Бриссен Гильберт: другие произведения.

Codex Azureus

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Реклама:
Новинки на КНИГОМАН!


Оценка: 9.17*8  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Давнишний финал былых трудов. Невычитанная, сырая, путаная, старая, заброшенная, двуотцовая, наивная история, у которой все должно было быть по-другому, но не случилось.

Книга Лазури

 []

Annotation

     Фанфик по мотивам аниме Rozen Maiden. Порождение коллективного хайвмайнда, этот фанфик был написан двумя людьми при активной помощи еще нескольких. Являясь одним из авторов, с согласия моего соавтора и друга я хочу опубликовать это вне той субкультуры, где мы обитаем. Роман с драмой, гримдарком и налетом болезненной мистики, он описывает проблемы обитателей имиджборд, неожиданно столкнувшихся с теми, членами культа кого они являлись.


Роман о Лазури и Потемневшем серебре.


Часть I

     Посвящение:
     Посвящается любимой арт-группе Peach-Pit, не менее любимым манге и аниме, а также всем, кто помогал советом и делом в написании; в особенности же тем, кого к моменту окончания уже не было рядом.

     Публикация на других ресурсах:
     Публиковать можно где угодно, нам фиолетово.

     Примечания автора:
     Начало работы определить трудно, кажется, конец 2010 года. Закончен роман был весной 2012, причем основная масса текста появилась на свет в первые несколько месяцев. Работы было вагон и телега, откуда-то возникли 407 (sic!) страниц истории, выдумывавшейся то методично и заранее, то едва ли не на ходу. Сейчас все пребывает в завершенном состоянии и вряд ли переменится, поскольку менять что-то в этой тьме страниц ни у кого нет ни времени, ни сил.

