель.
  Пальцы были направлены от ручья - зверь уходил. Охотники столпились вокруг него и переводили дыхание, машинально прихлопывая слетевшееся комарьё. Тут его водилось неимоверно.
  - Во шкрабы! - как бы в раздумье заметил Сириус. - Такими душу вынуть - раз плюнуть
  - По величине следа от заднего края пятки до конца самого длинного пальца без когтя можно вычислить длину крысокабана от носа до основания хвоста, - явил компетентность Хорь спокойным тоном.
  Все в неловком молчании посмотрели друг на друга, словно ожидая, кто первый дёрнется доставать мерную ленту. Кто-то кашлянул.
  - Обойдёмся, - разрешил паузу Лузга. - Уже и так жучковато.
  "Породит же земля монстров, - след произвёл на видавшего виды лучника сильное впечатление. - Как он такой вымахал? Что он жрал или специально холили с какой-то целью?" Щавель обрадовался, что сзади за ремнём припрятан автоматический пистолет, и с невольным уважением оценил двустволку в руках негра. .500 нитроэкспресс был самое то, чтобы встретить накоротке гигантского крысокабана, вздумай он сейчас выпрыгнуть на своих преследователей.
  К счастью, на этом берегу ручья росла дубовая роща, чистая и светлая. Прошлогодняя листва была переворошена стадом в поисках желудей. Крысокабаны не взрывали дёрн в поисках корешков, как дикие свиньи. Для этого у них не было рыла с хрящеватым пятачком, от предков московской метровской крысы им досталась морда с мягким носом. Крысокабаны рыли лапами и подбирали то, что лежит на поверхности. В роще отыскалось множество мелких лунок. Здесь паслось стадо, но дальше водопоя заходил только матёрый самец. В путанице набродов его гарема след хищника затерялся. Щавель обогнул дубняк по краю, обрезая след, пока не выцепил одинокую дорожку крупных вмятин, пошёл по ней и встретил надёжное доказательство. Могучая куча помёта, из которого проглядывали размолотые коренными зубами кусочки человеческой кости, выглядела свежей.
  Негр потыкал в неё палочкой.
  - Самая мякотка, хоть на хлеб намазывай.
  - Теперь он наш, - Хорь уверенно зашагал, пристально глядя под ноги.
  Мимо кучи прошёл Виряй, зачарованно мотнул головой.
  - Это же какую утробу надо иметь, чтобы столько навалить! Разбери меня тоска...
  Там, где ступал Лузга, слышалась ядерная брань.
  Теперь следить было нетрудно. То здесь, то там отпечатывались разлапистые когти гиганта, не затоптанные стадом, а иногда на разбитом участке проступала вся четверня. Барахманский вепрь предоставлял вести семью старшей жене, а сам отходил и смотрел, чтобы не было отстающих, потом какое-то время шёл замыкающим, обгонял стадо и занимал место во главе. Дубовую рощу пересекал другой, совсем мелкий ручеёк. Здесь следы разошлись. Было видно, что стадо пустилось вприпрыжку, а вожак начал сильно беспокоиться. Встал, глубоко утопая в грязи. Забуксовал всеми лапами, развернулся, отпрыгнул, приземлился. В илистом берегу задняя нога супревепря провалилась по самую голяшку. Заметно было, что крысокабан чем-то возбуждён или напуган. Сделал прыжок. второй. И зверь помчался по диагонали к тропе обратно в дубовую рощу!
  - Что ему неймётся? - простонал Лузга.
  Разгадка отыскалась быстро. У раскидистого дуба виднелся участок голой, взрытой когтями земли. Осмотревшись, кое-где увидели капли крови непонятно чьей. Виряй нашёл клок медвежьей шерсти.
  - С мясом вырвал! - поразился Жёлудь.
  - Похоже на то, - подтвердил Щавель. - У крысокабана крупные резцы, но уже не как у грызуна. Очень сильный захват, зубы плотно смыскаются. Вдобавок, у самцов клыки отрастают больше, чем у самок, и наклонены вперёд и вбок, как у хищника, что позволяет лучше вцепляться и отрывать куски мяса. Так что отхватить клок медвежьей шкуры ему ничего не стоило.
  Охотники разошлись, осматривая поле боя.
  - Один Геракл другому нахеракал, - объяснил по-своему Сириус.
  - А вот тут он его покрыл! - позвал всех подтягиваться на чудо природы Лютер.
  И в самом деле. Сочетание следов было совсем недвусмысленным и свидетельствовало не в пользу медведя.
   - Да-а... задвинул косолапому глину до ушей, - Лузга пригладил с боков покосившийся ирокез. - Будет теперь ведать в лесу своё место.
  - Монстр просто, террорист, - постарался сохранить невозмутимость Хорь, но было видно, что он впечатлён.
  Обрамлённый густой бурой шерстью, вырванный анус с вывернутой наизнанку прямой кишкой лежал у их ног. Над ним кружились мухи.
  - Барахманский вепрь ведёт себя как змей чёрной гадюки, - назидательно молвил Щавель. - У крупных гадов как по жаре соки забродят, так они начинают на всех подряд кидаться. Жалят не для сытости, а из лихости. Даже на людей бросаются, пока не огребут палкой по башке.
  - Беспредел, - прошептал Чёрный.
  - В натуре, - севшим голосом ответил Лузга. - Живым я ему не дамся. Лучше гранату в зубы, чтоб наверняка.
  - Тогда уж в очко.
  - Эй, - осадил Щавель. - Вы охотники или пидорасы?
  Палые листья сохранили широкий след волочения в заросшую малинником и черёмухой гарь на краю дубравы, куда уполз подыхать медведь. Хорь великодушно рассудил не тратить на него время, а подарить Виряю, чтобы привёл после охоты мужиков и забрал медвежью шкуру. Парень просиял от счастья и поклонился благородному господину.
  От зарубы альфа-самцов пошли по новому следу. Крысокабан не стал возвращаться, а перепрыгнул через ручей и ломанулся к окраине рощи, за которой начиналось овсяное поле. Судя по примятым колосьям, довольный вепрь отпраздновал победу, сначала валяясь и катаясь, а потом жрал. Коренные зубы супермутанта с равным успехом перемалывали как человечьи кости. так и налитые молоком зёрна.
  Нарезвившись в овсах, крысокабан двинулся через поле, протоптав приметную дорожку. Поле делилось межевой канавой с покосным лугом, который крысокабан однако обошёл стороной. Он предпочёл идти по сырости вплоть до обширной низины, заросшей тростником, камышом и с купой дерев в центре.
  - Вот там они и живут, - указал Хорь. - Там у них лёжка.
  Согласно правилам загонной охоты, блюсти которые родовитый дворянин считал в настоящей ситуации занятием целесообразнейшим, ведомые Виряем охотники возвратились к телеге. Напрямик было совсем недалеко, хотя с непривычки Лузга вымотался и стал всё чаще спотыкаться. Заботливый доктор ждал, в санитарно-гигиенических целях поставив телегу на наветренную сторону. Он настропалил и держал наготове самовар, так что сообразить хавчика не составило труда. Запарили пайковую полбу. Из саквояжа появились на свет припасы - печёночный паштет, пармезан, пармская ветчина. Всем досталось по стопке ликёру.
  - Лучше поздний завтрак, чем ранний обед, - произнёс Хорь, оглядывая бивак. - Люблю вот так по-простецки, не чинясь, откушать на девственном лоне дикой природы.
  - Природа облагораживает, - согласился Щавель. - Но способна пошутить до улыбки черепа.
  Старый лучник посмотрел с такой хтонической приветливостью, будто в душу Хоря заглянул сам Лес; дворянин осёкся и беспричинно для себя сбледнул.
  "Варвары, - повторял он про себя, бредя к телеге. - Вар-ва-ры".
  Шевеля пальцами в портянках, Щавель притирался к новым берцам. Он перевёл взгляд со своих сапог на ноги Жёлудя, Лузги и Альберта Калужского, оказавшихся рядом. "Все как из одного взвода, - загрустил командир. - Можно сказать, что купил обувь на всю ватагу, но тогда Чёрный выделяется. Да и давать поводы для подозрений ни к чему. Интересно, Хорь о чём-нибудь догадался? Надо будет исправлять положение".
  Виряй знал все пути и все дорожки. Он уверенно правил к тростниковому раю, заехав с дальнего боку, и поставил телегу за деревьями, чтобы идти было недалеко, но и приготовлений охотничьей команды звери не слышали.
  Хорь Калиныч Падший извлёк из саквояжа плоский футляр коричневой толстой кожи с гербом, повесил на шею. Встал со Щавелем на пригорке за деревом. Низинка лежала как на ладони. Хорь достал бинокль, изучил диспозицию.
  - Тропа у них только одна до острова. Видимо, вокруг совсем топко.
  Щавель и невооружённым глазом прекрасно видел, но из вежливости приложился к окулярам. Возвращаясь с овсяного поля, Барахманский вепрь вдохновенно срезал путь под углом к тропе. Тростник ещё не везде поднялся.
  - Порода манагерская, - веско промолвил он, возвращая бинокль. - Когда москвичи выводили крысокабанов, кто-то на ферме свиноматок попользовал прежде, чем подпустить к ним самцов метровской крысы. А, может, самку гигантской крысы оприходовали раньше хряка-осеменителя. Метросексуалы - они такие. Вот по закону телегонии всему потомству и передались качества первого самца такие как лень и привычка ходить к дому одной дорогой. Менеджеры... чего от них ждать?
  Хорь смотрел теперь на тростники совершенно другими глазами и лишь покивал, не отрываясь от оптики. Постояли, примериваясь и запоминая округу. Было упоительно тихо. Назойливо звенели комары, от стоянки не доносилось ни звука, далеко в лесу раздавался топор дровосека, мужик убивал топором гомосека. Налетел ветерок и прошелестел в кронах.
  - Пора, - сказал Щавель.
  Они вернулись к телеге, проверили оружие. Щавель вытащил АПС, снял с предохранителя, сдвинув флажок в положение автоматического огня, дослал патрон в патронник и засунул пистолет обратно за ремень.
  - Разбираем музыкальные инструменты, - приказал он загонной команде. - Свиньям концерт ваш должен так понравиться, чтобы они ломанулись как публика из театра Великого Мурома.
  - Если устраивать им драмтеатр, может сразу траву поджечь? - зажав бычок большим и указательным пальцами, Лузга впился в него и досмолил с протяжным чмоканьем, по пальцам потёк бурый дёготь, зашипел на коже огонёк. - Без ансамбля, а? Самим, а?
  - Сырая, не загорится, - Щавелю не хотелось спалить лес. - Гранату бросишь, а потом уж своими силами.
  - Понятно, командир, - кивнул Сириус.
  Жёлудь перевесил на ремне "арзамасскую зубочистку" с левого бока на правый, чтобы не мешала стрелять. На левую сторону повесил колчан, взял лук.
  Охотники спустились в низину. На первый номер, напротив главной тропы, встал Хорь с негром. Как и предполагал Щавель, дворянин взял штуцер, а винтовку передал оруженосцу, разместившемуся чуть правее и позади. Лучники прошли дальше и заняли позицию по обе стороны от дорожки, по которой последний раз прошёл Барахманский вепрь. Не исключено, что в минуту опасности хитрый зверь выберет тот же маршрут. Соседи были отсюда видны хорошо, нет опасности подстрелить друг друга, по ошибке приняв за дичь.
  Загонщики, ведомые Виряем, несли тазы, кружки и ковшики, чтобы колотить со всей дури. Обогнули заросли. Но что это - чу!
  - Слышал? - хрипло прошептал Сириус.
  - Свиньи гомонят, - так же тихо ответил Виряй. - Они там.
  Остановились, осмотрелись, прислушались, принюхались и пошли дальше.
  Виряй расставил загонщиков, более-менее равномерно распределив по дуге, так, чтобы напуганные животные не могли ломануться вбок, а были загнаны на номера. Убедившись, что дело в шляпе, парень убежал на своё место и ударил ковшиком в дно медного таза. Сириус напрягся и заблажил:
  С на-арымского урмана
  Летели два шамана,
  Летели два шамана как-нибудь.
  У речки Безымянной они остановились.
  Под ёлку приземлились, чтоб соснуть.
  Альберт Калужский в свою очередь поддержал его, заколотил кружкой в тазик и завопил дурным голосом.
  - Аля-улю! - надсаживаясь, крикнул Лузга. - Начинаем концерт по заявкам! Одна баба в бубен била, а другая в уд трубила!
  Виряй неразборчиво заорал что-то по-мокшански. Неистово грохоча медью, они двинулись к тростникам.
  - Выходить по одному, без вещей, руки за спину! - во всю небогатую силу уцелевших лёгких голосил Чёрный, исчерпав свою песню. - Вызванные говорят имя-отчество, год рождения, статью, срок и проходят, не задерживаясь, на каркалыгу!
  Загонная охота началась.
  В миг опасности кабаны издают пронзительный визг. Это сигнал тревоги. Он одинаковый у молодых свиней и матёрых вепрей. Щавель услышал его и потянул к уху оперение. Крысокабаны поднялись и пожалуют прежде, чем рука успеет устать.
  Старания загонщиков превзошли все ожидания. В воздух взлетел чёрный столб грязи, в котором блеснул огонь. Раскатился по зарослям гулкий хлопок, поплыло облако синего дыма. Кто-то бросил пороховую гранату. Если до того крысокабаны пробовали тихо выйти, не привлекая внимания крикливых дураков, теперь они по-настоящему испугались.
  Всколыхнулся тревожный визг. Деревья закачались под ударами боков снявшегося стада, потом заколыхались верхушки тростника. Звери помчались по главной тропе.
  - Готовься! - бросил Щавель. - Может, на нас кто выскочит.
  Но было ясно, что все прут на первый номер. Хорь что-то разглядел, быстро отвёл назад руку со штуцером, схватил самозарядную винтовку, ловко поданную негром прямо в ладонь, приложился.
  Один, два, три, четыре, пять! - гулкие удары карабина доносились со впечатляющим раскатом. Из ствола "Супервепря" летело пламя, молодые крысокабаны с подсвинками выскакивали и падали. - Шесть, семь, восемь, девять, десять!
  Это была не охота, а избиение. Опустошив магазин, Хорь не промахнулся ни разу. Тут же сунул карабин оруженосцу, а поднаторевший в этой операции Лютер протянул господину штуцер, но монстр опередил.
  Вожак галантно пропустил вперёд женщин и детей, по-мужски рассудив, что он такой красавец один, а бабы ещё нарожают. Как подобает альфа-самцу, он появился на сцене в нужное время. Единственный стрелок на позиции перевооружался, и равных себе крысокабан не встретил.
  Барахманский вепрь перемахнул через агонизирующий гарем. Он приземлился промеж охотников, сбив с ног обоих. Зверь двигался с тяжеловесной грацией мутанта-переростка, у которой ещё не было сотен тысяч лет эволюции, чтобы обрести завершённую форму. "Башка как у коня-тяжеловоза, пасть как у крокодила", - Жёлудь увидел его во всей красе. Это был кабан крысы. Точнее народного название было не подобрать. Четыре локтя в холке и десять локтей в длину буйной плоти, покрытой тёмно-розовой шерстью с чёрным чепраком и полосами по хребту. Непомерно большую голову поддерживали мощные мышечные пласты, протянувшиеся от основания черепа к загривку и передним ногам, придавая крысокабану массивность тарана. Короткие свиные ноги позволяли легко двигаться по пересечённой местности. Округлый зад, толстый, как у крысиного предка, заканчивался длинным чешуйчатым хвостом. В своё время это был шедевр животноводства выживания в мире-катастрофе. Неприхотливый в еде изобильный источник мяса получился воинственным и злым, как чёрт. Теперь за желудочные утехи москвичей расплачивались обитатели Проклятой Руси и охочие помогать им дворяне. Близко посаженные глазки на широкой морде смотрели прямо на Хоря. Не как у крысы или свиньи, по бокам головы, а рядом, как у кошки. Глаза хищника.
  "Какая отвратительная морда!" - подумал Хорь.
  Дворянин перекатился и вскочил на ноги. Отброшенный ударом Лютер встал на четвереньки и с низкого старта рванул наутёк. Инстинкт сработал однозначно, Барахманский вепрь бросился преследовать убегающего. Негр нёсся со штуцером в руке, не смея выпустить оружие и тем самым лишая себя последнего шанса. Выстрелить Хорю было не из чего. Крысокабан поравнялся бок о бок, мотнул головой. Удар массивной мордой сбил слугу с ног. Негр по инерции отлетел и покатился по траве. Лапа припечатала к земле. Тут же на его теле сомкнулись зубы.
  Барахманский вепрь отодрал от тела несчастного Лютера кусок рёберного пласта. Вскинул голову, перехватил поудобнее, с чавканьем сомкнул пасть. С окровавленных челюстей посыпались мясные огрызки. Не беря в расчёт двух человек поодаль, которых он плохо видел, зверь праздновал победу.
  - Вали его, - стальным голосом бросил Щавель. - Выручай охотников!
  Жёлудь с выражением злобной отрешённости на застывшем от напряжения лице понёсся в атаку. Щавель поспешил за ним. Старый лучник не мог бежать быстро, зато на ходу выпустил три стрелы. Они прилетели вдогон друг другу. В бок, в плечо, зверь обернулся - третья угодила в лоб, прямо между маленькими, горящими злобой и жадностью глазками. К испугу Щавеля, они втыкались неглубоко, словно с трудом пробивали шкуру. Жёлудь, к которому крысокабан развернулся боком, выстрелил, не останавливаясь. Красная греческая стрела с четырёхгранным охотничьим наконечником вошла за левой лопаткой. Барахманский вепрь задрал голову и протяжно заревел. Из пасти рванулся дрожащий поток горячего выхлопа.
  Взметнув землю лапами, бросился на ближайшего к нему молодого лучника, намереваясь сбить и растерзать. Враг с эльфийским проворством отскочил. Крысокабан пронёсся мимо. В исступлении смертельной битвы, а Барахманский вепрь каждый раз дрался как в последний, оттого и преуспел в своём лесу, забыл про выпавшего из поля зрения и переключился на стоящего впереди.
  Розовая торпеда полетела к Щавелю.
  Чёрная стрела ударила в кончик носа. Боль ослепила. Крысокабан непроизвольно дёрнулся, споткнулся, перелетел через голову. Новая вспышка перед глазами, но заноза вывернулась из раны, и сразу стало легче. Помеха в спине мешала дышать. Чтобы поскорей разделаться с нападающими, забиться в тростники и отлежаться, Барахманский вепрь собрал все силы и ринулся на человека.
  Чёрная стрела не помогла!
  Барахманский вепрь скопытился, но тут же оказался на ногах, уже без стрелы в ране. "Чудовищное чудо!" - мелькнула осознанная мысль, и перед внутренним взором Щавеля пронеслась картина, как в реакторном зале чёрная стрела не убивает Царевну-Птеродактиля, та исцеляет раны, мирится со Щавелем и они потом живут долго и счастливо. Эмоции, отразившиеся в зрительных образах, появились и пропали. Смерть была рядом. Щавель пал наземь, ткнул в распахнувшуюся пасть АПС и вдавил спусковой крючок.
  
  
  Глава Одиннадцатая,
  в которой каждому достаётся своё: воинам - могила, мир - крестьянам, крестраж Лузге.
  
  - По краю ходишь, - сказал Лузга.
  Загонщики собрались возле туши Барахманского вепря. Пять пуль, проникших через верхнее нёбо в мозг, сразили чудовище наповал. Очередь задрала ствол и размолотила череп от затылка до лба. Зверь сдох мгновенно, даже не успев сказать "мяу".
  - Его только так и можно было взять, - Щавель указал на угловатые выступы головы Барахманского вепря. - Кость разрослась - пулей не пробить. Кроме как в морду, когда в лобовую атаку идёт, стрелять некуда. Хочешь жить, умей вертеться.
  - Дорог не фарт, а умение, - Чёрный не упустил случая польстить благодетелю, и Щавель кивнул, по командирской обязанности сигнализируя, что подачка принята.
  Старого лучника слегка трясло, что он усердно скрывал, но накатила непонятная грусть. Невесть откуда взявшаяся череда несбывшихся надежд пробудила светлую и чистую, как осенние листья, печаль. Щавель не помнил, откуда она пришла. Он сам себе удивлялся, что это вдруг нахлынуло, но справиться с чувствами не мог.
  Виряй выпряг лошадь и охлюпкой погнал в лесничество собирать мужиков, гикая, словно свора индейцев. Уничтожение зверя-тирана, в котором он принял самое непосредственное участие, гора мяса и личный дохлый медведь - заслуги перед обществом выглядели грандиозно. Сегодня был самый счастливый день его жизни.
  У старого лучника руки не поднимались что-то сейчас пилить и ворочать. Он только указал на тушу:
  - Давай, сынок, делай ты.
  Жёлудь выволок из ножен "арзамасскую зубочистку". Остриё зацепилось за устье и, освободившись, качественно прокованный клинок зазвенел.
  - Во ты пласторез себе надыбал, - подивился Лузга, закуривая. - Раз-раз, и организм разукомплектован.
  Они с Чёрным взялись за ноги, потянули вепря на спину, открывая подбрюшье. Могучие плечи кабана с холкой и широкий крысиный зад - повозиться с ворочаньем туши пришлось изо всех сил.
  - Ух, мяссная пор-рода, - прохрипел, надсаживаясь, Лузга.
  Лесной парень сделал надрез, вставил в него кулак, поддел шкуру, чтобы не пропороть кишки, быстро двигая возле кулака ножом, умело распустил её до нижней челюсти. Пузо крысокабана выкатилось набок сизым пузырём растянутой брюшной стенки. Жёлудь отогнул шкуру, провёл лезвием по момону. Паруя нутряным благоуханием, на травку горяченькие высыпались требушки.
  - Аккуратней с желчью, - напомнил Щавель.
  Парень выгреб потроха, отрезал пищевод возле желудка и откатил слизистый ком, чтобы не мешался. Бережно извлёк печень. Кончиком ножа обвёл желчный пузырь, поддел тремя пальцами, отделил, уложил на кишки.
  - Потом отдадим лепиле. Может, применение найдёт, - распорядился Щавель. - А сейчас сердце вынай.
  Жёлудь приналёг на толстый обух. Чиф со смачным хрустом резал рёбра, треща громче в тех местах, где лезвие не двигалось, а проламывало кость. Молодой лучник запустил руку по локоть в нутро Барахманского вепря, пошарил с выражением напряжённой сосредоточеннсти, отдёрнулся.
  - Кусается? - спросил Чёрный.
  - Наконечник.
  - До сердца дошла?
  - Туда и метил, - сказал Жёлудь как о чём-то само собой разумеющемся.
  Запустив пальцы промеж сосудов, напрягся и вырвал одним могучим движением. Поднял кровоточащее сердце на всеобщее обозрение. Боковая стенка была глубоко разорвана. Четырёхлепестковый охотничий наконечник остался в туше, удерживаемый застрявшим в мясе обломком древка.
  - Смертельное ранение, - постановил Щавель. - Получается, я твоего подранка добрал.
  - Ну, чего, пацан, с полем! - поздравил Сириус.
  - Уважуха, - оскалился Лузга.
  Жёлудь смущённо рассматривал сердце, догадываясь, что надо делать, но без команды не решаясь.
  - Наделяй, - позволил отец. - Это твоя добыча.
  От такой новой ответственности Жёлудь смутился ещё больше, посуровел и повзрослел на глазах. Приложил лезвие к краю раны, потянул "арзамасскую зубочистку" на себя уверенным сильным движением. Большой поварской нож превосходно сделал то, для чего был откован - резать крупные куски мяса.
  - Запори-ка чутка, пока тёпленькая, - вспомнил Жёлудь начало похода и протянул отцу на клинке толстый пласт сердца.
  - Благодарю, - с достоинством ответствовал Щавель, принимая подношение.
  Уделив по кусману Лузге и Сириусу, лесной парень резанул ломоть с жирком и причастился. На вкус сердце Барахманского вепря напоминало мышиный помёт, только было пряным от крови и отдавало свежатиной, словно парной бульон или моча здорового человека, которая по запаху сильно отличается от мочи курильщика. Жёлудь проглотил. В желудок провалился ком, а потом нагрянул резкий приход злобной силы.
  - Чуешь? - с пониманием ощерился Лузга.
  - Такое перед боем надо хавать, - выдохнул молодой лучник, и с этими словами изо рта его рванулось облачко пара, как в морозный день.
  - Крысятина, а как с неё прёт! - с напором выдавил Сириус. - Дай ещё кусман.
  Жёлудь щедро отсадил нижнюю половину сердца. Беглый узник Джезказгана впился в неё всеми уцелевшими резцами и клыками, жадно высасывая ману и, возможно, даже прану.
  - Приступай теперь к печени, - напомнил отец, от его меланхолии не осталось следа. - И пойдём навестим наших негров.
  По сравнению с изысканным своеобразием сердца мутанта, блевотная горячая печень казалась даже вкусной. Когда ватага приблизилась к отдающему концы Лютеру, скорбно склонившийся над ним доктор поднял взгляд и шарахнулся от зрелища горящих глаз и всклокоченных бород. "Нелюди!" - испуг пронзил до пят впечатлительного целителя.
  - Негр сильно испортился? - с таким хищным любопытством осведомился Щавель, что даже опечаленный Хорь не отважился раскрыть рот и только покачал головою, трусливо отведя глаза.
  - Непоправимо, - ответил доктор. - Может до рассвета протянуть, но будет сильно мучаться. Дай боже, чтобы отошёл пораньше.
  От варварского угощения Альберт отказался, Хорь же причастился, то ли из охотничьей солидарности, то ли по причине нерешительности.
  - Окажите Лютеру услугу, - попросил он, ни к кому конкретно не обращаясь и вообще стараясь не смотреть в лицо дикарям. - Я не могу, лепила ваш не хочет на себя грех брать...
  - В главном-то он прав, - дипломатично отказался Щавель и обернулся к семейникам. - Но кто-то должен.
  - Что я буду с этого иметь? - быстро спросил Чёрный.
  - Сами договаривайтесь, - разрешил тихвинский боярин и обронил, уходя: - Кто заказывает музыку, тот за неё и платит.
  По челу витязя пробежали пятьдесят оттенков тени сомнения. Он молчал, сожалея, об опрометчиво сделанном предложении.
  - Сделаем наглушняк! - скороговоркой заверил Лузга.
  Хорь кивнул своей головой.
  - Быстро, и мучаться не будет, - вписался Чёрный.
  Хорь снова кивнул в знак согласия.
  - А ты нам винтовку дашь, - энергично и убедительно чесанул оружейный мастер.
  - Нет, - сказал Хорь.
  - Тогда будет мучаться до самого конца. Скажи, Альберт?
  - Увы, - кротко промолвил целитель.
  - Тебе два ружья всё равно ни к чему, - продолжал настаивать Лузга. - Мы же не дорогое просим. Это серийный охотничий карабин. В Белорецке поточное производство такого добра. Ты себе в Муроме новый купишь, человек состоятельный, сразу видно, а нам здесь огнестрел нужен позарез.
  Слово "позарез" прозвучало со значением.
  Хорь засомневался.
  Из рукава Сириуса неприметно выползла отвёртка. Губы шевельнулись. Лютер издал протяжный стон и заелозил ногами. Альберт испуганно вытаращился на уркаганов.
  - Не терзай ты его, видишь, как он мурыжится, - усовестил Сириус. - Добей сам тогда. Или мы сделаем.
  Тишина повисла над поляной. Негр прекратил стенания и глубоко задышал.
  - Жизнь дарят, смертью торгуют, - Альберт Калужский с негодованием поднялся и пошагал прочь.
  Сириус проводил его долгим взглядом, покивал, как бы соглашаясь с его поступком.
  - Ну и ладно. Уд в гузно и долгих лет жизни! - Лузга развернулся и тоже двинулся, поманив за собой Сириуса. - Похряли, Чёрный. Пусть сам решает свои проблемы.
  - Пошли. Здесь понт кого-то убить, а здесь обхезаться, - Сириус нервно дёрнулся, повернулся на пятке как механическая кукла.
  Лютер выгнулся и огласил сквозь стиснутые зубы округу громким мычанием.
  - Стойте!
  Но кореша уже удалялись.
  - Да стойте же!
  Урки остановились как бы нехотя.
  - Вершите свою эвтаназию.
  Хорь побледнел. Не то от гнева, не то от перспективы остаться с агонизирующим другом на руках ещё незнамо насколько.
  - И патроны, - сказал Лузга. - Они тебе всё равно не понадобятся.
  - Согласен. Только смерти чтоб мгновенной.
  - Пулю в сердце, и всего делов.
  Хорь постоял, глядя на посеревшего от кровопотери Лютера. Попрощался с верным оруженосцем и удалился, оставив друзей делать дело.
  Лузга забрал у Чёрного пистоль, поменял картечь на пулю. Досыпал на полку пороха и взвёл курок.
  - Попридержи коней, - остановил Сириус, когда он уже навёл стволы и был готов выстрелить. - Не трать негра попусту.
  - Чего задумал?
  Чёрные глаза Сириуса сверкали от избытка энергии.
  - Скажи-ка, кореш, ты боишься смерти?
  - Ты не представляешь как!
  - Есть способ избежать этого.
  - Как? Потерять список, кого бояться, и сдохнуть?
  - Умереть и воскреснуть. В чужом теле, правда, - Сириус говорил вполне серьёзно.
  Морщины на физиономии Лузги стали ещё глубже.
  - Ты это серьёзно?
  - Мамой клянусь, - забожился Сириус. - Стрёмная затея, но всё лучше, чем небытие. Это тебя ни к чему не обязывает, - быстро добавил он. - Оно как спасательный круг, просто будет в заначке.
  Лузга задумался.
  - Свистишь ведь как дышишь, - пробормотал он под нос, словно самому себе.
  - Ты за меня перед командиром вписался, - напомнил Сириус. - Я тебе должен. Хочу вернуть, пока сила через край. Другого случая, чтобы я съел волшебного зверя и тут же под рукой была человеческая жертва, не будет.
  Лузга жадным взором выклёвывал из облика корефана любые признаки подвоха и не находил их.
  - В чём прикол? - спросил он наконец.
  - Ты грохнешь негра, а я под это подведу ритуал. Есть у тебя какая-нибудь цацка?
  - Какая? - Лузга порылся в уме, пошарил в карманах.
  - Да хотя бы зажигалка твоя.
  Оружейный мастер протянул пулемётную гильзу с фитильком, к которой была припаяна трубочка с кремнём и колёсиком. Сириус положил её на грудь умирающему Лютеру и сказал:
  - Готовь волыну. Шмальнёшь, когда маякну.
  Лузга занервничал.
  - Ты хоть дэцел разжевать можешь? - спросил он. - А то чего-то жучковито. Что значит "в чужом теле"?
  - Не ссы, - рассудительно проговорил Сириус, доставая из рукава радиоактивную отвёртку. - Это ритуал древний, как помёт мамонта, его использовали мириады христиан.
  - Ага! Где теперь эти христиане? - дёрнулся Лузга.
  - Поэтому их и запретили, когда Большой Пиндец проредил до умеренного количества, чтобы с ними можно было бороться. Сейчас для лохов оставили беспонтового Отца Небесного, который ни спасти, ни защитить, а за предметы христианского культа можно получить верёвку или каторгу. Задумывался, почему?
  - Предлагаешь носить палево?
  - Зачем палево? Зажигалка не палево, на неё кто подумает, что она крестраж?
  - Крест... что?
  - Слышал слово "крестраж"?
  - Не доводилось.
  - На христианской фене так погонялся страж будущей жизни в форме крестика. У лохов это были просто символы принадлежности к культу, но у людей уважаемых кресты были стражами. У монахов и мирских авторитетов к кресту была привязана их душа, так что смерть не могла разлучить их, и они могли жить другом теле.
  - Ну-ка, ну-ка... - заинтересовался Лузга.
  - Что ты знаешь про Иисуса?
  - Это которого? Иисуса Липецкого или Иисуса-Колыму?
  - С Назарета который.
  - А этот... - разочарованно протянул Лузга. - Ну, был такой колдун. Мертвецов превращал в зомби, по воде ходил, дерево мог засушить проклятием. Что-то ещё, не помню...
  - Это всё туфта. Главное, что он придумал способ подстраховаться. Иисус очень боялся смерти, которая его, разумеется, настигла самым жестоким образом. Римляне его пытали и казнили, но к этому времени у него был крестраж. Какого-то бедолагу пришлось пустить под нож, а, может, и не одного, пока не получилось создать эгрегор. Это Тёмная магия, но с Христом тёрлись братья-разбойники Зеведеевы. Андрюша попроще был, а Петра боялся сам Флинт. Короче, жертвы имелись в достатке, и всё у него получилось. Римляне казнили Иисуса, но через три дня он вернулся в другом теле, так что его не сразу признали. Однако повадки у него были те же, и он знал о них то, что, кроме него, никто знать не мог. От этого авторитет Христа в банде возрос до небес. Они ещё вместо колготились какое-то время, а потом Иисус потерялся. Братья-разбойники снова стали держать масть, организовали секту и развили макли с недвижимостью, принуждая лохов продавать имение а деньги нести на общак. Кто пробовал скрысить, того валили как Ананию с Сапфирой, чтоб все видели и боялись.
  - А страж? - напомнил Лузга.
  - Вот и я про то. В секте апостолы передавали тайны магии. Сначала предметами, к которым привязывали душу, были медные рыбки, а потом стали делать крестики. Когда с ритуалом бессмертия познакомили римского императора Константина, он сделал христианство козырным, а все остальные верования похерил. Передача стала массовой. На всех желающих жертв не хватало, поэтому крестражи могла позволить себе только авторитетная босота. Чтобы создать крестраж, надо кого-то завалить. В момент убийства твоя душа расщепляется. Если ничего не происходит, душа снова слепливается, но остаётся надтреснутой, потому что никакая мокруха бесследно не проходит. Но если в провести Тёмный ритуал, отслоившуюся часть души можно прилепить к какой-то вещи, так что она после смерти твоего тела не улетит в никуда, а останется в нашем мире. Говорю же, якорь. Если поблизости окажется не слишком сильный прохожий, душа с крестража может попробовать завладеть его телом и задавить сознание хозяина. Поэтому не рекомендовалось случайные крестики брать - вдруг это чей-то крестраж и в тебя кто-то вселится? У христиан это называлось "нести чужой крест". Но нам-то крест не нужен. Достаточно взять любую вещь.
  - Ладно. Делай! Хорош уже, - как головой в омут бросился Лузга. - Мозги будешь мне тут компостировать.
  Видно было, что он боится, но и включать обратку неловко.
  Сириус выводил в воздухе отвёрткой чародейские письмена, овеществляя словоплетение струйками бархатистого мрака, похожими на чад горящего битума. Две перекрещенные косые линии, следом диагональ, к которой примыкает короткая черта, параллельные вертикали, соединённые наклонной прямой, и завершающая закорючка над нею.
  Заклинание соткалось. Чёрный опустил на будущий крестраж радиоактивную отвёртку.
  - Вали!
  Лузга спустил курок. Зашипел на полке порох, оружейный мастер подвёл дульный срез ближе к сердцу. Огонь добрался до казённика. Пистоль дёрнулся, из ствола плеснуло пламя, посреди груди Лютера вмялась в мясо ткань. Негр обмяк и затих. Висящие над ним линии бархатистого мрака пришли в движение и низринулись на предмет, к которому была приложена указующая отвёртка. Они прилипли и впитались в потёртую гильзу, отчего та обрела вид не воронёный, не патинированный, а какой-то омрачнённый. В то же время в зажигалку вошла иная сила. Заточённое в гильзе животворное начало, смешанное с осквернённостью, придавало объекту торжество цельности единства и борьбы противоположностей. Диалектическая метафизика победила материализм вчистую.
  Все обернулись на выстрел. Хорь с облегчением, остальные взирали на зэков с любопытством различного рода. От живой заинтересованности Щавеля, до недоумения Жёлудя и брезгливости у Альберта Калужского
  Надо лежащим телом расплывалось в воздухе облако синего дыма.
  - Ну? - гавкнул Лузга.
  - Забирай свой крестраж, - одними губами пролепетал обессилевший узник Джезказана, он слабо закашлялся, присел, повалился на карачки, опёрся ладонями о траву, сплюнул кровью. - Дай мне печёнки... и остатков сердца приволоки, а то я сейчас кони двину... Абанамат!
  
  ***
  Тело Лютера завернули в полосатую полиэтиленовую дерюгу и отнесли в яму.
  - Мы пришли за самогоном и девками, а получили могилу, - Хорь был бледен как смерть.
  - И много мяса, - сказал Щавель. - Ты же обещал мясо на обед и настрелял его по всем правилам загонной охоты.
  Однако никто не хотел есть пахнущее мускусом мясо кабана-пидораса. После того, что он сделал с медведем, имея под боком гарем с кучей самок, легенда о Барахманском вепре заиграла полусотней оттенков светло-синего, а монстр начал вызывать презрение и ненависть понимающего общества. О неистовой гормональной активности зверя свидетельствовал калкан в пару пальцев толщиной. Подкожный слой сала на боках уплотнился до твёрдости хряща, в нём вязли наконечники стрел. Щавель подозревал, что калкан остановил бы и пистолетную пулю. Если у нормальных кабанов защитный слой образовывался на период гона, чтобы уберегать от клыков соперников, мутант со сбитой гормональной системой носил броню постоянно.
  Жёлудь пытался отрезать ломоть, но только затупил нож.
  - Какая вредная скотина! - на свету режущая кромка заблестела по всей длине лезвия. - Даже после смерти ухитряется подгадить.
  - Иди, жуй калкан! - засмеялся Лузга.
  Придерживая ножны из кордуры, он достал свой нож с рукоятью из микарты. Клинок из кронидура быстро отделил объёмистую сизую мошонку Барахманского вепря. Лузга вытряхнул на траву огромные яички, пнул со всей дури. Яйца улетели в кусты, там кто-то завыл, зашуршал, зачавкал. Узнавать, что в кущах живёт, не хотелось.
  - Кошелёк сделаю, - заговорщицким тоном сообщил он молодому лучнику, и действительно, в деревне вывернул наизнанку, соскрёб мездру, промыл, натёр солью и порошком из дубовой коры. Завернул в тряпочку и убрал на самое дно котомки.
  Самогон, девки и варёная полба - поселяне уделили охотникам от щедрот. Только благородный дворянин Хорь сидел за столом чернее тучи.
  - Участь воина - терять вновь и вновь, - бормотал он, сжимая кулаки. - Мужикам осталась их земля, проходимцы забрали моё оружие и мою славу, а что осталось воину?
  Над ним смеялись и показывали пальцем.
  - Ежжай домой, барин, - добродушно советовали барахманские старожилы. - У тебя полтелеги ништяков и голова на плечах уцелела. Двигай восвояси, охотничек.
  
  
  Глава Двенадцатая,
  в которой хан Беркем погружается в думы о былом, а ватага прощается с Барахманским лесничеством.
  