     Всегда восхищался ею, когда она сражалась. Возможно, потому, что сам любил пляску смертоносного металла. Но она была чиста, как альпийские снега и яростна, как сошедшее с небес торнадо. Никаких уловок, никакой магии, никаких компромиссов. Только бритвенная острота ножниц и скорость ураганов. Я любил ее за это — возможно, потому, что нужен был ей таким, каким есть — отказавшимся от людей, от покоя и от “нормальной” жизни ради ее победы. Она была клинком, я щитом, она бросалась на амбразуры, которые мне приходилось закрывать собственной грудью. Каждый раз, когда я вдыхал в нее очередную каплю собственной бесполезной жизни, я видел слезы на ее лице. Она понимала, что я делаю, но не понимала, зачем.
     Изнурительные тренировки разума, спарринги в собственном сне, горы книг с крохами истины внутри, закалка тела и короткие мгновения отдыха — остались позади.
     Я был готов ко всему, я знал, что пока я жив и даже когда мертв — никто не отнимет Её, давшую жизни смысл, мою куклу, мою Соусейсеки.
     Извечное любопытство заставляет человечество исследовать мир. Спускаться в пещеры и нырять на дно моря, покорять вершины и прорубаться сквозь влажный ад джунглей.
     Жизнь не дала мне таких возможностей, но было ли это поводом расстраиваться? Ведь каждый носит в себе неисчерпаемые грубины иллюзорных миров, каждая костяная коробочка с морщинистым мозгом скрывает вселенные, где есть место грёзам и кошмарам, надеждам и отчаянию, ненависти и любви. До тех пор, пока бьется сердце и дышит грудь, мы боги собственных миров, демиурги фантазий, креаторы сновидений.
     Я предал бетонный муравейник реальности ради свободы.
     Но это лишь изменило антураж. Свобода не дала цели. Да, каждую ночь я видел нечто недоступное остальным — и не было повода гордиться этим. Словно стал единственным зрителем хорошего фильма, который не с кем обсудить.
     Не знаю, что случилось бы дальше, если бы не удачное стечение обстоятельств.
     Время наяву было удобно убивать интернетом. Бескрайней помойкой, где мысли роились и пожирали друг друга среди гор битого стекла и алмазов. Ссылка-ссылка-ссылка-ссылка. На одном из анонимных форумов мне и встретилась она.
     Всего лишь картинка. Девочка в странной синей одежде, заглянувшая в меня разноцветными глазами. Тогда я ничего не знал о ней, но это было неважно. В ту же ночь я отправился на поиски.
     И никого не нашел. В мире, где все легко меняло форму в угоду моей воле, не смог создать еще один фантом. Это был вызов, который я не мог не принять.
     Было достаточно легко найти сведения о ней. И непросто понять, что с ними делать. Она где-то далеко, где холодно и очень одиноко… Не самая точная формулировка, не правда ли?
     Их “далеко” могло быть рядом со мной, “холод” мог восприниматься не буквально, а одиночество я полагал явлением повсеместным. Блуждать по заснеженным равнинам снов было бессмысленно — созданные воображением, они были пусты и скорее всего, таяли за
     спиной. К тому же, сны той вселенной считались отдельными замкнутыми пространствами, а причин оспаривать эту версию было.
     Меня мучала бессонница. Ранее служившее отдушиной пространство сна стало клеткой, где разум метался в поисках выхода. Я попался в ловушку всемогущества — способный распылять горы и ронять звезды, но беспомощный перед собственными ограничениями. Мне не нужен был фантом, я хотел найти настоящую Соу.
     Решение, как водится, пришло неожиданно. Не нужно было искать снаружи, нужно было призвать ее внутрь. Проиграв, она утратила тело и Розу-мистику, полное значение которой я не осознавал. Значит, нужно было сделать новые — и где же еще, как не в собственном сне?
     Среди гибнущих остатков прошлых декораций, в башне со стеклянной крышей, над которой вращалось звездное небо, я собирал все, что могло понадобится для предстоящей работы. Нужно было ни много, ни мало — повторить достижения свивавших ленту для Фенрира карликов и прочих сказочных мастеров, которые использовали самые безумные материалы для своих колдовских изделий. О том, как подобраться к созданию Розы-мистики, и думать не хотелось. Плохо живется честному человеку. Другой, быть может, пожелал бы — и получил искомое без трудов, а меня цепко держал на привязи закон равновесия.
     Несколько ночей прошли в напрасных попытках овладеть секретами фарфора. Мало того, что понятие о нем у меня было расплывчатое и исключительно профаническое, но ведь ему еще следовало придать форму! Горы черепков росли, а цель по-прежнему была далека. Тогда и появилась несколько необычная, но удачная идея. Тело Соусейсеки можно было изготовить…из себя.