  После отбытия делегации челябинских рабочих в гранитном полу конференц-зала остались следы. Президент Северной Центральной Азии стянул маску радушного хозяина, прошёл мимо поста охраны, хрустя каменной крошкой, открыл маленькую железную дверь в стене. Перед приёмом делегатов он проглотил капсулу "RAD-X" и сейчас протокол предписывал вторую часть профилактики.
  В служебном коридоре навстречу попалась команда дезактивации, но Беркем сделал так, что техники не узнали его. На сегодня хану хватило церемониала. Потайным проходом он поднялся в санчасть. Доктор ждал.
  - Спецовочку снимите, пожалуйста.
  Президент сбросил на кушетку отглаженный синий халат, под которым обнаружился велюровый пиджак с дурацким ромбиком втуза, сдёрнул белый галстук в полосочку, закатал рукав сорочки.
  - Ложитесь, пожалуйста. Ботиночки можно не снимать.
  Хан засопел. Расшнуровал коричневые шнурки. Твёрдые лакированные полуботинки освободили ноги. Лёг на койку. Доктор подкатил никелированную стойку, на которой болтался голубоватый пакет импортного препарата "RadAway", выводящий из организма радиацию, размотал капельницу, затянул резиновый жгут, ввёл иглу.
  Президент Северной Центральной Азии смежил веки. В санчасти стояла умиротворяющая стерильная тишина. Свежая простыня холодила спину даже сквозь рубашку и майку. Согласно профессиональному этикету, врач зазвенел в эмалированной ванночке мелким пыточным инструментом. Постукивание лезвий из стали 45Х14 о сталь клинков из 50Х14МФ звучало небесной музыкой после напористых речей челябинских делегатов.
  "От лица Анклава выражаем горячее одобрение проведения политики Братства Стали по окультуриванию населения Западных Пустошей!" И не остановить этих... энтузиастов. После Большой Войны от города и промзоны ЧТЗ остались радиоактивные руины. Челябинск входил в десятку первоочередных целей. Его не прикрывал щит противоракетной обороны, и кузнице державы достался весь запас ядерного и высокоточного оружия, которое приготовили стратегические партнёры. Тем удивительнее оказалось упорство, с которым уцелевшие челябинцы взялись за восстановление производства. До прежних мощностей, конечно, не дошли, к довоенному уровню никто не вернулся, да и не требовалось. Центр тяжёлой промышленности естественным образом переместился в Белорецк, а в Челябинск вывели вредное производство. Топить урановые ломы в ртути, выковыривать элериум-115 из обломков силовых установок НЛО, терзать осколки метеорита на предмет обогащения криптонита и делать прочие несовместимые с жизнью нормальных людей вещи довелось лобастым мужикам, привыкшим загорать под гамма-излучением.
  Освобождённые от налогов, от призыва в армию, от силового управления из центра, город, область и территория ЧТЗ образовали обособленный Челябинский Анклав, суровый и суверенный. Северную Центральную Азию с металлургическим комбинатом в столице основатели Анклава прозвали дружелюбно и с почтением Братством Стали. Так и повелось.
  Челябинские делегаты подарили президенту значок с профилем товарища Че. Значок всё время был очень тёплый и для своих размеров невероятно увесистый. Хан Беркем подумал, что надо от него срочно избавиться.
  Экзотические артефакты, которые изредка не иначе как сам чёрт приносил с Восточных и Западных Пустошей, никого не делали счастливым.
  При виде таких вещей, как значок, Беркем аль Атоми сразу вспоминал ЧП на предприятии, когда он был скромным инженером-технологом плавильного цеха Бакировым и не задумывался о политике.
  Чудеса начались после того, как начальник склада готовой продукции Фарид Багаутдинов прыгнул в изложницу с расплавом, держа перед собой крупное золотое кольцо. На бегу Фарид крутился и приплясывал, словно боролся с кем-то невидимым, и кричал на непонятном языке. Не иначе, как по жестокой укурке - дымил товарищ Багаутдинов как бешеный.
  Инженер Бакиров находился в цеху и видел ЧП своими глазами: скачущий по лестнице Фарид, прыжок с галереи, над изложницей взлетает дымок оксидно-паровой взвеси. Кишечная, плевральная и внутриклеточная жидкости начсклада смешались с продуктами сгорания спецодежды и вознеслись в виде сероватого облачка.
  А потом кольцо расплавилось.
  Бегущий к месту ЧП инженер Бакиров остановился, настолько сильным было чувство знания. Вернее, даже не знания, а Знания. Картина, какой может сложиться жизнь, текущая и реальная, была столь неожиданной, сколь невозможно в принципе для человека увидеть более-менее цельной свою жизнь, да ещё и полный её аналог одновременно. Он почувствовал себя сразу двумя Бакировыми. Один, приветливый, чисто выбритый, с портфелем и в костюме с галстуком, выходит из дверей заводской конторы после напряжённого рабочего дня, и другой Бакиров, большой и усатый, с двумя пистолетами и орденом, стоит на балконе дворца, а внизу народ с праздничными транспарантами и знамёнами ликует по случаю важного события. Мгновенная и бесконечно подробная вспышка показала обе жизни. Человеческое существо в литейном цехе сравнило их и нашло примерно одинаковыми, а потом выбрало вторую.
  Оставшийся инженером чисто номинально, новый Бакиров огляделся. Новый смотрел под другим углом, словно стал на голову выше. Он был быстрый, уверенный и какой-то хищный, с весомыми и плавными движениями существа из полированной стали. Он заранее знал, что надо делать, кому, как и что говорить. Другие люди были не ровня ему. Действия теперь основывались на инстинкте Знания, минуя стадию рассуждений, и не влекли за собой рефлексию, ранее имевшую для инженера Бакирова серьёзное значение. Новый придумывал, как всё будет, и вот - оно готово. К нему явилось понимание того, что с детства слышал в деревне от дедушки Тахави и его друга Гимая, любивших поговорить между собой и с маленьким Бакировым за долгими чаепитиями. Оказалось, новый Бакиров помнил всё. Слова обрели значение, а их сочетание колоссальную глубину смысла.
  Новый Бакиров написал докладную записку о случившемся на заводе. Через месяц прокурорского дознания директор Белорецкого металлургического комбината отправился на заслуженную пенсию, на его место сел заместитель, а на место заместителя профсоюзный комитет выдвинул неприметного раньше инженера-технолога. К концу года заместитель директора Бакиров стал директором комбината и выставил свою кандидатуру в народные депутаты методом самовыдвижения.
  Из плавки, которую облагородил товарищ Багаутдинов, изготовили партию рельсов, лёгших в начало магистрали через Западные Пустоши, называемые урысками Проклятой Русью.
  
  ***
  Великомуромский дворянин Хорь Калиныч Падший не поехал домой, как советовали ему барахманские мужики. Ватага нашла его на полпути до Мардатова. Лес сделался матёрый и был завален колодником, здесь за ним совсем не следили. Вывернутая с корнем сосна рухнула поперёк дороги, но распилить её никто не удосужился. Те, кто не могли перелезть через ствол, протоптали тропинку в обход кроны. Телега Хоря также не преодолела препятствие по причине вполне объяснительной.
  Всадники спешились и принялись осматриваться, держа наготове оружие.
  - Тут, в натуре, у быдла два развлечения - кошмарные сны и выпивка, чтобы их забыть, - Сириус снял руку со спускового крючка "Супервепря" и поскрёб в голове, будто тщась пальцами разогнать слипшиеся от увиденного мысли.
  Впечатлительный доктор попытался сосчитать разбросанные ошмётки, но с похмелья не осилил.
  - Комбинированная политравма, - заключил он и добавил, когда к нему подкатилась вывернутая Жёлудем из травы голова с приметными кудрями. - И декапитация.
  По волосам только и можно было опознать благородного охотника. Лицо оказалось разорвано тремя глубокими бороздами от правого виска до левого края рта. Мясо было содрано, лохмотья кожи вывернулись наизнанку и прилипли, закрыв надменную физиономию.
  - Скажешь, тоже крысокабан насвинячил? - Лузга держался близь Щавеля, вынув из котомки обрез и взведя курки.
  - Нет, это не крысокабан.
  Щавель пристально осматривал землю, АПС в опущенной руке был снят с предохранителя.
  - Крысокабан так не свинячит, - бесстрастно констатировал он. - Не настолько. Этот даже не грыз, только рвал и метал.
  - И багаж скоммуниздил, - добавил Лузга.
  - И кобылу увёл, - заметил Сириус.
  - И следов не оставил, - сообщил результат осмотра старый лучник.
  Беглый узник Джезказгана подарил миру особо циничную улыбку.
  - А того ли мы замочили? Крысокабан - не хищник, а трупоед. Он мог на готовую падаль приходить.
  Щавель не спешил его поправлять. Пускай укрепляется в своём невежестве. Вдобавок, он и сам теперь сомневался, хотя много знал о повадках кабанов и крысокабанов. Вепри нападали на людей часто, но ни разу не грабили.
  - Человек тоже существо всеядное. Как свинья, но более хищное, - робко подал голос Альберт Калужский.
  "Ты хоть знаешь, насколько близок к истине?" - подумал Щавель и перестал сомневаться:
  - Барахманский лесничий никуда не отлучался. Наврала проклятая баба - он здесь, в своём лесу. Только у него сейчас сезон охоты. Нам надо выбираться из его владений поскорее. При встрече мы сообщим об утрате человеческого облика Гомбожабу.
  - Кому? - подал голос Чёрный.
  - Наместнику светлейшего князя в Проклятой Руси командиру Гомбожабу. Подождите, узнаете о нём.
  Ни слова больше не произнеся, они обвели коней по тропинке в обход вершины поваленной сосны и там запрыгнули в сёдла. Отряд тронулся, настороженно поглядывая по сторонам, прислушиваясь к враждебно молчащей глуши, в лесу даже не пели птицы. Сириус Чёрный не стал вешать карабин за спину, а держал поперёк седла и навострил уши, как сторожевой пёс. Только доктор ввиду особенности своей не располагал оружием и печально озирался. Ему было жалко Хоря, жаль Лютера, жалко всех в округе и себя заодно.
  - Проклятые земли... Здесь можно лишь бросать начатое и горевать по несбыточному, - вздыхал он.
  
  
  Глава Тринадцатая,
  в которой ватага приходит в Мардатов и находит там много дивного.
  
  Город никому не понравился. Намётанным взглядом лепила определил практически у всех встречных хромоногость, плоскостопие, толстожопие и косоглазие. На архитектуре Мардатова в превосходящей косоглазие степени сказались тупоумие зодчих и криворукость строителей. Жители с громоздким тазом и ногами-тумбами двигались неуклюже, будто ниже пояса земля-матушка вдвойне притягивала их к себе.
  - Откуда они берутся? - тихо спросил подъехавший стремя в стремя Жёлудь. - Этот хуже пидораса, этот лучше пидораса, а этот не хуже и не лучше, а как все.
  - Женщины рожают, - ответил доктор.
  Молодой лучник задумался.
  - Чтобы такие, - вспомнил он маму, - декоративные существа исторгали из чрева столь дегенеративные комки вещества... Не могу поверить!
  Альберт Калужский скорбно покосился на сына преждерожденной эльфийки и повелителя Ингерманландии, победителя Царевны-Птеродактиль.
  За время похода он эволюционировал на глазах. С Жёлудем следовало вести себя крайне осмотрительно. Доктор вздохнул и ответил, тщательно подбирая слова:
  - Отклонения являются следствием культа Мать-Земли, Масторы, и сына ея, Земляного Богатыря - Мастор-Батора. Вот бабы рахитов и производят на свет.
  - Ах, бабы! Другое дело, - успокоился Жёлудь.
  После Великого Мурома он был готов ожидать от черни решительно всего.
  Целителю же так далеко в Тринадцатый регион забираться не доводилось, и он приуныл.
  "БП в Мордовии был и до прихода Большого Пиндеца, - поник в седле Альберт Калужский. - И потом не отступал. БП в Мордоре - соль его земли, он тут вечен".
  Они ехали мимо тощего бульвара, в который переходила Рабочая улица. Предзакатная атмосфера умирающего дня тронула тёплым прикосновением головы коней, морды седоков и рыла прохожих. За деревьями духовой оркестр играл мордовский марш. Богатые папы под ручку с пышнотелыми приёмными дочерьми входили в заведения. Бедные папы, обременённые многочисленным семейством, фланировали по бульвару, демонстративно воротя нос от рестораций как от нежелательных излишеств. В ларьках торговали квасом, ньюка-колой, пряниками, почти не засиженными мухами, леденцовыми петушками и игуанами на палочке. Толстомясые девушки с круглыми веснушчатыми лицами и льняными косами попирали песчаные дорожки мускулистыми ногами угр-лорда, переваливаясь сбоку на бок. Смех, семечки, самокрутки. Парни с деревенским загаром рях, будто не ведали работы под крышей, а всё время проводили на свежем воздухе, степенно ковыляли с барышнями под ручку, обещая в ближайшее время превратиться в своих отцов. Самцы-одиночки в картузах, более похожие на муромских пролетариев, сидели на скамейке, закинув ногу на ногу, курили, тянули бутылочное пиво. Жизнь олицетворялась у мардатовцев в этом бесцельном, глупо-торжественном гулянии.
  - Засвинели, ватрушки, - Лузга перегнулся с седла, быстрым и точным плевком сбил пролетающего мимо голубя.
  На бульваре не верилось, что всего лишь в пределах дневного пути от города бродят оборотни, стада крысокабанов и по лесу раскиданы человеческие останки. Мардатов крепко окопался купеческими полукаменными домами на рубеже Мордовии и Чувашии. Врос приземистыми лабазами, раскинул корни посадов вдоль Великого тракта и сквозь сон наблюдал за мировым товарооборотом. Чужие беды и треволнения плыли мимо, как караваны по Ленинской улице - на Тургенево и далее в Алатырь. С глаз долой - из сердца вон.
  С Рабочей улицы свернули к смрадным огням трактира "Хоспис" на улице Есенина, где наверху усталый путник мог преклонить голову в бюджетном нумере, а внизу получить под рёбра финский нож примерно за те же деньги. Пьяные драки были в кабаке нередки, рядом находился Плодопитомник, это накладывало на заведение жутенький отпечаток. Окна на улицу Морг, за которой располагалась городская больничка, были затенены берёзками. От крайнего угла "Хосписа" бульвар оттеняли кусты сирени, растущие прямо под стенами. За ними высились рукопосаженные тополя и двигались неясные тени. Валящая из дверей вонь напоминала голодным путникам о жилье и, главное, о еде.
  - Зашибись хавира, - втянул воздуха в чахлую грудь Сириус Чёрный и негромко зарычал.
  Они отмахали полсотни с гаком вёрст и были рады любому гадюшнику. Спешились, замотали на коновязи поводья, зашли, придерживая за спиной поклажу. В немногочисленной по случаю погожего вечера трапезной густо пахло квашеной капустой, заваренной на картофане с прогорклым салом, пивной блевотиной и мокшанскими благовониями. По углам чадили чугунные курильницы с махорочными корешками на еловой смоле. По совокупности заслуг хостел "Хоспис" тянул из пяти возможных звёзд на все шесть. Рулил в зале толстый эльф в залапанном фартуке. Определил мальчонку приглядеть за конями, кликнул бабе греть дежурное блюдо, выкатил на стойку пять стопарей и наполнил мутным самогоном.
  - Дорогим гостям за счёт заведения, - вместо приветствия поднёс он, сходу угадав намерения посетителей и кредитоспособность. - Койки на всэх только в общем нумере. Нэ обессудьте, рэмонт.
  Он густо порос коротким прямым волосом до самого лба. Ослиные уши задвигали к затылку пышный причесон с искусно вывязанными косичками. Наетая ряха с крупным носом и кряжистый таз делали эльфа чудным для его породы.
  "Неужели преждерожденный?" - Щавель оценил безупречной формы уши, прихотливое плетение идущих от висков к затылку косиц, горделивую посадку головы и спросил:
  - Как звать тебя, почтенный?
  - Прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, - надменно мазнул собеседника маслянистым взором крупных фиалковых глаз с миндалевидным разрезом кабатчик.
  "Эльдар!" - Щавель впервые видел тёмного эльфа со времён странствований по Кавказу.
  - Томный, да, - кивнул прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, от которого было не укрыться движениям души собеседника.
  Ступающий вслед за отцом Жёлудь не растерялся.
  - Elen sila lumenn omentilmo (Звезда сияет в час нашей встречи), - с превосходным эльфийским прононсом приветствовал он.
  - Cormamin lindua ele lle (Сердце поёт при встрече с вами), - радушно улыбнулся прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, с глубоким интересом изучил парня с головы до ног и добавил: - Юный князь.
  Щавель понимал язык и обычаи преждерожденных, поскольку жил с ними бок о бок. И ещё он понял, что легенда прикрытия его отряда слетела как пыль, что ушлый кабатчик всё про них понимает и потому расплата за крышу будет велика. Не понимал он только, почему сына назвали юным князем. Тихвинский боярин отнёс это к своеобразной вежливости тёмного эльфа, давно не слышавшего родную речь. В каждой горной деревне было по князю, а то и по два, оттого использованный при приветствии титул мог быть просто знаком расположения.
  Подали неземной вкусноты мясо, тушёное с луком. Выковыривая застрявшие между зубов кусочки тетивы и щепки, Щавель подумал, что вряд ли сможет привыкнуть к стряпне эльфов, а Жёлудь только успевал наворачивать.
  - Как у мамы дома! - блаженно улыбнулся парень.
  - Попустило тебя с той охоты? - худое и бледное лицо Сириуса не выражало ничего, кроме усталости.
  - Воистину, нет ничего лучше для воина, нежели хорошей еды, - деликатно ответил парень.
  - Был у меня пациент вегетарианец, - прочавкал Альберт Калужский, энергично жуя. - Ледащий, между нами говоря, работник и большой зануда. Всё время твердил, повторяя за каким-то древним мудрецом чужие слова, что ножом и вилкой роем мы могилу себе. Так и умер в неглубокой могиле.
  Жрали, урча маянезиком, коего с кухни доставили целую бутыль.
  - Хоть раз, для счастья, обошлось без крысятины, - Сириус ел быстро, как животное, не пользуясь ложкой. - Думал, и тут будут эти... кабаны.
  - Какие крысокабаны! - воодушевился доктор, мельком глянув на ингерманландских спецов. - Эльфы не едят свинину. Не хотят становиться как свиньи. Ведь ты есть то, что ты ешь, поэтому эльфы едят чистую пищу - конину, говядину.
  - В натуре, чтобы не запомоиться, надо жрать эльфов, - сделал вывод Лузга.
  Орудуя корочкой хлеба как черпачком, он споренько очистил тарелку так, что дно заблестело.
  - А кого мы ели, кстати? - выждав, когда обед будет закончен, спросил у спутников Щавель.
  - Да вроде не похоже на хрен без соли, - быстро ответил Лузга.
  Альберт Калужский быстро закивал.
  - Соль есть, сольвычегодская, варёная из озера. В ём воды зело лечебные, хорошая это соль, - сообщил знатный целитель.
  - Как ты их различаешь? - удивился Сириус.
  - По вкусу. Они все очень разные. Это же не чистый натрий хлор, у каждого поставщика свой минеральный состав соли за счёт естественных примесей.
  Некоторое время ватага обдумывала услышанное, ковыряясь ногтём в пасти и сытно порыгивая.
  - Это ж сколько пудов соли надо съесть? - задумчиво сказал Щавель.
  - Много, - скромно ответил лепила. - Не распробуешь - не прочувствуешь, не прочувствуешь - не познаешь, не познаешь - не овладеешь всеми тайнами и секретами, не сможешь взять над солями управление. Тут одной магии и книжной премудрости мало, самому требуется изведать.
  - Прямо как с бабами, - вздохнул оружейный мастер по своей техобслуге из кремлёвского арсенала.
  - Во всём так, - бесстрастно обронил Щавель.
  Осоловевшие спутники молча сидели, наслаждаясь послевкусием эльфийской стряпнины. Жёлудь нашарил под скамьёй свой вещмешок, достал из вещмешка мешок, из мешка мешочек, из мешочка мешочечек, из мешочечка свёрточек, размотал Хранителя. На краю тарелки дожидались его прозрачные комочки янтарного жира, самый смак, по мнению молодого лучника. Ими он намазал резного идола, еле слышно шепча обращение.
  Эльф за стойкой навострил уши. Деликатно обождав, подвалил узнать, надо ли подать ещё чего.
  - От души благодарствуем, - за всех ответил Щавель. - А что мы такое ели?
  - Это курочка-рыба, - трактирщик взглядом показал, каким редким деликатесом попотчевал славных гостей. - Мужички спозаранку из Алатыри выудили. Взяли на полосатого червя-говножуя, потому что ни на что другое эта гадина перепончатая не берёт!
  У Жёлудя превосходно сработало воображение и лицо исказилось, как бы сигнализируя: "Меня сейчас стошнит". Повисла неловкая тишина. Никто из гостей не захотел бы узреть диковинного зверя, чтобы потом желать всю жизнь развидеть увиденное, да и сейчас начинали хотеть расслышать услышанное. Ибо воистину, меньше знаешь - крепче спишь.
  - Ладно, отбой, - постановил Щавель. - Веди нас в нумера.
  Общественные покои хостела были одни на всех, зато большие. Коридор с уборной в конце рассекал этаж над трапезной. Правая половина пустовала. Из-за приоткрытых дверей виднелись стружки и опилки, хозяин решил подновить полы циклёвкой. До покоев по левую руку новация не добралась, был он темноватый, шумный, обжитой. Вдоль стен высились трёхъярусные нары, посередине длинный общий стол. Окон прорезано вдосталь, так что в нумере было полно блатных мест, а днём светло.
  На нарах и за общаком тусили чернявые постояльцы. Белозубые улыбки на смуглых лицах, живой испытующий взгляд. Сириус и Лузга сразу почувствовали себя на пересылке. Альберт Калужский содрогнулся. Жёлудь с охотничьей любознательностью примерился к новому окружению. Щавель сохранил вежливую безучастность. "Каждого второго на кол, - привычно рассортировал тихвинский боярин. - Остальных четвертовать".
  - Доброго здравия доброму люду, - приветствовал он соседей по хостелу, кидая сидор на угловую шконку возле окна, предоставив Лузге и Чёрному устраиваться рядом с социально близкими.
  Жёлудь выбрал ярус над отцом. Скромно расположился у торцевой стены лепила. В нумере на тридцать лежаков всем хватило места.
  Семеро старожилов составляли компанию. Выглядели они совсем иноземно - кучерявые, с физиономиями от цвета свежей брюквы до кофейного, глаза карие, носы крючком, с бородами и кудрями до плеч. Гардероб собран с бору по сосенке.
  Оружия не имели, только на столе возле шмата сала раскрытый китайский нож.
  "Одного племени, голь перекатная, - рассудил Щавель. - Цыгане, что ль?"
  На Святой Руси цыган не водилось, не говоря уж об Ингерманландии. По договору со шведами о социальной профилактике, бродяжничество и сопутствующее ему воровство каралось смертью. Шведы были толерантны к представителям любой нации и уважали древние народные обычаи, в частности, оригинальную кочевую жизнь цыган, однако расценивали самозванство как надёжный признак жулика и преследовали за него. Кто в таборе не мог предоставить паспорт цыгана, живо отправлялся на эшафот. Поскольку паспорта с графой "национальность" перестали выдавать задолго до Большого Пиндеца, был он только у одного Будулая, который заведовал цыганским культурным центром в Стокгольме. Завсегдатаями центра были эмансипированные шведские филологини и культурологи, желающие изучать обычаи и цыганский язык непосредственно у подлинного носителя. Его соотечественники предпочитали держаться южнее границы Святой Руси, окучивая Малороссию, Новороссию, Приднестровье и Задунайщину. С восшествием на престол светлейшего князя Лучезавра цыган безоговорочно вырезали для повышения духовности русского народа.
  "Или не цыгане? - гадал тихвинский боярин. Пришлецы говорили по-человечьи, но с непривычными уху интонациями. - Иль басурмане какие неведомые?"
  Пока командир с приближёнными укладывались спать, Лузга и Чёрный перезнакомились с залётной братвой и сели играть в переводного дурака. Из-под подушки выудили колоду, запалили ещё свечек, воняющих горелым овечьим салом. Принялись дуться двое на двое. Шлёпали атласные стиры, напечатанные в великомуромской типографии. Перемигивались и гоготали цыгане или самозванцы, выдающие себя за цыган. Стучало по столу полновесное серебро.
  Сквернословя с неистовостью нечаянно ступившего в лужу алкаша, Лузга спускал накопления.
  - Перевёл.
  - Взял.
  - Ещё вдогон.
  - Взял. Ходи.
  - Нате.
  - С козырей зашёл? Перевожу.
  - Обратно.
  - Н-на! Невестке в отместку.
  - Крою: раз-два-три-четыре.
  - Ну, хитёр. Подкинуть тебе нечего.
  - Отбился вчистую.
  - Бери последние из колоды.
  - Хожу пичкою.
  - И у тебя вторая козырная дама, да?
  - Отака залупенция!
  Дружный смех победителей. Лузга полез в котомку, раскошелился.
  - Старость! Раньше камни струёй дробил, а теперь и снег не тает. Удваиваю ставку.
  - Годно!
  Щавель спал вполглаза, не раздеваясь, только обувку снял. Самозарядный карабин, оставленный на его попечение, лежал под одеялом вдоль стеночки. АПС покоился в вещмешке, и командир начинал об этом жалеть. "Сколько же денег у него?" - удивился Щавель и задремал.
  Альберт Калужский встрепенулся от взрыва голосов. На сердце было тревожно и крутило живот. За окнами занимался сиреневый рассвет. У стола кучковались поредевшие игроки. Из сальной лужи густо торчали огарки. За кучей серебряных монет сидел Лузга и довольно щерился. Блевотный ирокез торчал дыбом.
  - Отыгрываешься?
  - Всё на всё, - цыган, шпилящий к утру один на один, выгреб из кошеля комочки золота, похожие на зубные коронки, и серебряные цацки. Стали высчитывать ставку.
  Придерживая портки, доктор шмыгнул в коридор, на ходу заметно ускоряясь. Окошко как маяк подсвечивало ему направление через приоткрытую дверь толчка. Он успел.
  Отдав весь долг, Альберт Калужский смог абстрагироваться от телесных забот. В нём проснулось любопытство. Лепила нашарил в кармане коробок. Просторное помещение, в котором он притаился, оказалось самым настоящим люфт-клозетом. В нём даже не пахло. Эльдар обустроил удобства со знанием санитарно-гигиенических норм. Древнее умение, давно позабытое, однако не до конца утраченное. Хранители его уцелели в катаклизме Большого Пиндеца и сберегли для потомков в потайных местах.
  - Наперечёт в Этой Стране, - шмыгнул носом целитель.
  Он чиркал спичками, от нечего делать исследуя пристанище. Жёлтый огонёк озарял потемневшие доски, извозюканные замытыми, но не до конца оттёртыми "запятыми". Гости по обыкновению подтирались пальцем и норовили очистить о стену. Уборщица сражалась со знаками культурного препинания как могла. Имела место и более информативная наскальная живопись. Разноцветные надписи свидетельствовали, что постояльцы часто имеют при себе карандаши и активно пользуются повелительным наклонением глагола "ховать", вероятно, используя сортир для передачи своим компаньонам категорического приказа что-то прятать. "Сколько грамотных развелось! - удивлялся доктор. - Или оттого, что в трактире купцы частые гости, а торговцам без грамоты никак?" Кроме приказов ховать, стены в пределах досягаемости сидящего человека были украшены изображениями копулятивных органов самцов и самок людей, лошадей, драконов, хоббитов, альенов, китоврасов и совершенно мифических существ, прорисованными с различной степенью детализации.
  "Какова фантазия! - восхищался доктор. - Будто съезд сказочников тут неделю подряд без просыпа гулял". Он смотрел на слова из трёх букв, раскиданные тут и там. С каждым разом они казались Альберту всё более зловещими. Доктор заподозрил, что компаньоны могут оказаться подельниками.
  Цыгане стянулись наблюдать за исходом игры. Лузга покрыл христианского князя козырным червонным прапором.
  - Всё-сь, - развёл он пустыми руками.
  Куча благородного металла на столе перешла в его распоряжение.
  Семеро на четверых напали разом. Накинули сзади портянку на голову Лузги и дёрнули, чтобы сломать шею, но ружейный мастер перегнулся в спине как глиста, извернулся и, привычный к побоям, сверзился на пол и откатился под стол.
  Сириуса обхватили поперёк туловища, на лицо легла плотная вонючая ткань. Однако узнику Джезказгана не требовался манёвр, отвёртка всегда была под рукой. Вывернув голову, ткнул жалом назад, плюнул сквозь губы:
  - Блъгарка!
  Щавелю снилось, будто Нургл выбрался из поганой норы и возжелал воссесть ему на лицо. Нож мастера Хольмберга оказался на поясе. Щавель пырнул спасительным клинком в гноеродные ягодицы бога Хаоса. Он бил и бил, нож проваливался в некротический тухес Нургла, как сквозь штору, но потом утыкался в плоть.
  Щавель открыл глаза. Скинул застилающую их шелудивую шкуру Нургла и обнаружил, что от него отступает скрюченная фигура, а на ноги навалился ещё один. Крепкий укол в лицо сбросил разбойника с нар. Гарда жёстко ударила по пальцам. Клинок проткнул кость до гайморовой пазухи, цыган заревел от боли и покатился по полу.
  Жёлудь сорвал с шеи длинные липкие пальцы и наугад пнул коленом. Нападающий улетел со второго яруса, приземлился на копчик и пронзительно заверещал. Парень соскочил следом и ввязался в кипевшую драку. Двое пробовали замесить откатившегося под общак Лузгу. Ещё один махал тряпкой над поверженным Сириусом, но был отправлен в нокаут командой:
  - Спать!
  Возле нар кучковались сбитый с яруса душитель и голосящий цыган, который корчился, закрыв ладонями рожу. Их подельник семенил спиной вперёд, согнувшись в поясе. Отец выпутывался из одеяла с ножом в руке. Молодой лучник подпрыгнул, обрушился обеими ногами на своего душителя. Под пятками что-то хрустнуло, цыган обмяк. Не теряя времени, Жёлудь бросился спасать лежачих. Увлечённые доставанием Лузги картёжники догадались перевернуть стол и уже не замечали ничего вокруг. Бить лежачего некрасиво, зато действенно и безопасно, а, главное, занимательно. Жёлудь со всего маху, как оглоблей, саданул по затылку ближайшего. Тот клюнул носом, полетел через Лузгу. Второй не успел опомниться, как на него посыпалась связка ударов ногами. Из-за свалки Жёлудь не мог приблизиться, а потому целил в нижнюю часть тела. В момент парень отбил цыгану фаберже, печёнку и прочий ливер. Противник пропускал удар за ударом, а потом его разом скрутило жестокой болью. Он рухнул на Лузгу, который тут же вцепился обидчику зубами в ухо.
  Плюха по затылку возымела освежающий эффект. Цыган быстро обежал на карачках поле боя и выпрыгнул в окно. Следом за ним, придерживаясь за раскроенное лицо, сиганул нападавший на Щавеля. Старый лучник бросил нож и выкопал из постели карабин. Дослал патрон в патронник, подбежал к окну, но под стеной только берёза качалась, да трещали за углом кусты. Беглецы ломанулись к Плодопитомнику, оставаясь вне зоны видимости. Из шайки на ногах остался только тот, которого Щавель затыкал ножом через одеяло. Он пятился всё медленнее, зажимая пузо, из которого лилось как из старого ведра, и налетел на вошедшего доктора.
  - Что, уже подъём? - замер в дверях обалдевший Альберт Калужский.
  
  ***
  Власти Мардатова представляли собой компанию благостных сибаритов, которым не было нужды разъяснять, что творится в закоулках их города. Небогатые полицейские силы были рады запереть за решётку остатки банды. Артели ловцов на период следствия предложили остаться на безвозмездной основе в хостеле, хозяин которого прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, с эльфийской ловкостью избавил сыскарей от своего присутствия. Судя по равнодушию полицейских, это входило в правила.
  Раненых разбойников уволокли через улицу Морг в больницу напротив и позволили в тиши приёмного покоя истечь кровью. У одного брюшина была как решето, у поражённого заклинанием болгарки ногу распахало словно дисковой пилой, и жизнь улетучилась через обрубки бедренной артерии ещё быстрее.
  Полицейские отнеслись к инциденту с фатализмом. Дескать, что было, то сплыло, а что есть, то здесь. Троих заточённых цыган было вполне достаточно.
  Хоть и Проклятая Русь, тут были сильны традиции великого соседа. Аристократия Мардатова впитывала веяния Мурома. Следствие вёл товарищ прокурора помещик Пров Густой, граф и сочинитель. Он прибыл на место преступления в собственном экипаже с кучером и лакеем на запятках. Бегло провёл осмотр, снял показания с потерпевших и вызвал в казённое присутствие Щавеля. Опрос достойного человека имел значение для передачи дела в суд. Сын предводителя ловцов ввиду молодости, а прочая шелупонь ввиду косноязычия и скудоумия не вызвали у графа-дознавателя практического интереса.
  Когда Щавель явился по повестке, граф Пров дымил в кабинете трубкой, а на столе пред ним торчала статуэтка из чёрного дерева в локоть величиной.
  - Это вы удачно зашли в хостел, - поделился мнением дознаватель, занеся в протокол обстоятельные и подкреплённые убедительными доводами показания Щавеля. - Банда доставила неприятностей заезжим купцам.
  Прову нравился старший ловчей артели, чьё целенаправленное изложение событий совпало с линией следствия.
  Он развернул статуэтку восьмирукой беснующейся женщины с высунутым языком и выпученными глазами. Торчавшие в стороны грабли были обломаны в ходе странствий, осталась только пара, сложенная на животе.
  - Обнаружили в вещах разбойников. Это их мадонна.
  - А-а, богиня Галя, - с пониманием хмыкнул Щавель.
  - Чумовая Мэри, - на свой манер обозвал идола Пров, почёсывая густую бороду. - Мы там и сахар кусковой нашли их священный, портреты Радж Капура, всё по полной программе. Вы ликвидировали шайку настоящих тхагов. Они давно пришли из Индии, обрусели и теперь душат людей портянками.
  - Безблагодатно, - молвил старый лучник.
  - Вы тоже нашли, где остановиться, потому к вам вопросов и нет. Это ж "Хоспис" самого Эльдара Кеворкяна, - пояснил граф Густой, делая серьёзное лицо и понижая голос. - После Большого Пиндеца он оставил отделение реанимации и в трактирщики подался. Доктор был в Москве на курсах повышения квалификации, когда случился Большой Пиндец. Эльдар узрел свет Огненного Древа и стал неприкасаемым.
  - Типа, если тронуть его, запомоишься? - уточнил Щавель.
  Граф поморщился.
  - Хотел сказать, неприкосновенным.
  - Эффективно повысил квалификацию.
  - Он возвратился сюда на больницу, обретя левел ап, но тёмное осквернение заставило поступиться честью во имя прибыли, - продолжил разговорчивый собиратель уездных историй. - В его хостеле люди как мухи мрут.
  - Что же вы с ним не разберётесь?
  - А не надо его трогать, - слегка встревожился дознаватель. - Как бы хуже не вышло. В городе должно быть место для душегубов. Надо же им где-то останавливаться. Пускай делают это в специально отведённом месте, а мы будем обходить его стороной.
  - Наблюдаете, как злодеи самоистребляются?
  - Результат - вот он, на улице Морг. Скоро ещё трое на кладбище поедут. Чем плохо? Вы после суда уйдёте, пока Эльдар не вернулся и всех не приморил, - произнёс Пров, беспокойно ёрзая на стуле. - Доктор Кеворкян - мастер скрытной эвтаназии.
  - Тёмные эльфы хуже вампиров, - в знак согласия вздохнул Щавель.
  "И это называется просачиванием, - упрекнул он себя. - Нам надо всего лишь неприметно добраться к Гомбожабу и от него, не выдав себя, проникнуть на территорию Орды и зайти в Белорецк".
  Он представил себя с "Супервепрем" наперевес, с АПС за ремнём и финкой на поясе, устраивающим правосудие для разбойников и смутьянов направо и налево в сонном городке. Решил впредь себя сдерживать. Наведение порядка осталось в пределах Святой Руси. Здесь первостепенной задачей была разведка, потом диверсия в отношении железной дороги и, при удачном стечении обстоятельств, ликвидация хана Орды и членов правительства.
  "Осмотрительнее надо быть, чтобы не полыхнуть как Яркая Личность, - сказал себе Щавель. - Негоже ставить под угрозу выполнение боевой задачи. Опасливость и неброскость".
  - Когда суд? - спросил он.
  - Да прямо завтра и устроим! - оживился граф-дознаватель. - Чего тянуть?
  
  ***
  - Кровоточащая жопа Нургла! - воскликнул Сириус, когда Щавель рассказал вещий сон. - Теперь я понял, куда мы угодили. Ушастый зверёк завёл в своём шалмане настоящий освенцим с отравой и цыганами.
  - Они индийцы, - поправил Жёлудь.
  - Да какая разница!
  Подобно Альберту Калужскому, корефаны прочно обжились в туалете. Напасть не тронула выходцев из Тихвина. Это немного утешало и позволяло списывать недуг на непривычку к эльфийской стряпне, а не на ядовитое мясо курочки-рыбы или козни бывшего завотделением больницы с улицы Морг. Лепила потчевал их и себя целительными солями, но помогало слабо.
  - Спалим его нахрен? - предложил Сириус. - Пусть погреется на мордовском солнышке, пока новый строит.
  - Пусть уд сосёт и этим греется, - возразил Лузга. - Его спалим и сами запалимся, а нам это ни к чему.
  Оружейный мастер понимал важность княжеского приказа, но Чёрного было трудно унять.
  - Я этого йога найду, - бурчал он. - Брахман-трахман! Я ещё поставлю в позу льва, прочищу ему чакры.
  - Не найдёшь ты его, - скупо отвесил Жёлудь. - Прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, ведает, куда ты пойдёшь, и не покажется тебе, если не захочет.
  Парень сидел за общаком, поставив ноги на кровавое пятно, и рассматривал карту Проклятой Руси, вычерченную в мельчайших подробностях новгородским рабом-картографом. Он разглядывал её часами, наслаждаясь процессом. Изучал извивы рек и дорог, детали рельефа. Вчитывался в названия населённых пунктов, представлял, что может в таких местах твориться. Фантазия парня включилась на полную мощь. Чарующие и пугающие картины вставали в его воображении. Вот, какие чудесные вещи могут происходить в посёлке станции Бурундуки? Или по соседству в Кошки-Шемякино каковы открываются просторы... Дальше на восток таились глубочайшие пропасти напасти в Татарской Бездне и граничащей с нею Чувашской Бездне. Соваться туда не хотелось, равно как в находящиеся поблизости Малый Убей и Новый Убей. Да и Мокрая Бугурна не внушала доверия. Чем дальше взгляд скользил по проклятым землям, тем горше становилось на душе. Закоренелая Татарская Беденьга и значительно более безнадёжная Русская Беденьга, отчаянная и обездоленная. Как там живут люди? Чем живут? Живут ли? К чему пристала Богородская Репьёвка? Что обещают Старые Какерли? Чем кроют Верхние Тимерсяны Нижние Тимерсяны? На что похож Алёшкин Саплык? А уж могучий храмовый комплекс в Чувашском Черепаново, особо отмеченный картографом, предостерегал держаться подальше. Казалось бы, Мардатов. Найдёшь его на карте и тоже захочется обогнуть, и правильно захочется, как показывает практика. Хорошее подспорье - географическая карта!
  Погружённый в знаки молодой лучник, тем не менее, ловил краем уха базары в нумере и норовил встрять в дискуссию, когда дозволяла компетентность.
  - Ты откуда знаешь?
  Жёлудь хмуро посмотрел на Чёрного, будто выплывал из глубин сновидения, полный грёз и не слишком обрадованный встрече с гнусной явью.
  - Так в признаке же имени русским по белому сказано.
  - В чём?
  - В признаке. У эльфов имена состоят из признака, призвания, прозвания и приложения, - в Тихвине антропонимике учили в младших классах, а его самого ещё до школы, и Жёлудь понимал такие вещи интуитивно, принимая за голос крови неосознанный результат раннего воспитания. - Прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, не просто так зовётся прозирающим прошлое и грядущее. Это людей именуют как попало, а у эльфов не так.
  Чёрный присел на скамью напротив.
  - Заковыристо.
  - Ничего заковыристого, - вспыхнул парень, вынужденный объяснять элементарные вещи, казалось бы, довольно прошаренному человеку, и подозревающий, что засиженный арестант над ним глумится. - У всех эльфов всюду неизменные четыре составные части. Это у людей, то имя-фамилия, имя с отчеством, то второе составное имя, либо вообще череда родовых, то по матери, а где по земельной или тотемной принадлежности. Или всё вместе, как у допиндецового художника Пабло Диего Хозе Франциско де Паула Хуан Непомукено Криспин Криспиано де ла Сантисима Тринидад Руиз и Пикассо. Вот у кого свихнуться можно.
  - Даром, что не эльф по национальности.
  Молодой лучник возразил со знанием дела:
  - Эльф не национальность, а качественная принадлежность. Художник Пабло Диего Хозе Франциско де Паула Хуан Непомукено Криспин Криспиано де ла Сантисима Тринидад Руиз и Пикассо умер до Большого Пиндеца, а мог бы стать эльфом при большом везении. Преждерожденные от людей отличаются ушами, гуманизмом и образованностью, ибо происходят от интеллигенции, которой посчастливилось хапнуть запредельную дозу живительной радиации, отчего сделались нестареющими и не болеющими, хотя и остались смертными от насилия. Их дети, кто после Пиндеца родился, уже не такие породистые. И уши меньше, и нос не дорос, но тоже вечно молоды душой и телом. И стараются играть гранями личной оригинальности.
   - Быть не как все, - блеснул антрацитовыми глазами Чёрный. - Повидал эту сволочь.
  - Не удивляйся, коль так, прозорливости прозирающего прошлое и грядущее завотделением Эльдара, свет узревшего.
  - Нас он зачем пустил, если знал, что будет?
  Жёлудь призадумался.
  - От разбойников хотел избавиться, вероятно.
  - Чего ж он чертей поселил?
  - Из-за денег. А потом пришли мы. Полагаю, отравы бояться нечего. Мы нужны полными сил, чтобы прогнать тхагов, а потом уйти своими ногами. При таком раскладе прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, оказывается как бы не при делах.
  - Вот жопа с ушами!
  - С таким даром он будет жить вечно.
  - Стратегически мыслишь сынок, - заметил Щавель.
  