     Вдох — выдох — вдох — выдох… руки слабеют, наливаются теплом, тяжестью, вдох — выдох, кончики пальцев, словно кошачьи коготки, месят еще невидимую материю, вдох — и тепло ладоней выплескивается наружу, в шарик, — выдох, мягкая нежность наливается весом, — вдох, закрыться, покласть перед собой, выдох…облегчения.
     Передо мной лежало нечто, напоминавшее одновременно туман и тесто, воск и гель, теплое, податливое, почти живое. Оно трепетало от прикосновений одной только мысли, изгибалось под давлением взгляда, наполняло собой формы, которые стоило только вообразить. Лучший материал для воплощения в жизнь идеи — пусть даже и во сне.
     Помните ли вы, как на самом деле выглядит опускающееся за горизонт солнце? Каковы на ощупь лепестки цветущих персиков? Как пахнут осенние леса или брызги моря? В рекомедациях по чудотворению было гораздо больше сложностей, чем казалось. Память оказалась однобокой, воображение — недостаточно тонким, разум — связанным паутиной слов.
     Приходилось подолгу мучаться, заставляя пробуждаться старые воспоминания — не выраженные словами, не загнанные ими в рамки имматериальных идеалов.
     Но всему можно научиться — со временем. Когда кончики пальцев стали чувствительней слуха слепого, когда руки перестали неметь от напряжения и дрожать в страхе перед ошибкой, когда разум перестал рефлекторно вздрагивать при виде розы, прорастающей в реторте из кучки пепла от заката, увлажняемой криками чаек — кое-что стало получаться.
     Явь и сон поменялись местами — где-то там было изо дня в день слабеющее без достаточного движения, голодное и замерзающее тело, о котором все же следовало заботиться, чтобы оно не мешало работать. Я знал, что рано или поздно придется вернуться к нему, чтобы воплотить вторую часть плана, но думать об этом не хотелось.
     Куда интересней было смешивать кровь с огнем на палитре розовых лепестков в поисках цвета для ЕЕ глаза, или сплавлять серебро с истинной ртутью для деталей механизма. Всякий раз, переворачивая песочные часы, я видел, как сосуд для души Соусейсеки становится все ближе к идеалу.
     Оставалось понять, как создать Розу-мистику — либо чем ее заменить.
     Кристалл ляпис-лазури медленно вращался между ладоней, переливаясь оттенками неба — от утренней нежности до сумрачной синей глубины. Основа Розы — мистики Соусейсеки, вне всякого сомнения, но скрытая в минеральных глубинах, ждущая освобождения, пути к которому я не знал.
     Это было похоже на сосуд глубиной в жизнь, наполнить который в одиночку было не под силу смертному, на закатную дорожку моря, по которой не пройти в солнце, на пустую книгу в руках крестьянина, не умеющего писать.
     Роза-мистика должна была родиться из добрых чувств и воспоминаний, тепла и счастья жизни — а что мог дать ей отторгнутый от мира я, кроме одиночества и разочарований?
     Так уходило время. Ляпис-лазурь ждала, а мне нечего было отдать. Те крохи хорошего, что были во мне, были бы каплей в пустыне. Казалось, что все пропало.
     — О, сэр, простите, что отвлекаю вас от тяжких мыслей…
     Я вздрогнул и обернулся. Кто мог говорить со мной тут, в цитадели моего запертого сна?
     Кролик во фраке снял цилиндр и картинно раскланялся.
     — Полагаю, мне стоит представиться, прежде чем ожидать от вас гостеприимства?
     — Не стоит. Мне всегда нравился ваш благородный вкус в вопросах моды, Лаплас.
     — Как мило с вашей стороны не упоминать моего происхождения, сэр. Разрешите составить вам компанию?
     — У меня нет причин возражать. Осталось только предложить вам чаю.
     — Ах, право, не стоит беспокоиться. Ведь вы так заняты…в последнее время.
     Я догадывался, зачем он пришел. Несложно было догадаться. Демоны всегда появляются вовремя.
     — В последнее время мне было так скучно. Игра закончилась, но совсем не так, как мне хотелось, да и участники получили неожиданную помощь. Кто бы мог подумать, что Розен передумает? Но он несправедлив, не правда ли?
     — Меня мало волнует прошлое. И судить мастера я не стану, ведь это бессмысленно.
     — Однако, пробовать вмешаться в ход событий это вам не мешает.
     — Я не хочу изменять статус-кво. Да и вы, Лаплас, мне не поможете. Розы проигравших уже у Киракишо, верно?
     — Не спешите с выводами, сэр. Верно, я отдал Розы-мистики седьмой сестре, но заполучить их так или иначе не входило в ваши планы. Но я бы мог помочь вам создать новую…на обычных условиях контракта.
     — Прощайте, Лаплас. Моя душа не продается.
     — Гордость, юноша, гордость. Смертный грех, между прочим. Вы так цените себя, что не смотрите по сторонам. Пусть сегодня вы не согласились, но рано или поздно передумаете. У вас же нет будущего. Если что, только позовите, я буду ждать.
     И улыбаясь так, как умеют улыбаться только демонические кролики, Лаплас исчез. Скатертью дорожка.