  
  Глава Четырнадцатая,
  в которой власть предержащие отправляют правосудие.
  
  На суд Щавель отправился уверенно, но без большого вдохновения - в жизни напринимался всякого. Для пущего сходства с ловцом надел росомашью жилетку и заправил портки в берцы. Жёлудь также обрядился попроще. Понурая команда засранцев, накануне упившаяся отваром дубовой коры, выглядела истинными терпилами, их хотелось пинать и плакать.
  Накануне командир выяснил, куда идти, однако заблудиться в судный день решительно не представлялось возможным. К зданию, косолапя, вышагивали мардатовцы, движимые желанием избыть тоску скудного существования. Нечасто бывало, чтобы по горячему следу повязали банду душегубов, а потому на представление правосудия, бросив свои дела, потянулись мещане.
   Просевший, но крепкий двухэтажный сарай с архивом наверху и залом внизу был тем самым казённым домом, что часто выпадает у плохих гадалок при картёжной игре с судьбой. В нём посменно заседали городская и мирская управа, пожарное, пивоваренное, экономическое и другие присутствия. Творился там и судопроизвол.
  У крыльца было нехило навалено. На доске объявлений возле двери трепалась на ветру старая афишка "1-2 июня Мировой съезд". Мардатовцы переступали через кучу, смеялись:
  - Пускай съест. Мы завтра придём, ещё накладём.
  Шутили так уже месяц, и каждый день у них был как завтра. Пускай дом и казённый, а всё ж не чужой, своему добра не жалко.
  Куча с успехом боролась за самость, перебивая ядрёный чад горелой махры. Курильщики смердили "козьими ножками", дожидаясь начала заседания. Щавель завёл ватагу в зал, остановился, выбирая место. К ним расторопно подвалил судебный пристав. Голубая рубаха с жестяной звездой, необъятные чёрные портки, скрывающие седалище, драчная палка на ремне и бумазейный галстук на резиночке.
  - Потерпевшие? - откуда-то пристав знал всё, что ему полагалось по должности. - Пройдите, вот ваша скамья.
  Он отвёл их в передний ряд со стороны обвинения. С краю за приставным столом расположился граф Пров. Разложил бумагу, перья, чернильницу и длинный гроссбух в зелёной дерматиновой шкуре. На лицевой стороне гроссбуха был наклеен ярлык с тиснёными виньеточками и надписью тушью "Род смердунов (провинциальный роман)".
  Щавель, оказавшийся ближе остальных к графу Густому и пользуясь знакомством с ним, поздоровался и спросил:
  - Сочиняете?
  - Обличаю, - сурово ответствовал граф, стесняясь в присутствии публики.
  Он выдержал долгую паузу. Через время на его устах заиграла спокойная улыбка человека, которого одолевали тяжёлые сомнения, но теперь разрешил их и при воспоминании о победе торжественно улыбается.
  - Раскрываю глаза на жестокость и бессердечие властей, - пояснил он. - Эта книга - попытка пролить свет на события, нашедшие всеобщее безразличие. Объяснить потаённое движение души малых сих, попенять на темноту нынешнего века, оскотинивание простолюдинов, их узколобие и хамство. Хочу вдолдонить, что плебс не рождается в изряднодурии, а становится таким с попустительства руководящих кругов.
  - А кто в Проклятой Руси руководящие круги? - с живым интересом спросил Щавель.
  - Великомуромские сатрапы, - с пафосом выдавил Пров Густой.
  Сказав так, он замолчал, потому что как раз ввели подсудимых. Шестеро солдат с огнестрелом и саблями конвоировали скованных по рукам и ногам тхагов. Впереди плёлся светлокожий седой чахлик, которого Жёлудь сбросил с нар. Он сутулился и кривился от боли в сломанных рёбрах. Длинные руки свисали ниже колен, на роже застыла страдальческая гримаса. За ним шёл баклажанного цвета индиец с шапкой вьющихся волос, орлиным носом и дикими блестящими зенками. Этот был повержен колдовством узника Джезказгана и, проспавшись, чувствовал себя бодрее подельников. Замыкал коричневый тхаг с перевязанной головой. В месте погрызенного Лузгой уха расползлись на тряпице жёлтые разводы с бурым пятном посередине. И хотя над преступниками тяготело обвинение в покушении на убийство и грабёж, подсудимые белозубо щерились, перемигивались и перешучивались на своём языке. Конвой усадил обвиняемых в первый ряд слева и рассредоточился с боков - в проходе и у стены. К тхагам робко присоседился юноша в сюртуке дрянного пошива и разлохмаченными бумажками в потных ручонках - положняковый защитник из числа охочей до чиновничьей карьеры городской молодёжи. За стол с правого ряда, перед ватагой, плюхнулся рыжий хмырь с испитым лицом и сальными патлами. Прокурор.
  Суетливый пристав заботливо рассадил со стороны обвинения ещё каких-то мардатовцев, а потом, подобно мудрой овчарке, загнал в зал курильщиков, закрыл дверь и ненадолго исчез в кулуарах.
  - Встать, суд идёт! - зычно скомандовал он, выныривая обратно.
  Шепотки и сопенье сменились скрипом и перетоптыванием - обыватели почтительно отрывали зады от скамеек.
  Из коридорчика в зал вторгся широкий, как матрас, господин лет шестидесяти, с пышными бровями, усами и бакенбардами почтенного серебряного колера. Ему вослед переваливались члены суда, благопристойные, с брюшком, напомаженными усами, но без бакенбардов. Обозрев собравшийся вместе мардатовский свет и полусвет, Щавель сделал вывод, что все достойные мужи так или иначе брились, дабы их ненароком не смешали с сиволапым мужичьём. Лишь один граф Густой носил бороду лопатой в знак сопричастности к народу, кидая вызов обществу. Поскольку холёного фрондёра было не перепутать с лапотником ни при каких обстоятельствах, граф красовался без всякой опаски.
  - Прошу садиться, - сказал председатель суда, ёрзая в жёстком кресле.
  Он раскрыл кожаную папку с материалами, оглядел скамью подсудимых, шевеля губами.
  - Подсудимые вроде все на месте, - с деланным облегчением установил председатель, в публике послышался одобрительный смех. - Начнём.
  Председатель извлёк из внутреннего кармана сюртука вместительный анодированный очёчник. Раскрыл, крякнула крышка. Разложил дужки, усадил на нос квадратную толстую оправу. Всмотрелся в матерьял.
  - Подсудимый... Не пойми чего написано. Рама... как? Рамапитек. Встаньте.
  Среди разбойников не обозначилось никакого движения. Судья смотрел на подсудимых, но те сидели, не выказывая заинтересованности. В зале повисла неловкая тишина.
  - Есть у нас такой подсудимый Рамапитек?
  К скамье подсудимых заторопился пристав.
  - Встать, скотина! - тычком дубинки промеж лопаток пояснил он медлительному индийцу правила поведения во дворце правосудия.
  Грустный тощий тхаг криво поднялся, закивал как учёная обезьяна, умученная в цирке новатором-дрессировщиком.
  - Ага, хорошо, - благостно отметил председатель. - Прошу садиться. Следующий у нас подсудимый Зашквар. Есть среди нас Зашквар?
  Баклажанный вскочил, не дожидаясь, когда его приласкает дубина.
  - Очень хорошо, садитесь, - одобрил судья. - Подсудимый Булшит...
  Звеня кандалами, поднялся перевязанный бандит и тут же опустился по кивку судьи.
  - Уважаемая защита, обвинение, ваши свидетели все на месте?
  - Со стороны защиты нет свидетелей, - пролепетал молодой адвокат.
  - Все на месте, ваша честь, - отрапортовал прокурор.
  "Какие свидетели? - Щавель сдержался, чтобы не вертеть головой. - Кто драку видел? Бабы-ложкомойки, и те разбежались".
  - Терпилы прибыли?
  - Так точно, - доложил прокурор, не оглядываясь.
  - Превосходно, - председатель суда обратил взор на графа Густого. - Ваше сиятельство, огонь!
  Пров Густой, исполнявший обязанности дознавателя, ныне оказался секретарём суда. Он встал и с выражением зачитал обвинительный акт. Читал долго. Публика замерла, даже Щавель заслушался перечислением многочисленных мерзостей. Это был жуткий перечень преступлений, реестр гадких злодейств, леденящий душу список противоправных деяний, совершённых по предварительному сговору группой лиц с особым цинизмом из корыстных побуждений. Он подрывал веру в человеческую природу. В свете немыслимых грехов венец эволюции выглядел нижним венцом в срубе живых существ, где-то наравне с паразитическими червями и вирусами, а вовсе не командиром отряда млекопитающих.
  - Подсудимые, признаёте ли вы себя виновными? - с аристократической простотой спросил судья.
  Шутка возымела успех в зале.
  - Тише, тише, - председатель суда вяло помахал дланью.
  "А ведь он с князя Пышкина пример берёт, - осенило Щавеля. - Тут что, вся власть из окрестных городов ездит в Великий Муром обучаться манерам?"
  И, прикинув собственный опыт проживания в столице Великой Руси, признал, что дело обстоит именно так. Центр русской работорговли был магнитом, к которому тянулись правители поменьше, оказавшиеся по соседству и подпавшие под его влияние.
  - Подсудимые, вам понятен вопрос?
  Поражённые тхаги не знали, что ответить.
  Снова загуляла дубинка.
  - Не молчим, встаём, когда разговариваем с уважаемым судом, - учил пристав, а индийцы только втягивали голову в плечи. - Виновными признаёте себя? Отвечать! Встать!
  - Да.
  - Нет.
  - Не понял обвинений, можно заслушать ещё раз? - выпалил Зашквар, пока его не ударили, но пристав не тронул - зал покатился со смеху.
  Перешли к опросу свидетелей. Пров Густой раскрыл гроссбух и записывал живые реплики для романа, изредка делая пометки в протоколе судебного заседания.
  К двум часам дня судья объявил перерыв. Граф, больше не отвлекаемый на протокольную суету, потратил антракт с пользой для дела. Он остался в зале, закурил трубку и принялся расторопно писать в амбарную книгу. Щавель тоже остался, неподвижно сидел рядом и смотрел, как растут одна за одной убористые буквы, громоздится строка на строку, полнятся текстом страницы, а из автора прёт вдохновение. Лишь толстый пристав осмелился вклиниться, когда граф на минуту прервался.
  - Детективчик творите? - прельстиво обратился страж судебного порядка, подставляя пепельницу.
  Пров Густой зарычал и потребовал чая с каймаком и калач. Судебный пристав сгонял в лавку и принёс требуемое, за что был щедро вознаграждён двугривенным.
  - Эта глыба зачинается не для бульварного чтения, - поведал Пров Густой, когда снедь была доставлена и делом благонравия стало удовлетворить интерес исполнителя. - Произвол властей, недостатки судебной системы, несправедливость. Всё, что знаю лично, готов изложить подчистую!
  - Вестимо, вашсясь. Дай вам сил и здоровья!
  - Она должна пробудить совесть в каждом сердце, - пробубнил Пров, роняя крошки на бороду и энергично жуя калач. - Будем рекомендовать к изучению в школах.
  - Опять детишков мучить? - вздохнул пристав. - Почто их? Вон, мой средний над "Вувузелами уранизма" плачет. Отяготили на лето сорванца.
  - "Вувузелы" только трудным подросткам задают, - пожурил граф. - Небось, хулиганил твой пострел?
  - Грешен, ваше сиятельство.
  - Пусть осиливает. Отрокам поучительно. В их незрелом разумении-то полезно остерегаться соблазнов, - оживился граф. - Да не вострубят вувузелы гомосексуализма в их воспалённом сознании! Ты спуску ему не давай, контролируй, пусть рассказывает, что прочёл. Да и сам почитай, оно пользительно.
  - Я уж пробовал. Помню, как Ваня сливы нюхал. А перед обедом мать проверила сливы и видит, контейнер вскрыт. Давай допытываться, кто сорвал печать, но никто не сознался, и она сказала отцу.
  - Да, да, а за обедом отец сказал, что сливы ядовиты, - умиротворённо закивал Пров, прихлёбывая чай. - Как отходы химического производства, они сильный мутаген и не предназначены для слива в городскую канализацию. Потому их надо хранить в сенях и остерегаться.
  - Все засмеялись, а Ваня за лето сильно изменился, и на этом я закончил, - поведал пристав, ожидая, когда граф откушает и вернёт посуду.
  - В сентябре им сочинение сдавать по летнему чтению, - наставительно сказал Пров Густой. - Проверяй его. Пускай семью не позорит, двоечник.
  - Пасиб, ваше сиятельство, - пристав облобызал графу ручку, забрал чашку с блюдцем и вернулся к исполнению обязанностей.
  После антракта процесс пошёл бойчее. Стали опрашивать потерпевших и свидетелей. Начали с эпизода, приведшего к задержанию. Судья поднял всю ватагу, но затягивать не стал. Два-три вопроса каждому, никакой присяги. Граф Густой протоколировал. Подсудимым крыть оказалось нечем, из обвинительного акта следовало, что сесть играть в картишки с будущими жертвами было их почерком.
  Дальше пошло интереснее. Прокурор вызвал бабу. Ядрёная красотка бальзаковского возраста в бархатной юбке, новеньком бугае - как шугай, только без рукавов - и вышитом платке с петухами выкатилась к трибуне, теша себя жадным вниманием сотни мужских глаз, чего в Мардатове удостаивалась редко.
  - Этот чумазый, кучерявый который, в мае поймал мальца, опидарасил и задушил белой рубашкой, в которой ён в школу шел, и в ботву закопал, по ранцу нашли, - затараторила она, вытянув руку в обличительном жесте.
  - Подсудимый Зашквар, встаньте.
  Баклажанного цвета тхаг поднялся под нарастающее гудение зала.
  - Узнаёте его? - спросил судья.
  - Узнаю! - заявила баба. - Он по городу ходил, на него все пальцем казали, а он ничо, за глаза только говорили, а в лицо сказать некому, матка-то мальца того повесилась.
  - Эвона как! - собрание зашумело. - Рвать его конём. Да на берёзу!
  - Подсудимый, признаёте себя виновным?
  - Нет.
  - Садитесь, подсудимый. Обвинение, пригласите следующего.
  Лавочник показал на пожилого тхага, который носил сбывать краденое пару месяцев кряду.
  - Знаю его как озалупленного, - в запальчивости заявил он. - Как облупленного...
  - Подсудимый Рамапитек, признаёте себя виновным?
  - Нет.
  - Садитесь. Господин прокурор, извольте следующего...
  - Почему вы к нам придираетесь? - взроптал Булшит, а за ним и другие тхаги, которым надоело выступать козлами отпущения всех мардатовских грехов:
  - Мы такие же простые луди.
  - Мы ж ни в чьом, ни в чьом не виноваты...
  Пров Густой ловко дёрнул на лист протокола раскрытый гроссбух и принялся заносить уникальные реплики для романа, фактически, не прервав процесса письма.
  - Пристав, упырьте мел, - скомандовал судья.
  - Какие ваши доказательства? - не стерпев, вскочил юный адвокат.
  - Дубиналом, - председатель суда величаво кивнул, прикрыв глаза тяжёлым движением век.
  Пристав, который теперь не отходил от скамьи подсудимых, закончил накидывать на запястье кожаную петлю. Хлёсткие удары жезла правосудия обратили негодование душегубов в стоны и вой. Конец палки совершенно случайно чиркнул по локтю адвоката. Молодой юрист завизжал и отскочил от подзащитных. Словно пронзённая божественной силой электричества, левая рука повисла плетью.
  - Достаточно, - председатель посмотрел на мещан, которые после обеда валили на суд и толпились в проходе, двери присутствия больше не закрывались. - Когда потребуется услышать голос защиты, вас об этом оповестят. Вам всё понятно?
  - Да, ваша честь, - пролепетал адвокат, растирая локоть.
  - Так садитесь же, что вы мечетесь по залу, как угорелая кошка? Не смешите публику своим дерзким видом.
  Адвокат осторожно опустился на край скамьи, словно она могла укусить за ягодицы. Он старался держаться подальше от подзащитных, которые даже в оковах оказались источником бед для честного человека, всего-то подрядившегося немножко постоять рядом. Без всякого злого умысла, только физика и геометрия, да немного цыганской удачи, краем затронувшей постороннего.
  Прокурор вызывал свидетелей и потерпевших. Список преступлений, каким бы длинным ни казался при чтении обвинительного акта, подходил к концу.
  - Подсудимые, перед тем, как суд удалится для постановления приговора, вам предоставляется последнее слово.
  На скамье подсудимых возникли короткие дебаты. Адвокат что-то пояснял, на чём-то настаивал, постреливая глазами на покачивающегося тут же на каблуках пристава. Пристав не вмешивался. Следил, слушал. Шайка тхагов быстро добазарилась.
  - Защита, вы установили очерёдность?
  - Да, ваша честь. Первым выступает подсудимый Булшит, за ним Зашквар. Подсудимый Рамапитек от последнего слова отказался.
  - Добро, - кивнул судья.
  Зал загудел, стих, шепотки постепенно ушелестели, когда поднялся коричневый тхаг.
  Булшит стоял и смотрел на судебный триумвират, подыскивая и компонуя рвущиеся из груди слова. К выступлению он готовился заранее, но не представлял, сколько обвинений навешает сегодня прокурор. Булшит перелопатил речь, однако от волнения сбился и исторг только вопль:
  - За що?
  Публика в зале засмеялась. Он понял, что разговор окончен и сел.
  - Подсудимый Зашквар, - вызвал председатель суда.
  Звеня цепями, поднялся кучерявый индиец с орлиным носом и горящими глазами.
  - Своё последнее слово я отдаю Петросяну! - гордо сказал он.
  В зале зааплодировали. Зашквар дико озирался, исполненный чувства выполненного долга.
  - Суд удаляется на совещание для вынесения приговора, - объявил председатель. - Перерыв полчаса.
  - Ваша честь, - робко обратился юный адвокат. - А как же голос защиты?
  - Он не понадобился, - бесхитростно объяснил председатель.
  Судебный триумвират, к которому примкнул со всеми бумагами Пров Густой, втянулся в коридор кулуаров.
  Обыватели повалили на крыльцо, заполонили тротуар возле присутствия и проезжую часть. Толпились, накурили так, что хоть святых вешай. Кучу малу, что заготовили для мирового съезда, развезли в ноль.
  - Ну, что, беспредельщики? - Щавель поправил хвост росомашьей жилетки и прислонился к перилам. - Чего притихли?
  Лузга и Сириус в суде старались быть тише воды, ниже травы, и сейчас не блатовали. Слишком хорошо представляли себя на скамье подсудимых, в оковах и под тяжестью обвинений. Альберт Калужский тоже приуныл. Видать, знал за собой нехорошее, а, может, был слишком впечатлительным для подобных процессов. Даже Жёлудь посмурнел.
  - Да ну! Чем так сидеть, лучше освободиться, - Лузга нервно свернул самокрутку, прикурил от крестража.
  - Страшно стало?
  От ледяной улыбки Щавеля всех стоящих у крыльца продрал мороз. Лузга поёжился и пролаял, смоля в кулак:
  - Да тут гестапо, как в Гуантанамо. Цыган аж жалко стало, козлов. Учудили не то, осудили за что пришлось, сейчас дадут сколько попало.
  - Им края по-любому, - вставил Сириус, мрачно глядя на проборы и плеши мардатовских гномиков, золотящиеся в лучах благосклонного к своим невзрачным детям светила. - Чай, не дикая Орда... с каторгой и бешеными сроками. Сейчас лоб зелёнкой намажут и до темноты казнят.
  - А зелёнкой зачем? - подал голос удивлённый лепила.
  - Чтобы пуля инфекцию не занесла, - отвесил Чёрный, и у доктора даже уточняющих вопросов не возникло на такое утверждение. Здесь и в самом деле была не варварская Орда, а провинция Святой Руси, исполненная высокой духовности. За лишний вопрос можно было запросто понести ответ.
  Лузга глубоко затянулся, добивая хопец. Громко затрещала махра.
  - Обосраться и не жить, - он пристально глядел на дверь, собрав кожу на лбу глубокими морщинами. - Я на приговор не пойду. Хватит с меня этого цирка. Чёрный, ты как?
  Сириус, собачьим нюхом чуя иерархию, негромко испросил разрешения:
  - Мы все показания дали. С судом в расчёте. Верно, командир?
  - Я вас не держу. Тусуйтесь, только не нарывайтесь, - отпустил Щавель.
  - Нормалёк, командир! Зачем нам раскрутка?
  - Завтра утром выходим. Не упарывайтесь.
  Щавель отчалил от перил. Большими пальцами разгладил под ремнём складки рубахи, поправил за спиной.
  - Я, наверное, тоже... - замялся лепила. - Я ещё в аптеку хотел заскочить.
  - Ты идёшь? - безразличным тоном спросил старый лучник, но Жёлудь уловил иронию. - Или как все?
  - Зачем как все? - когда перед Жёлудем воникла дилемма, что на суд можно не ходить, он забуксовал в выборе.
  Быть не как все означало проявить Яркую Индивидуальность, при неудачном стечении обстоятельств, возможно, даже Многогранную. С другой стороны, парень настроился досидеть до окончания процесса. Ему было интересно заслушать приговор и понаблюдать за реакцией осуждённых. А если удастся поглазеть на казнь... Бесплатный цирк! И тут этот выбор. Быть как все и лишиться зрелища или пойти на представление с риском уподобиться Неординарному Небыдлу.
  Он озлился на отца за незаслуженную жестокость. Зачем было ставить подножку, да ещё прилюдно? Жёлудь вспыхнул, краска залила лицо, но сдержался. Пар ушёл в движение мозговых шестерёнок, механизм ума прокрутился и молодой лучник выдал:
  - Куда быть как все? Если все под лёд пойдут, то и мне тоже? А если я поперёк стада не как все нарочно уши себе отморожу, оно мне надо? Я буду делать так, как нужно мне. А как у всех оно получится или не как у всех, дело десятое.
  Разворачиваясь к дверям, Щавель улыбнулся, чтобы только Жёлудь его видел.
  - Правильно, сынок. Идти нарочно наперекор - всё равно, что вместе со всеми. Думай своей головой, когда стадо шарахается из стороны в сторону или тебе предлагают быть не как все.
  - Я не отступлюсь! - заверил Жёлудь.
  Плечом к плечу они вошли в зал заседания и заняли место на скамье за спиной прокурора.
  
  
  Глава Пятнадцатая,
  в которой суд - топор, секретарь - медведь, тхагам в городе Мардатове придётся умереть.
  
  - ...Приговариваются к смертной казни.
  В тишине напряжённого внимания было слышно, как шелестит бумага. Зал затаил дыхание, только изредка поскрипывали половицы и скамьи. Судья отложил очередной лист приговора, заполненный разборчивою, аккуратно выведенной по такому случаю вязью графа Густого, перевёл дыхание, стал читать последнюю страницу.
  - Сообразно тяжести вины назначить окончательное наказание подсудимому Булшиту в виде повешения, подсудимому Зашквару в форме подкоренения, а подсудимого Рамапитека суд приговаривает привязать к дереву и оставить на растерзание диким зверям! Приговор обжалованию не подлежит и будет приведён в исполнение немедленно.
  Судья успел докончить скороговоркой, прежде чем мардатовцы осознали услышанное. Зал взорвался.
  - В лесу ставить?
  - Да его отвяжут.
  - Суда не будет.
  - Подельники освободят через миг!
  - Подкоренить!
  - Душить немедля!
  - В гарроту его!
  Председатель суда опустился в кресло, вяло помахал ладошкой, призывая зрителей к порядку, но унять публику неспособен был даже пристав.
  - Тихо, тля! Тихо, козлы! Тишина в зале! - кричал он и дубасил палкой по стене, перебивая ор, поначалу безуспешно, но постепенно публика угомонилась и взмокший от натужных воплей страж порядка кое-как справился со служебными обязанностями. - Тише, уважаемые! Дайте докончить. Сами же мешаете. Тишина, етит вашу мать! Да, тля, имейте совесть, мужики.
  Судья не пытался бороться с изъявлением народной воли, понимая, что это бесполезно. Однако граф Густой воспользовался унявшимся голосом публики и по возможности смягчил обстановку.
  - В самом деле, ваша честь, нельзя ли привести приговор осуждённому Булшиту прямо в зале суда?
   - Ха-ха-ха, да ладно вам! - отмахнулся председатель суда, но граф-секретарь продолжал настаивать.
  Щавель чуял доносящийся из его рта аромат разнотравья горькой настойки, которой секретарь суда подкреплялся во время писания приговора. Граф сделался благодушен и ленив. Заметно было, что ему не хочется покидать стол, за которым так удобно вести записи, и торчать где-то перед виселицей с гроссбухом в руке.
  Мардатовцы с пониманием отнеслись к инициативе народного заступника и загалдели, поддакивая:
  - Точняк!
  - Вали его прям тут!
  - Чего ждать?
  Тхаги ошалело озирались на беснующуюся публику, кроме Булшита. Индиец смотрел прямо перед собой с тягостным ожиданием конца. Он приготовился к исполнению приговора, только не знал, как с ним поступят. Используют портянку, перекинут верёвку через потолочную балку или чего ещё?
  - Ладно-ладно, будет вам. Разве что, чисто по приколу.
  Судья поманил пристава к столу, привстал, перегнулся к нему, заговорил еле слышно. Пристав слушал, кивал. Вернулся к скамье подсудимых, выудил из кармана заскорузлую от крови верёвочку, в которой Щавель узнал парашютную стропу, распутал, протянул солдату.
  - На-ко, служивый, - он проворно обернул стропу вокруг шеи тхага и сунул другой конец второму конвойному. - Смелей берись и тяни.
  - Как же вы без палача-то казните? - шёпотом обратился Щавель к секретарю суда.
  Граф Густой только плечами пожал.
  - Зачем нужен? Тратиться...
  Приготовив приговорённого как следует, пристав выжидательно смотрел на судью, а председатель о чём-то заболтался с сидящим одесную кивалой и опомнился только под нарастающий гул публики.
  - Так! Ну, чего тянем? Тяните, - приказал он.
  Конвойные потащили стропу, каждый в свою сторону. Шнур глубоко врезался в шею индийца. Булшит захрипел, схватился за верёвку, но соскользнули пальцы. Тогда он стал хвататься за плечи сидящих рядом Зашквара и адвоката, неистово гремя цепью. Защитник поспешно вскочил и отбежал, а Зашквар стряхивал с себя слабеющие пальцы, отбиваясь, пока Булшит не сдался. Казнимый вращал глазами и пытался шипеть, как голова профессора Доуэля с перекрытым краном. На губах выступила кровавая пена. Потом глаза закатились, тело ослабло и поехало вниз, таща за верёвку исполнителей. Пристав схватил его за плечи и кое-как уложил грудью на стол. Булшит внезапно задёргался, но агония не была длинной.
  - Кажись, всё, - пристав, придерживая удушенного тхага за рубашку, взирал на судейский триумвират.
  - Достаточно наказали, отпускайте, - решил председатель. - Теперь суд должен установить факт смерти подсудимого. Ваше сиятельство, прошу вас.
  "Он ещё и медик?" - поразился Щавель, когда граф покинул место секретаря и с достоинством знатока прошествовал к скамье подсудимых.
  При его приближении уцелевшие тхаги отодвигались, неосознанно стремясь заползти под стол, но не позволяли оковы. Пров Густой вынул из жилетного кармана воронёный двуствольный пистолет. Оба приговорённых замерли. Переломил, убедился, что заряжен. Приставил верхний ствол к уху казнённого, нажал на спуск. Пистолет ударил в руку. Громко хлопнул в замкнутом помещении макаровский патрон. Голова казнённого отъехала по столу. Граф беззвучно выругался, левой рукой выдернул носовой платок, накинул на кисть, стал энергично стирать кровь с кожи и пистолета.
  Покончив с туалетом, убрал в жилетный карман тестер, кинул платок под ноги, оборотился к суду.
  - Приговорённый скорее мёртв, чем жив.
  - Занесите в протокол, ваше сиятельство.
  - Да, ваша честь.
  Граф вернулся на секретарское место и прилежно записал пару строчек в протокол, остальное в гроссбух, укоризненно мотая головой и приговаривая: "Невыносимая жестокость властей, ужасно!"
  Председатель суда ободрился перед последним рывком и объявил:
  - Заседание окончено! Отстегните казнённого от цепей и положите возле крыльца, дабы всякий мог убедиться, что приговор приведён в исполнение, а такоже надругаться над трупом разбойника в качестве компенсации за причинённый ущерб, либо из чистой любви к осквернению, - и распорядился устроением вечера. - Осужденного Рамапитека отвезите на прикрепление к древу, куда могут проследовать все желающие. Осужденного Зашквара конвой отведёт для исполнения приговора в городской сад. Там будет играть оркестр, продавать горячительные и прохладительные напитки. Имеющие приглашение на казнь займут места в первом ряду бесплатно. Все в сад, господа, все в сад!
  
  ***
  Вестибюль больницы был выкрашен извёсткой, в которую капнули синьки, отчего колер зала обрёл элегантную голубизну. Альберт Калужский тщательно вытер ноги в сенях и ступил под внутреннюю деревянную арку.
  Больница была не новая, но крепкая. Мардатовские зодчие помнили об устроителях древних времён и снабдили здание подобающими архитектурными элементами, даже ртутные лампы на потолке нарисовали. Чтобы уверенно исцелять, больница должна была носить все необходимые признаки.
  Кряжистые деревянные колонны, исцарапанные именами больных, подпирали потолок. Не балку, которая пролегала значительно глубже, чем надо, а сами доски, но какая разница, если они занимали место, как в старой больнице! Усилия проектировщиков не пропали даром - Альберт Калужский сразу наткнулся взглядом на аптечный киоск. Застеклённая решётка обороняла от вороватых страждущих коробочки и банки с яркими этикетками. За прилавком возле крашеного бежевой эмалью деревянного кассового аппарата сидел на высоком табурете мардатовец средних лет. Хлопал белёсыми ресницами, методично крутил в пальцах глисту чёток, слепленных из хлебного мякиша. Когда Альберт Калужский деликатно поздоровался, аптечный давалец сполз с табуретки, зевнул, вежливо прикрыв рот ладонью. Поверх залинялой рубашки с разводами был натянут засаленный белый халат, застёгнутый на верхнюю пуговицу, из-под которой выпирал животик. Слева над карманом висела на булавке картонка с пояснением: "ПРОВИЗОР Чичваркин Москаень Чевтай".
  "Коренной, - удручился Альберт Калужский. - Вот напасть".
  - У вас "Левомицетин" есть? - спросил он.
  - Таблетки, капли?
  - Таблетки. Дайте две.
  - Антибиотики по рецепту, - провизор присмотрелся к клиенту и что-то сообразил.
  - Я врач, - заявил Альберт Калужский.
  - Врачей я всех знаю.
  - Я здесь проездом.
  "Не пришлось бы объясняться", - забеспокоился лепила, понимая величину тайны государственной важности откуда он и зачем.
  - Со Святой Руси будете?
  "Чёрт бы его побрал, к чему эти расспросы?"!
  - Из калужских областей, - уклончиво ответил Альберт и добавил не без самохвальства: - Однако немало практиковался по всей Святой Руси. А что, так заметно?
  - Конечно, - Москаень Чевтай сладко зевнул в ладошку. - Вид у вас больно дремучий.
  - У меня?! - благодушное признание провизора выбило почву из-под ног знаменитого целителя. - Да я Альберт Калужский! Меня знает сам светлейший князь Лучезавр и достейнейшие мужи Рыбинска!
  - Вы где-то учились? - безучастно спросил провизор.
  - В Академии друзей Геннадия Малахова.
  Громкое заявление не вызвало у аптекаря восхищения. Альберт Калужский подождал, может, дойдёт, но Чичваркин стоял с выражением вежливого равнодушия, глядел на посетителя снисходительно. Пришлось заявить свою научную позицию:
  - Я исцеляю солями, хотя готов признать действенность иных проверенных средств, включая искусственные снадобья, произведённые в ретортах фармацевтической промышленности.
  По мере разлития целительских откровений, выражение лица провизора сменялось на сочувственное.
  - Вам бы фельдшерские курсы пройти, - с презрительным разочарованием посоветовал Москаень Чевтай. - У нас при больнице есть. Гробите народ, небось, своими солями мочевой кислоты.
  Альберт Калужский ушам не верил. Магия соли не встречала в запустелых землях никакого почтения!
  - Сколько стоят лекарства? - брякнул по прилавку кошелём.
  - Не отпускаю, - замотал головой Чичваркин. - Только по назначению лечащего врача.
  Альберт Калужский осерчал.
  - Ладно, - по его разумению, упрямый мордвин не являлся помехой. Доктор предпочёл встретить за прилавком смекалистого, пусть и тароватого грека и купить у него втридорога, чем терять время. - Где у вас принимает врач?
  - Все ушли на суд.
  - У меня двое пациентов с кишечным расстройством!
  - Пусть усрутся, - пожелал Москаень Чевтай. - Могу отпустить кору дуба сушёную. Знаете, как заваривать?
  - Вы издеваетесь!
  - Мы не поощряем самолечения. Да и прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, предупредил насчёт вашего прихода и не велел ничего продавать. Зря народ только губите.
  - Я на вас управу найду, - прошипел обозлённый доктор, пряча кошель.
  Провизор заморгал, отступил, стёр брызги с лица.
  - Есть в Ебипте самопровозглашённая организация "Врачи из гробниц", обратитесь туда, - порекомендовал он с проснувшимся чувством. - Может быть, там помогут...
  Доктор выскочил за дверь, унося обиду. Эхом набата звучали в голове напутственные слова провизора: "...как свои своему".
  - Троглодиты! - свирепел он. - Троглодиты-ы...
  Альберт спешил по улице Морг к заветному люфт-клозету, а в душе разгорался огонь.
  