     Мысли текли неторопливо, словно зная, что впереди вечность. Тело Соусейсеки, неподвижно лежащее в чем-то мягком, парящий осколок ляпис-лазури, комната, ставшая моим настоящим домом. Неужели все было напрасно?
     Кролик указал путь дальше, но мог ли я принять его? Молчание.
     Словно искра маяка в тумане, почти незаметная, но спасительная «…не смотрите по сторонам». Что он имел в виду?
     Людей. Другие сны, другие вселенные, висящие на ветвях Мирового древа. Это было так очевидно, что только затуманенный разум мог не заметить. Я почувствовал себя индейцем, которому показали колесо.
     Стены раскрылись, подчиняясь своему создателю. Туманный горизонт приближался, сворачивался, яснел. Сон сжимался, открывая взгляду то, что было снаружи. Я видел нить, связывавшую его с Деревом, видел сферы снов неподалеку. Задача стала ясна.
     Старые навыки снова стали полезны — для задуманного нужно было кое-что создать.
     Сердце сна, кукольная мастерская скрылась в стеклянной сфере, которую я соединил с внешней границей сна. Вокруг вырос лес механизмов, причудливых и бессмысленных на первый взгляд. Задуманное казалось безумным, но мало ли безумств помогло мне до этого? Но на это так сложно было решиться…
     Ляпис-лазурь ждала. Ждала Соусейсеки. Где-то, невидимый, ждал кролик.
     Я вдохнул и сделал первый жест, стараясь быть как можно мягче, и сон отозвался долгой нотой флейты. Рука сама продолжала двигаться, к ней поднималась вторая…
     Разум выскользнул из тела и скрылся в шестеренках, уступая место сердцу.
     Было так необычно одновременно ощущать переливающуюся по телу мелодию, глядя на это со стороны. Чувства стали дирижером, тело — палочкой, сон — оркестром. Стены дрожали, резонируя звуком.
     Сферы снов рядом оставались темными и холодными. Но когда музыка готова была расколоть мой мирок в кульминации, одна из них засветилась. Нежным фиолетовым мерцанием, слабым, но долгожданным. Следом зажглись еще несколько, и еще…
     Время собирать камни.
     Разум вернулся в привычную форму легко, но усталость повисла на плечах свинцовыми веригами. Отдыхать было некогда, следовало собрать отклик мира на зов помощи. Я обнял ладонями ляпис-лазурь, словно оберегая от вторжения, и стал ждать.
     Жить было больше неинтересно. Уныние и размеренность повседневности гнали меня прочь, и даже сны не приносили облегчения — такие же серые и размытые. Я ненавидел мир, потому что ненавидел себя.
     В один из дней — кто знает, в какой именно — завал на работе был просто неимоверным. Документы падали со стола, а комп подвисал от вкладок. Дальше откладывать не было смысла. Под удивленными взглядами коллег я поднялся и ушел. Навсегда.
     Город вокруг засыпал пушистый снег. Жизнь проносилась мимо, но до меня ей дела не было. Ноги сами шли куда-то, но только когда они налились свинцом усталости, я попытался понять, куда зашел.
     Усыпанные снегом пути железной дороги. Ровно гудящие под напряжением провода. Трубы, извергающие оранжевый дым, на горизонте. Рано заходящее солнце окрасило пейзаж багрянцем, налило облака кровью.
     Рядом, за полуразвалившимся забором, смиренно догнивали ржавые цистерны какого-то забытого депо. Хорошее место, чтобы умереть. Дрожа от холода, я пошел туда, с единственной мыслью — поскорее бы все закончилось.
     Внутри было темно и пахло особой масляной сыростью. Тяжело опустившись на груду кирпича, я пытался вспомнить хоть что-нибудь хорошее в жизни. Озноб прекратился.
     — Почему ты здесь, человек? — услышал я сзади, — Ведь это дно мира, обитель смерти?
     — Кто здесь?
     Из тени вышла девочка, одетая в синее, со странно знакомыми разноцветными глазами, держащая в руках шляпу, необычно спокойная для такой ситуации. У меня не оставалось сил удивляться, холод проник слишком глубоко.
     — Здесь так холодно, так одиноко. Я проиграла и поэтому здесь, но ты — почему?
     — Наверное, я тоже…проиграл.
     Она подошла ближе, прикоснулась теплыми пальцами к застывшей маске моего лица. Никто никогда не трогал меня так. Слезинка скатилась из замерзающего глаза.
     — Хочешь, мы попробуем еще раз? Вместе?
     — Д… да, — ответила она, — Теперь навсегда вместе.
     Первым я услышал отклик той самой фиолетовой сферы. Нечто схожее с гортанным пением последних племен Севера, древнее и дикое, как корни вывернутого из земли дуба. Следом пришли ритмы барабанов и далекие голоса средневекового хора. Налетели медным ураганом трубы. Началось.
     Сны пели всеми голосами мира, делясь главным с единственным желавшим понять их слушателем. Краем глаза я видел поднимающийся с некоторых белый дым молитв — или стекающие по стенкам капли яда ненависти.
     Сознание не могло перебрать все, пришедшее извне. Когда я рассчитывал собрать сил для Розы-мистики, я забыл о том, в каком мире жил — ну или слишком глубоко это помнил.