  ***
  На бульваре к исполнению приговора приготовились загодя. У вековой липы с одного боку обрубили корни, подняли рычагами и накренили, зацепив за ствол верёвками. Яму под ней разрыли, чтобы образовалась пустота, достаточная вместить в себя человека. Расставили скамьи для платных мест и развели обильную торговлю. Продавали не только обещанные судьёй прохладительные и горячительные напитки, но даже бутерброды и печеньки, а также, сверх того, - семечки и сахарную вату! Дети и животные, свободные и рабы, даже барышни могли поглазеть на эльфийского рода экзекуцию, нравоучительно затеянную администрацией города вблизи хостела "Хосписа".
  Играл городской оркестр. Нарочито неспешно плелась повозка со стоячим злодеем в клетке, чтобы люди успели оповестить друг друга и сбежаться на казнь. За ней колыхалась процессия зевак. Медленно кружили над ней, печально чирикая, ласточки. Это были мордовские ласточки. Они чуяли поживу, слюни алчности капали из клюва на кудри Зашквара.
  Щавель взял билеты во втором ряду на себя и Жёлудя. Сели, наблюдали, как глупое гуляние косолапых мардатовцев сгущает праздных обывателей в лениво похрюкивающую, хихикающую толпу.
  Деловитый пристав растолкал обывателей. В первый ряд прошествовали уважаемые люди. Прямо перед Щавелем плюхнулся на скамью председатель суда и его лепший кореш Пров Густой. Гроссбух с этикеткой переместился из подмышки на колени графа-сочинителя. Судья выудил табакерку, запустил понюшку глубоко в нос, фундаментально крякнул и со всей серьёзностью, внушительно ахнул, обдав соплями подсыхающие коренья.
  - Будьте здоровы, ваша честь!
  - Благодарствую, ваша светлость!
  Судья выудил большой пёстрый платок, затрубил носом. Сучил ногами. Намазанные дёгтем яловые сапоги сокрушали отвал на краю ямы правосудия, комья грунта катились в место предстоящего упокоения душегуба.
  Тихвинский боярин не мог позволить себе остаться в стороне. Щелчком пальцев подозвал коробейника. Наделил себя и сына ньюка-колой и игуаной на палочке. Вытянул из-под жилетки нож работы мастера Понтуса Хольмберга из Экильстуны.
  "Один удар - один труп", - затылки судьи и графа были на расстоянии вытянутой руки. Открыл ньюка-колу, подцепляя обухом как рычагом.
  - Можно выиграть приз, - за время пребывания в Великом Муроме Жёлудь наблатыкался в маленьких консьюмеристских радостях, которыми щедро баловали потребителя богатые промышленники.
  - На, бери себе, - сказал Щавель.
  Жёлудь изучил оборотную сторону крышек, но призовой метки не обнаружил. Положил в карман. Пригодятся для рассчётов на Пустошах.
  Духовой оркестр заиграл нечто весёлое и тревожащее, предуготовляя публику для шоу вечера.
  - Ведут, ведут, - зашелестела толпа.
  Кто-то засвистел.
  Шестеро солдат проконвоировали связанного злодея Зашквара. Цепи сменили на верёвки, а в тхага, судя по бравому виду и расфокусированному взгляду, влили не меньше шкалика водки. Приговорённого подтащили к краю ямы. Оркестр по мановению рук дирижёра смолк резко и как бы внезапно для придания особого драматизма.
  Граф раскрыл гроссбух. В руке появился анодированный цанговый карандаш, лакшерное дитя гальванического цеха белорецкой промзоны.
  - Посмотрите на инородца! Его презрение к смерти абсолютно, - негромко восхитился Пров Густой.
  - Это не презрение к смерти, это безразличие к жизни, - возразил судья и деликатно умолк.
  В гробовой тишине индийца поставили на край ямы. Длинная барабанная дробь заставила публику затаить дыхание. Мардатовцы вытягивали шеи, хватались за плечи соседей, спотыкались и глядели во все глаза на претворение смертельного номера.
  "А недурно!" - заценил Щавель нежное жирное мясо с хребта игуаны под спёкшейся в корочку кожей, щедро сдобренной специями.
  Скрипнула, прогнулась скамья. Председатель суда встал для последнего своего вмешательство в жизнь разбойника-удушителя. В толпе засверкали блицы фотокамер.
  - Наш город стоит на великом тракте международной торговли, - начал он неожиданно зычным голосом, так что долетало до слушателей в самом заду толпы.
  Старый лучник буквально ощутил тепло зрительского внимания, обратившегося на судью и краем коснувшегося его. Жёлудь тоже что-то почувствовал, замер с лапкой игуаны во рту и бутылкой между колен.
  - Караваны возов мчат товары от города к городу по пыльным колеям далёких дорог. Кто первыми сумели достичь заветной цели, те купцы и снимут главную маржу, а мы им помогаем. Больше купцов, больше караванов - больше денег в нашем кармане! Но поселились у нас на теле общества гнусные паразиты, которые сосут кровь и деньги. Наши деньги! Они грабят караваны и убивают купцов! Так было, так не будет. Мы накрыли банду инородцев из презренной Индии. Сегодня мы судили их и теперь приводим приговор в исполнение. Пойманные и не пойманные, убийцы и их наводчики понесут суровое наказание. Никто не уйдёт безнаказанным. Осужденного Зашквара суд приговорил к смертной казни через подкоренение. Пусть дерево станет надгробием. Пусть медная табличка напомнит всем злоумышленникам, чем закончится гостеубийство. Привести приговор в исполнение!
  Снова затрещал барабан. Судья церемонно воссел на скамью и принял торжественную позу, сознавая эпичность момента. Солдаты нагнули Зашквара и, взяв за шкирятник, затолкнули в яму. Тхаг упал на бок и под дружными пинками каблуков забился глубже в нору.
  Судья, отдуваясь после речи, сказал:
  - Этот вид казни не самый болезненный, но очень мучительный. Людям он нравится.
  - А видите, как он нравится Зашквару! - поддакнул граф, торопясь записать услышанное и стараясь держаться авантажно, потому что его тоже снимали мардатовцы.
  - Одно слово - дикарь. Не то, что мы, русские, - благодушно ответил судья. - Нам умирать боязно. На том свете за грехи расплата.
  Графа осенило.
  - Казнимому не так страшно умирать, как зрителям смотреть на это. Он как актёр, который играет на сцене свою роль не впервые, а зрители плачут от переживания.
  - Жаль, что Гомбожаб не видит, - негромко посетовал председатель суда, наблюдая, как мужики с лопатами проворно забрасывают корчащегося Зашквара землёй.
  Щавель навострил уши.
  - Доложите потом, - вскользь рассудил граф, строча в гроссбухе. - Когда он понаедет.
  - Вестимо, - кивнул судья, воздел руку и замахал, командуя. - Руби концы! Чего тормозим как замёрзшие суслики?!
  Мужики побросали лопаты, потрусили к привязанным за соседние липы канатам. Один в самом деле взялся за топор, другой добыл из кармана портов крупный складень, раскрыл, стал пилить вервие. Нити лопались, канат растягивался, пока не лопнул. Липа застонала и накренилась, но другой мужик проворно рубанул, и дерево, сердито шумя листвой, пошло на место.
  - Давай, тяни, не стой! - заорали в толпе.
  Солдаты поймали концы, налегли втроём на каждый канат, привели липу в вертикальное положение.
  Ньюка-кола термоядерно бодрила как всякий энергетик, если в него добавить алкоголь.
  - Драный же стыд, батя, - шепнул Жёлудь, склонившись к уху старого лучника.
  - Ты должен был это увидеть, - сказал Щавель. - Будешь знать, с кем теперь придётся иметь дело.
  - Они тут все такие?
  - Нет, не все, но такие тоже есть.
  Как ни тихо они говорили, Пров Густой уловил краем уха и немедленно записал.
  Мужики споренько присыпали корни, стали уминать сапогами. Народ потихоньку начал расходиться. Председатель суда обратился к графу Густому:
  - Как насчёт партии в биллиард перед ужином?
  - Минуточку. Я должен запечатлеть для эпохи, а то нахрюкаюсь и всё забуду.
  - Буду ждать вас в собрании, - обещал судья, поднялся и, переваливаясь с ноги на ногу, понёс своё громоздкое туловище к проезжей части. Вечер обещал быть томным.
  Когда он отвалил, ожидающий поодаль молодой адвокат осмелился приблизиться.
  - Ваше сиятельство, - робко начал он. - А меня вы в роман вставите?
  - Как вас зовут? - обходительно поинтересовался учтивый граф.
  - Падла. Адвокат Падла, так и запишите.
  Пров Густой черкнул что-то в гроссбухе.
  - Записал. Вернусь в Большие Поляны, доделаю сцену суда.
  - А-а, э... - спохватился адвокат. - Нельзя ли мне псевдоним какой-нибудь придумать, чтобы не прямо так указать моё имя, но, в то же время, читателю как бы понятно было, что это я, а не кто другой?
  - Ваш живой образ будет легко узнаваем, даже если вовсе не указывать имени, - обнадёжил граф тоном самоуверенного умельца.
  - Имя, молю! Имя...
  Граф Густой сунул рот перьевую ость, помусолил, возведя очи долу.
  - Как вам адвокат Плевака? - предложил он.
  - Превосходно, ваше сиятельство! - восхитился молодой лев юриспруденции, прикладываясь к милостиво протянутой графской ручке.
  Лучники, насмотревшись, не сговариваясь, покинули место казни. Путь их лежал в хостел "Хоспис".
  На Мардатов упали тёплые сумерки. Гулящие обыватели разбрелись. Бульвар опустел. Принюхиваясь, сползались к месту укоренения мордовские ласточки.
  Их ожидал ночной пир.
  
  
  Глава Шестнадцатая,
  в которой ватага отрясает с ног прах Мардатова и встречает претворившееся предуготовление, нечаянное ими по маломудрию.
  
  Занимался за окнами серый рассвет. "Синь, синь, синь", - отмеряла птица. В промозглой нетопленной комнате, развидевшей хозяев, зачиналась мерзость запустения. Выбираться из-под одеяла не хотелось, но Жёлудь произвёл над собой насилие и нырнул с тёплого лежака в холод, как в осеннюю реку.
  Нумер был наполнен пакостными трелями мужских глоток. Лузга храпел, будто в него вселился демон. И вдруг затих!
  Жёлудь забеспокоился: "Неужто подох?"
  Но нет, замычал, заворочался, не просыпаясь. Ещё не подошёл срок.
  Зябко поёживаясь, не от сырости даже, а от чувства неуместного вторжения в пасмурную среду, парень торопливо запрыгнул в штаны, набросил рубаху, влез в берцы. Вытащил из-под подушки, навесил на пояс арзамасскую зубочистку и кошель с кремнём, огнивом, трутом и деньгами. Теперь Жёлудь был готов к встрече с Большим Миром.
  Снаружи оказалось не так скверно. Во дворе воздух был свежий, и только. Небо над головой выглядело светлее, чем из окошек нумера, а птицы щебетали живее, чем в кустах на улице Морг.
  Парень с удовольствием прошёлся по двору, разминая ноги. Заглянул на конюшню. Кони были на месте, сёдла и сбруя тоже. С сеновала полетела труха, высунулась взъерошенная голова татарчонка. Мелкий проворно зашебуршился, слез по лесенке, заговорил человеческим голосом:
  - Э, стоять-бояц!
  У него явно было какое-то дело. Жёлудь улыбнулся, а мальчик сосредоточенно порылся в кармане, протянул скомканную бумажку.
  - На вон тебе.
  Записка предназначалась Жёлудю. Сверху шла похожая на грузинскую вязь тенгвара, в которую молодой лучник с трудом вник, шевеля губами от умственного напряжения:
  - Quel amrun! (Доброе утро!)
  Насущную часть послания прозирающий прошлое и грядущее завотделением Эльдар, свет узревший, с эльфийской чуткостью и заботой написал на русском, а то вдруг респондент плохо учился в школе и не разбирает письменный синдарин.
  "Судьбой было предопределено, что наша встреча окажется мимолётной, подобно метеору, прочертившему небо под звёздным сводом и там канувшим. Вам выпал тяжёлый день, связанный с путешествием верхом, и я счёл нужным не мешать, чтобы вы могли восстановить силы, поскольку и в дальнейшие дни у вас будет редко выпадать свободная минутка. Что же касается тебя, юный князь, то ты, находясь под пристальным вниманием собственной совести, непременно станешь демонстрировать все свои добродетели и скрывать возможные недостатки. Посему, в соответствии с законами гостеприимства, оставь подобающую плату за постой: 60 коп. с рыла, итого 3 руб. в сутки, за 3 суток 3х3=33 рубля. Очень надеюсь на это. Ты меня никогда не увидишь, я тебя никогда не забуду".
  - Aa' lasser en lle coia orn n' omenta gurtha. (Пусть листья твоего дерева жизни никогда не пожелтеют.) Quel fara! (Хорошей охоты!) - прочитал вслух Жёлудь и на глаза навернулись слёзы.
  Рука сама собой потянулась к кошелю. Молодой лучник отсчитал назначенную плату посланнику хозяина хостела. Татарчонок подставил чумазую ладошку и следил за золотыми десятками и серебряными рублями глазами сметливого грызуна.
  - Держи, - закончил Жёлудь.
  Ни слова больше не говоря, татарчонок сунул монеты за щеку и убежал, сверкая пятками, только прах взвился.
  - Вот сорванец, - умилился парень, сам не зная чему.
  Кинув на кишку, что закупили с вечера, ватага взнуздала коней, а Лузга - верного мула. Сириус вышел на двор в короткой шубе из собачьих хвостов, от которой несло как из зверопитомника.
  - Не жарко закутался? - испросил мародёра Щавель.
  - Ошпаренных на свете гораздо меньше, чем обмороженных, - беглый узник Джезказгана не чурался народной мудрости. - Ты сам тоже в шубе, только без рукавов.
  - На суд надевал, - огладил росомашью жилетку старый лучник. - Для спокойствия. В толстой одежде перед судьёй не так страшно.
  - Ага, для спокойствия... А что ты там всё время поправлял за спиной? - оскалился Лузга.
  - Рубаху поправлял, - смиренно ответил Щавель.
  - Нормальный ход, - Сириуса колотил озноб, и он не скрывал этого, только крепче кутался в свой жоперденчик. - Ночью в степи холодно. Без блатного фофана я там дуба дам.
  Выехали со двора, вывернули на дорогу вдоль бульвара. С листьев падали тяжёлые капли. Чёрный повесил карабин стволом вниз, чтобы не затекала вода, ссутулился и мерно покачивался в седле в такт поступи коня.
  Когда выехали на Великий тракт, в лицо ударило солнце. Дорога шла чуть вверх и виднелась до самого горизонта, а над нею висел ослепительный юный шар расплавленного золота, изливал благожелательное тепло, которое изгнало сырость и наполнило члены силой. Жёлудь подумал, что в поклонении Отцу Небесному что-то есть, неспроста оно пользуется такой популярностью в народе. Коняшки зашагали веселей, даже мул стал прядать ушами, и сами собой перешли на рысь. Они шли на восток, ослеплённые благодатным светом, и не заметили, как последние строения Мардатова остались за спиной.
  - Где будет труп, там соберутся и орлы, - Альберт Калужский указал на рощу слева от дороги.
  Орлы Тринадцатого региона выглядели как ощипанные серые вороны, каких полно на помойке в любом городе, но здесь они производили настолько зловещее впечатление, что ватага направила коней посмотреть, по какому поводу у грязнокрылых птах разгорелся банкет.
  Индийцы были расстреляны из засады. Когда подельники пришли отвязать Рамапитека, по ним открыли огонь и положили всех. Банда разбойников-душителей была ликвидирована полностью.
  Всадники спешились и бродили, осматривая место казни. Прикрученный к тополю Рамапитек обвис на верёвках. С волос на плечи, ощутив непривычную рассветную холодину, в поисках тёплой жизни толпами эмигрировали вши. У ног казнённого валялся тхаг с распоротой ножом Щавеля мордой. Более шустрый подельник, первым выпрыгнувший из окна, раскинулся поодаль в непристойной позе пьяной морской звезды. Вероятно, услышал команду или почуял неладное и успел рвануть наутёк, правда, не убежал. Под кустом рядом с примятой лёжкой Жёлудь нашёл в траве пару гильз 7,62х39, потерянные стрелком.
  - Чувствуется специфика исполнительной практики в разбойничьем краю, чувствуется, - оценил Щавель.
  Приговор привели в исполнение, не отъезжая далеко от Мардатова. Привязать к дереву привязали. Оставить на растерзание диким зверям, как было объявлено во всеуслышание в зале суда, оставили. Формально серые вороны не были домашними, а, значит, юридическая часть была соблюдена. Никто не говорил, что дикими зверями считаются выходцы из Индии, и на них объявят охоту.
  - Всех добрали, всех зачистили, - Лузга взглядом эксперта с мировым именем осмотрел дырки с обгорелыми краями во лбу каждого тхага и подивился: - Где ж мусора прятались?
  - Лежали под камуфляжом из крашеного мочала, - Щавель поднял лоскут зелёного лыка.- А молодцы тут. Они в Мардатове не дураки, кем бы ни старались казаться. Поймали "Чёрную кошку" ночью в тёмной комнате, подманив на Фокса. Знали, что члены этнической ОПГ на чужбине своих не бросают.
  - Как эльфы, - задумчиво сказал Жёлудь.
  - Что эльфы? Эльфы каждый себе наособицу, - ответил старый лучник. - Кроме посёлка Садоводство, конечно. Там у них родина. Там эльфов объединяет взаимная ненависть и интриги.
  И тогда Жёлудь из чувства противоречия выложил историю с запиской из конюшни.
  Лузга загоготал. Сириус цокнул языком. Альберт Калужский вздохнул. Щавель поднял брови.
  - Хитёр, бобёр! - молвил он, отдавая дань искреннего ловкости управителя "Хосписа". - Я в нумере десятку на стол положил, рупь ему за беспокойство накинул, а он это предвидел, и с тебя до кучи собрал. Сразу видно, преждерожденный! Мало того, что прохвост, так ещё и самый добронравнейший из эльфов.
  - Выбрались живыми, и зашибись, - Чёрный отхаркался и сплюнул на дорогу.
  Город никому не понравился. В нём примаривали людей.
  
  
  Глава Семнадцатая,
  в которой президент Северной Центральной Азии говорит с начальником разведки о духовности.
  
  Апартаменты дворца выходили окнами на восток, к солнцу, и оно красило нежным светом стены, мебеля и начальника разведки, только сам президент, укрывшийся за шторой, оставался в тени, отчего казался небезосновательно мрачным.
  - Что по ситуации в целом полагаете, Геннадий Максимович?
  Генерал-полковник Худяков считался выходцем из глубинной разведки Пограничных войск. Молодость прошла в рейдах по территории Среднерусской возвышенности, пока тяжёлое ранение не увело на штабную работу. Там боевой офицер быстро выдвинулся, благодаря аналитическим способностям, помноженным на знание психологии противника. Из штаба Западного округа Геннадия Максимовича перевели в столицу, где был замечен подающим большие надежды кандидатом в президенты, обозначившим в предвыборной программе курс мира любой ценой. Немолодой, повидавший всякое заместитель начальника Генерального штаба Худяков за тридцать лет устал от войны. При полном совпадении во взглядах с новым президентом новый начальник разведки повёл дипломатическую работу в новом политическом фарватере. И воцарился пусть хрупкий, но мир. Стала возможной прокладка транспортной магистрали, которая со временем должна была сплотить клочки разобщённых земель в единое, как триста лет назад, государство.
  Так задумывал кандидат Бакиров. Так он обещал народу. Народ Северной Центральной Азии поверил и проголосовал за него. Колоссальные средства казны были потрачены на подготовку и техническое обеспечение стройки века. Железный мост потянулся на Запад, съедая бюджет, но что-то пошло не так.
  С дикарями оказалось ни в чём нельзя быть уверенным. Для прояснения вопроса был вызван специалист по народам, живущим древними обычаями, освящёнными памятью предков.
  - У князя Лучезавра как заведено, - основательный заход начальника разведки должен был послужить смягчающим комментарием к утренней сводке, которую президент проглотил вместо завтрака, и теперь она стояла у него поперёк горла. - Выдающиеся люди, которым возле престола не осталось места, выдвигаются сюда, чтобы не попасть под нож на горячо любимой Родине.
  Президент откашлялся.
  - Давайте без лирики, Геннадий Максимович, - он поворошил распечатку, лежащую на столе. - Заход вот тут сделан жёсткий, так что обойдёмся без прелюдий.
  Седая голова начальника разведки миролюбиво качнулась. Там, где не удалась попытка смягчить ситуацию, следовало избрать другую тактику, оставаясь в рамках стратегии.
  - У нас есть факты, - он перешёл к содержательному изложению обстоятельств. - Князь отзывает своего представителя в Северо-Западном регионе и направляет к нам. Следует отметить, что Щавель Тихвинский - особа, приближенная к князю. Он старый соратник с тех времён, когда Лучезавр не захватил Новгород, как и представитель князя Гомбожаб у нас на пустошах. Представьте пример из древней истории: Фидель Кастро и те, кто высаживался с ним на Кубу с яхты "Гранма".
  Президент успокоился и слушал, генерал-полковник Худяков продолжил:
  - Из старых приближённых уцелели только они двое, благодаря отсутствию амбиций и глубокой преданности. После захвата власти князь репрессировал многих прежних сторонников, а этих выслал править землями подальше от Новгорода. И теперь он призывает Щавеля и направляет его к Гомбожабу. Зачем нужна встреча старых друзей? Щавель Тихвинский зарекомендовал себя как стабилизатор политической обстановки. Он известен усмирением народных волнений при начале правления князя Лучезавра. Затем князь прекратил тотальную резню и принялся высылать смутьянов на восточную периферию, к нам под бок, поставив над ними командовать откровенную нелюдь и отморозка, будем говорить прямо, Гомбожаба. Будет ли Щавель успокаивать дикарей на пустошах? Не думаю. Не для этого его откомандировали. Щавель умеет дестабилизировать, чтобы потом стабилизировать в свою пользу. У него к этому талант. Разведданные сообщают, что по ходу следования отряда Щавеля Тихвинского наблюдались боестолкновения с местным населением. В Москве он стравил противоборствующие силовые группировки хозяйствующих субъектов, которые до его прибытия мирно сосуществовали. Во Владимире за ночь накрыл всю нашу агентурную сеть "Политех", лучшую в городе. Сразу по прибытии арестовал мэра, на следующую ночь вскрыл глубоко законспирированную организацию и заключил в крепость Владимирский Централ. Уничтожил поселение московских беженцев. В Муроме лично взорвал жилой дом. Затем под его командованием гвардейский отряд разогнал мирную демонстрацию, открыв огонь из пушек по толпе. После этого вооружённое формирование покинуло столицу и провело захватнический рейд в деревнях на юго-востоке.
  - Как он мог? Великая Русь - суверенное государство, - сказал президент.
  - Видимо, имеется договорённость между правительствами обеих стран. К тому же, формально, Великая Русь находится во владении новгородского князя, она платит ему дань. Фактически, она независима, но в военном отношении слаба и предпочитает избегать невосполнимых потерь. Имеют место согласованные действия великорусской политической элиты и княжеского посланника. Именно в это время происходит убийство генерал-губернатора Великой Руси и начинаются конфликты местного населения со строителями транспортной магистрали. По неподтверждённым данным, поскольку радиосвязь с Москвой прекратилась, отряд Щавеля вначале уничтожил посёлок железнодорожных рабочих, а потом организовал городские бои.
  - Они хотят закрыть мой проект, - президент хрустнул пальцами. - Они хотят лишить себя будущего. Безумцы. И что теперь?
  - Согласно подтверждённым данным, - повторил сводку генерал-полковник Худяков, - гвардейский отряд, усиленный ротой муромской охраны, приобрёл функции работоргового конвоя и возвращается в Новгород, а Щавель с малочисленной группой сопровождения движется сюда.
  - Один... Что он может один? Это и есть высылка подозрительного элемента в восточные земли?
  - Это не совсем так, товарищ президент, - заметил начальник разведки.
  - Я слушаю ваше мнение, - сказал хан Беркем. - Какова его задача?
  - У себя в стране Щавель стабилизатор, а у нас он будет нагнетателем общественного напряжения. Его сопровождает малочисленная, но специфическая группа. В её составе находится начальник новгородской службы артвооружения Басаргин Сергей по кличке Лузга, который отбывал срок за особо тяжкие преступления у нас в Белорецке, садист, педофил, серийный убийца, мужеложец и каннибал. Есть также известный на Святой Руси врач-аллопат Альберт Калужский. При Щавеле находится его сын Жёлудь, телохранитель. В этом составе они покинули Муром. В Мордовии к ним примкнул неизвестный, называющий себя Чёрным, возможно, проводник.
  - То есть это группа военных советников? Ожидаете, что при их квалифицированной поддержке Гомбожаб возобновит экстремистские действия?
  Генерал-полковник ощутил пустоту на месте удалённых рёбер, размолотых стрелой с широким охотничьим наконечником, скособочился в кресле.
  - Это было бы не так плохо - сосланные пособники князя, которых здесь либо убьют, либо война смоет им все грехи.
  - Есть что-то хуже? - заинтересовался хан.
  - Так точно, - отчеканил и выпрямился начальник разведки. - Экспорт духовности.
  Лицо президента окаменело.
  - Что ж, тем они сильны, - выдохнул он. - Чем меньше толка, тем больше духовности.
  - Опасно недооценивать этот фактор, - деликатно заметил генерал-полковник. - Святая Русь является общепризнанным экспортёром духовности, результат воздействия которой на технически развитые страны если не сокрушительный, то в любом случае долгоиграющий.
  - Эту проблему решат погранвойска. Решат ведь? При поддержке авиации? - хищно улыбнулся хан Беркем. - Начнут гонять шайку Гомбожаба, пока не приведут его в чувство. По ходу миротворческой акции прихлопнут и носителей духовности.
  Генерал-полковник отвёл глаза, чтобы собеседник не увидел в них чего-нибудь не того и сгоряча не принял опрометчивое решение. Президент был значительно моложе и не имел опыта участия в боевых действиях, когда патроны кончились, а стрелы всё летят и по полю скачет неуязвимый берсерк, отгрызающий кус от печени врага, зажатый в одной руке, и от сердца в другой. И печень, и сердце принадлежат твоему однокашнику по военному училищу.
  Ответ Худякова был по-военному чёток:
  - Исходя из численности и состава отряда - командир, телохранитель, слишком молодой, чтобы не обладать какой-то секретной специализацией, врач, проводник по пустошам, проводник по Белорецку, - можно с большей вероятностью предположить о намерении группы просочиться в столицу.
  - Ваши предложения?
  - Ввиду его крайней опасности предлагаю живым Щавеля не брать. Целесообразно отдать приказ по дежурным подразделениям погранслужбы, железнодорожных войск и милиции в случае обнаружения группу или отдельных её участников уничтожать на месте. Портретные описания членов группы подготовлены, имеются фотографии Басаргина из личного дела и зарисовки Щавеля, Жёлудя и врача Альберта. Распространим ориентировки также на вокзалах, пристанях и других местах ожидания.
  - Приступайте. Ситуация на строительстве магистрали без того угрожающая.
  Президент немного успокоился. Начальника разведки тоже слегка попустило, а зря, потому что хан Беркем подчинённым расслабиться не давал.
  - Геннадий Максимович, я заметил, что когда вы говорите о нём, ваши слова звучат с особым значением. Знали Щавеля лично?
  Спайки на правом боку старого погранца резануло фантомной болью. Привычная деловая сухость вернулась на его лицо.
  - В две тысячи триста двенадцатом году под Рязанью он меня чуть не съел.
  
  
  Глава Восемнадцатая,
  в которой Дикие Пустоши предстают перед странниками во всей красе.
  
  Лес кончился на границе Мордовии. Дорога поднялась на иссохшую возвышенность, ровную как стол. По ней пролегал Великий тракт, а навстречу тянулся караван до горизонта.
  - Вот она какая, Западная Пустошь, - выдохнул Щавель.
  - А ещё какая есть? - спросил Жёлудь.
  - Восточная, за речкой. На территории Железной Орды.
  Ватага отъехала, уступая колоссальной веренице телег и возов. Их влекли разномастные и разнопородные лошадки, управляемые мужиками, как беспородными, так и колоритными. Впереди и по бокам верхами двигались чернявые автоматчики в серой форме с разгрузками. На камуфляж похоже мало, но Щавель не мог поручится, что они не состоят на действительной военной службе. Надменные, но пристойно сдержанные, исполненные осознания своей силы басурмане изрядно напоминали княжеских дружинников с поправкой на азиатскую стать.
  - Вот и явил себя Великий тракт, - с благоговением изрёк Альберт Калужский.
  - Погоди, налюбуешься, - утешил Чёрный. - Пыльные бури, джигурда, паукизмеи и прочая дрянь.
  Ватага стояла и смотрела, а подводы всё не кончались и не кончались.
  - Это к нам? - голос Жёлудя прозвучал беспомощно по-детски. - На Русь Святую? Они ж там всё заполонят.
  - Наших тоже хватает, - заметил Щавель, стараясь не сбиться со счёта. - Чем больше караван, тем сильнее купцы боятся налёта, вот и сбиваются в кучу, нанимая мощную охрану. Но это не армия, а временная мера предосторожности до момента встречи с цивилизацией. Они приедут в наши земли и там расточатся как плевок в проруби.
  - Вдобавок, сильную охрану нанимать скопом выходит дешевле, - добавил Сириус. - Барыга своей выгоды не упустит.
  Жёлудь глядел на верховых басурман и не верил, что они частная охрана, а не государственная армия.
  - Кого же они могут бояться?
  - Наших, - обронил старый лучник так, что расхотелось уточнять. - От Орды до Великой Руси здесь пролегает самый опасный участок маршрута.
  - Через степи?
  - Там не степи, там пустоши.
  
  ***
  С Тракта на Казань Щавель отвернул к югу, чтобы встречать поменьше вежливых вооружённых басурман. По округе пошла степь, степь и степь. Если бы не отдельные повозки с окрестных хуторов, можно было предположить, что людей сдуло с планеты и они улетели в космос. Третий день перед глазами стояла бесконечная желтеющая равнина, сбоку огороженная у горизонта шеренгой холмов. Косовато поднимаясь к переду, они сливались в мутной дали, обещая превратиться в возвышенность и как бы намекая чуткому путнику, что он в эту самую возвышенность потихоньку въезжает, прозёвывая её неощутимый наклон. Отдельные деревца или купы их, спускающиеся к балке, не сильно радовали, скорее, подчёркивали всеобщую обречённость проклятого края.
  У Жёлудя заболела голова.
  - Батя, поле кончится когда-нибудь?
  - Нет, - сказал Щавель.
  И добавил чуть погодя:
  - Привыкай, до Орды путь неблизкий.
  Жёлудь приноровился смотреть под ноги коня, чтобы взглядом цепляться за различимые детали и не сойти с ума. Вдоль Тракта то и дело попадались обложенные камнями холмики, пирамидки из камешков, воткнутые в бугорок палки с ленточками, отмечающие место последней ошибки потерпевших.
  "Нормальному человеку в Проклятую Русь хода нет, - мрачно гонял молодой лучник слова шамана Мотвила. - Раз зашёл, не обессудь". А когда доходил до заключения: "Никто не уйдёт прежним", смурнел ещё больше. Придавила парня степная тоска. На нормальной природе неужели ощутишь такую сонную муть? На болоте разве что, где марь, но там делать нечего. А здесь и природы никакой, одна жухлая трава, да ястребы в небе - только басурманам и бедовать.
  - Не вешай нос, - сказал Сириус, видя, что Жёлудь скис. - Здесь трава растёт, и кони сыты. Воды - хоть лопни. А вот дальше будет голяк, как в сиротском саду. Я когда с Джезказгана бежал, всю эту хурму на своих двоих протопал. Ощущения, скажу, ниже плинтуса.
  - Пустыня?
  Выросший в Ингерманландии парень не мог представить местность, где нет воды, хотя на уроках географии о чём-то таком говорили.
  - Там пустыня, а тут будут пустоши, - Сириуса передёрнуло, он сплюнул от переживаний. - Они похуже пустыни будут - всюду жизнь, плюс свои чудеса. Ни умереть, ни встать, - загадочно добавил Чёрный. - Вот в Казахстане - пустыня, там жить можно. Там вообще лафа по сравнению с тем пустырём, куда мы прёмся.
  "Интриган - хуже пидораса", - подумал ехавший рядом Лузга, а лесной парень от прогнозов беглого каторжника закручинился ещё пуще.
  Пивная точка при деревне Татарские Тюки заманила ватагу на обед. Продувной корчмарь с плоским толстощёким лицом, глазами-щёлочками, чёрными волосами и жидкой бородой заставил Щавеля призадуматься. После трапезы он подошёл к стойке, спросил счёт и, вытрясая монеты из кошеля, как бы невзначай поинтересовался:
  - Откуда родом будешь, с Буреи?
  - С Зеи, из-под Благовещенска, - быстро ответил корчмарь. - А почему спрашиваешь?
  - Если ты в самом деле из тех краёв, должен знать, кто такой Гомбожаб.
  - Гомбожаба кто не знает, - засмеялся корчмарь. - Бабы им детишек пугают, чтоб слушались, а они начинают ссаться по ночам.
  - Бывает здесь, - у Щавеля хватило деликатности приостановиться и скорректировать запрос, - курбаши Гомбожаб?
  - Редко, - из щёлок словно высунулись невидимые бритвы, пытливо препарирующие гостя. - Когти Смерти, те наезжают. Держат порядок. А Самому-то чем в наших Тюках руководить?
  - Тоже верно, - признал старый лучник и немедленно обронил: - Где теперь обитает курбаши?
  - Кочует, - корчмарь машинально повозил по стойке грязной тряпкой. - Нумер на ночь брать будете?
  В крайнем дворе на выезде из Татарских Тюков Щавель, не торгуясь, закупил овса столько, сколько влезло в чересседельные мешки, да по случаю приглядел хороший бурдюк для воды, полихлорвиниловый, китайский, с закручивающейся крышкой, и взял за малую цену.
  Чтоб не видел проклятый корчмарь, отъехали от околицы на пару вёрст и повернули на Тракт вроде как в обратную сторону, к юго-западу, на Мордовские Тюки, но на полпути до мордвы Щавель отыскал удобный спуск в овраг, приказал спешиться и свести коней.
  - Что за шухер? - спросил Чёрный.
  - Мы в Диком Поле, - старый лучник смотрел вокруг цепким взором и прислушивался. - Тут придётся бегать и прятаться, пока не соединимся с командиром Гомбожабом.
  - От кого?
  - Главным образом, от подчинённых командира Гомбожаба.
  - Это как бы ты ныкался на Святой Руси от дружины светлейшего князя, - объяснил своему корефану Лузга.
  Щавель развернул карту и долго рассматривал её, примеряясь и прикидывая. Жёлудь постоял рядом и потом тихо спросил:
  - Всё так серьёзно?
  - Этот кабатчик - земляк Гомбожаба, - только Жёлудь мог различить в его голосе обеспокоенность и тревогу. - Он вышедший на пенсию, но всё равно из Когтей Смерти, а они нам сейчас самый первейший враг.
  - Но ведь мы сами идём к Гомбожабу? - не понял парень.
  - Так нам кажется, а им совсем по-другому. Это один в поле не воин, а путник, нас же - пятеро с огнестрелом, то есть за путников явно не проканаем. Вот когда Гомбожаб нас признает и представит Когтям Смерти, тогда с нами будет другой разговор. А сейчас мы им не друг, которого надо держаться, и не враг, которого надо бояться. Мы - харч, который должно немедленно добыть и которым нужно питаться. Они нам пока что хуже татаровей. Представь, как мы возле Тихвина встречаем ватагу вооружённых басурман, и что дальше с ними будет?
  Молодой лучник представил, вспомнил Спарту и своё преображение в зиндане. Он подумал, что никогда не станет прежним, и попробовал вообразить, каким вернётся в родной Тихвин, но не хватило фантазии.
  - В Диком Поле каждый встречный поперечному корм, - сказал он.
  
  ***
  С оврага через пустошь ватага скрытно пробралась до деревни Старые Какерли, чтобы оттуда на рысях выйти в Новые Какерли и оттуда возобновить скрытный поиск командира Гомбожаба, но не тут-то вышло.
  На берегу реки Большая Карла там, где Центральная улица переходит в Колхозную улицу и растёт раскидистая липа у деревянного моста, случился невообразимый кавардак.
  Бородатые негодяи в широкополых шляпах хлестали бичами из кожи слонопотама пожилого негра. Чуть поодаль опасливо сбилась в стадо небольшая колонна невольников, привязанных за шею к жерди по пяти голов. Связок было три, а невольники самые разношёрстные, начиная с москвичей до мутантов в полоску, в отличие от мордвы, совсем замордованных жизнью. Небогатые работорговцы собирали с бору по сосенке. Щавель хотел проехать мимо, но сегодня вопрос участия за него решали другие.
  - Братец!
  Сириус подпрыгнул, словно розгой ужаленный. Только ехал как все, а тут уже стоит на стременах, направив радиоактивную отвёртку ан цель, прямо сразу, без уловимого глазом перехода. Когда возникала потребность, узник Джезказгана шевелился стремительно.
  Кричала тощая женщина с пышным стогом чёрных вьющихся волос, привязанная вместе с рабами. Махала тонкой как паучья лапка рукой. Казалось, лицо её состоит из кругов под глазами и крупных зубов, выпирающих из оскаленной пасти. Но виделось так из-за её неистовой худобы. Женщина не скалилась, а улыбалась и была в восторге.
  - Бэлла... - упавшим голосом пробормотал Сириус и плюхнулся в седло.
  Негодяи перестали пороть негра и уставились на проезжих с мрачным любопытством, густо замешанном на беспокойстве, однако без страха. Бояться проходимцы Пустошей давно разучились.
  Сириус подвёл коня стремя в стремя к Щавелю.
  - Сеструха моя, - не шевеля губами, вымолвил он.
  - Поздравляю, - старый лучник остался безучастен. - Давай только с ней без разговоров за жизнь. Обнимитесь, да поехали дальше.
  - Бэлла поедет с нами.
  - А её ты спросил? - уточнил Щавель. - Не все женщины нуждаются в освобождении. Тяжела доля рабья, но того горше бабья.
  - Бэллу я хочу забрать с собой, - упрямо повторил Сириус.
  - Это будет не легче, чем забрать партию горбыля у лютого куркуля, - командир верно оценивал шансы. - Будешь мне должен.
  - Всем, кроме жопы, - привычно согласился Чёрный.
  Щавель кивком закрепил сделку.
  Сириус дёрнул трензель, развернул коня. Лузга сунул руку в котомку.
  Заметив, как брат согласует взглядом с подельниками решение вожака, женщина пронзительно расхохоталась. Рейдерам Пустошей мимолётное совещание мутной банды понравилось значительно меньше, а смех пленницы послужил триггером, подобным тремору угодившего под банхаммер блоггера, но останавливать раскручивающийся маховик смерти было даже бесперспективнее, чем диггеру лечить триппер.
  Чтобы содрать висящий на верёвочке за спиной огрызок ружья с прикладом, перемотанным синей изолентой, требовалось время. Чтобы достать из кобуры револьвер, тоже.
  - Спать! - послал Сириус мускулистого бойца в безрукавке, изловчившегося выхватить пистолет быстрее всех.
  Пуля "жиган" с круглым оголовьем как у жакана и криво отлитым цилиндрическим хвостовиком, вся покрытая раковинами, словно перед вылетом побрилась шилом, вмяла лицо бородача с револьвером. Картечью из второго ствола Лузга порешил другого негодяя, так и не бросившего бич.
  Щавель выстрелил из АПС в грудь человеку с ружьём и добавил для верности в голову.
  "Столько просидеть в Муроме и не купить патронов!" - снова укорил себя старый лучник, предчувствуя день, когда придётся перейти на стрелы.
  Жёлудь спрыгнул с коня, выхватил "арзамасскую зубочистку", ринулся освобождать. Рабы шарахнулись от парня с огромным ножом, но сбиться в гурт не позволяла палка. Жёлудь перерезал путы у жердины, содрал верёвку с шеи Бэллы и сказал, подделываясь под выговор великомуромских повес:
  - Вы свободны, сударыня!
  - Глупый мальчик.
  Бэлла чмокнула в щёку и поплелась к Сириусу, который неловко спешивался, словно лёгкое колдунство отняло у него много сил. В скованных движениях Чёрного просматривалось нежелание общаться с сестрой. Однако он нашёл в себе мужество и шагнул навстречу.
  - Всё скачешь, Белка?
  - Ненавижу тебя, Чака! - приветствовала его сестра.
  - Ненавижу тебя, Фасимба! - на полном автопилоте отпустил Сириус, старея на глазах.
  Вопреки ожиданиям ватаги, обниматься не стали, а подняли согнутые руки до плеча и коснулись ладонями.
  - Харэ! - гавкнул Лузга, переломив обрез и меняя патроны. - В дёсны ещё облобызайтесь. По коням и сматываемся!
  С конями возникла проблема. Заводных коней в отряде не было. Однако Сириус решил, что вдвоём они будут весить как один ратник, сел в седло, затянул на круп сестру, и коняшка действительно справилась.
  - С рабами что будешь делать? - спросил Альберт Калужский, который не мог спокойно смотреть, как пропадает товар, ради штуки которого он подрядился отправиться в дальнее рискованное путешествие. Здесь рабы были дармовые, но доставить их в Новгород стоило немалых сил и средств.
  - С собой не возьмём, зачем нам обуза? - бесстрастно рассудил Щавель. - Но и отпускать их нельзя - дай рабу волю, заведёт в неволю.
  - Убьёшь? - обалдел целитель.
  - Жёлудь сделает.
  От такой расточительности доктор чуть не кинулся спасать угнетённых.
  Жёлудь, не убирая "арзамасской зубочистки", обернулся к отцу в ожидании приказа.
  - Да вы совсем охерели, пацаны! - прохрипел старый негр, кое-как поднявшись на ноги. Он стоял, держась за дерево, чувствуя себя после порки не совсем в гармонии с природой. - Это мой груз. Вы убили моих работников.
  У Щавеля камень с души упал. Когда у невольников нашёлся хозяин, ничто не угрожало целостности Закона.
  - Твой груз? - уничижительным тоном переспросил он. - Чего же твои работники тебя били?
  - Значит, было за что, - сурово обронил негр и так насупился, что сразу стало ясно, кто у рабов хозяин.
  - Поехали, - сказал Щавель.
  Молодой лучник запрыгнул в седло, ватага тронулась и порысила через мост прочь от Старых Какерлей - к Новым Какерлям и навстречу Гомбожабу.
  - У тебя кровь на щеке, - заметил Альберт Калужский, когда Жёлудь поравнялся с ним.
  
  ***
  - Эта сука не только ведьма, но ещё и вампир?!
Оценка: 7.93*23  Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Т.Мирная "Снегирь и Волк" (Любовное фэнтези) | | В.Рута "Идеальный ген - 3" (Эротическая фантастика) | | Ф.Достоевский "Отморозок Чан" (Постапокалипсис) | | М.Анастасия "Обретенное счастье" (Фэнтези) | | Л.Летняя "Магический спецкурс" (Попаданцы в другие миры) | | Я.Логвин "Сокол и Чиж" (Современный любовный роман) | | С.Фенрир "Беспределье-lll. Брахман" (ЛитРПГ) | | О.Гринберга "На Пределе" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Сугралинов "Level Up 2. Герой" (ЛитРПГ) | | В.Рута "Идеальный ген - 2 " (Эротическая фантастика) | |
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Арьяр "Академия Тьмы и Теней.Советница Его Темнейшества" С.Бакшеев "На линии огня" Г.Гончарова "Тайяна.Влюбиться в небо" Р.Шторм "Академия магических близнецов" В.Кучеренко "Синергия" Н.Нэльте "Слепая совесть" Т.Сотер "Факультет боевой магии.Сложные отношения"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"