     Мир, над которым реяли флаги лжи и эгоизма. Мир, где обман и предательство награждались теми же, кто превозносил на словах искренность и добродетель.
     Мир, где каждый хотел быть единственным услышанным и отмеченным. Где Вавилонское смешение языков поразило не буквы и звуки, а души.
     Я ожидал отклика тех, кому не безразлична Соусейсеки. Но на возможность быть выслушанными откликнулись все. Мне предстояло узнать, действительно ли голодавший мог умереть от обильной пищи.
     Думаю, увидь Она меня в тот момент, испугалась бы и ушла, не возвращаясь. Руки, сведенные напряжением и стиснутые в гримасу челюсти, слепые от крови глаза и блеск крупных капель пота. Но я делал свое дело, не отвлекаясь на пустяки. В ляпис-лазурь лилась нежность матери и вера последних святых, мужество воинов и смелые мечты трусов, восторг слушателей и ярость бойцов, концентрация хирургов и благодарность спасенных ими. Но ведь была и другая сторона медали. И спину жег росший на ней плащ из стонов умирающих и детских страхов, наркотических абстиненций и мук неразделенной любви, ненависти друг к другу, рожденной страхом и завистью, голода, одиночества и безысходности. Ткань чернее глубочайших бездн укутывала меня, ползла по рукам, подбираясь все ближе к кристаллу, и когда струйки мрака поползли по пальцам, я из последних сил сжал их в кулаки.
     Я знал, что за это пришлось заплатить болью, неведомой никому ранее, и если бы не машины, скрывавшие мой разум в своих стальных чревах, меня ждали бы безумие и гибель. Но глядя, как корчится в черной агонии бывшее моим совершеннейшим инструментом тело, я не мог не видеть и другого — света кристалла, парящего над ним, переставшего быть минералом призрачного царства сна.
     Я ждал, когда мраку наскучит мучить игрушку из выдуманной плоти, чтобы вернуться в нее, но он не отступал. Отзвучали последние аккорды величайшей из слышанных мной симфоний и миры снаружи стали погружаться во мрак. Сколько времени было у меня в запасе до того, как физическое воплощение начнет умирать? Я не знал.
     К счастью, надолго это не затянулось. Немного собравшись с мыслями после удара Песни, я понял, что просто-напросто валяю дурака. Сон снова был моим и ничьим больше, а трепещущая под темнотой масса — не более чем привычной, но вовсе не неотьемлемой его частью.
     Было достаточно просто создать себе временную форму. Куда сложней оказалось избавится от старой — и запечатав ее в свинцовый шар амнезии, я обещал разобраться попозже.
     Роза-мистика — или то, что мне хотелось бы так назвать — парила посреди мастерской, светясь от переполнявшей ее силы. Воздух почти неслышно звенел, когда я взял ее в руки, чтобы отдать владелице. Вблизи казалось, что это звезда, которую обещают достать с неба герои сказок.
     Соусейсеки показалась мне просто спящей, когда свет Розы-мистики коснулся ее лица. Кристалл вошел в нее без всякого сопротивления, и несколько мгновений платье на груди продолжало светиться изнутри. А затем сияние исчезло, и я услышал скрип. Механизм принял Розу.
     — Соусейсеки. — тихо, как спящую, позвал я, — Соусейсеки.
     Ресницы чуть вздрогнули, затрепетали, и мы впервые взглянули друг другу в глаза.
     — Отец? — прошептала она.
     От края до края, куда не упал бы взгляд, простирались поля синих роз. Нежное весеннее солнце то и дело скрывалось за стайками кудрявых облачков, а небо, казалось, можно достать рукой.
     Мы с Соусейсеки сидели за столом и пили чай. С тех пор, как она проснулась, прошел, наверное, месяц. Память возвращалась к ней не сразу, а первые три дня она вообще считала меня Отцом. Тяжело было видеть ее разочарование, но она оказалась сильной. Как я и ожидал.
     Вспомнив все, Соусейсеки отказывалась говорить со мной. Ей казалось, что сделанное мной отняло последнюю надежду увидеть Отца. Я не стал пытаться что-либо доказать ей тогда, но теперь стоило попробовать объясниться.
     — Соусейсеки.
     — Да, мастер?
     — У тебя было время подумать о случившемся. Что скажешь?
     — Мне не следует обвинять вас, мастер, но все же…я не могу вас простить.
     — За то, что вместо «темно, холодно и очень одиноко» ты сейчас здесь?
     — За то, что там у меня была надежда, а вы ее отняли.
     — Быть может, все же перейдем на «ты»?
     — Да, мастер.
     — И все же, поясни, на что ты надеялась?
     — Отец мог починить меня. Вернуть. Как Суигинто.
     — Но ты же проиграла и лишилась Розы — мистики?
     — Да, но…
     — Не стоит, я понимаю.
     Глаза Соусейсеки предательски заблестели, она вздрогнула, а затем выкрикнула сквозь слезы мне в лицо:
     — Тогда зачем?
     Я с трудом сдержался, чтобы не обнять ее, не успокоить.
     — Потому что у меня был план.
     — План? Запереть меня в собственном сне без всякой возможности уйти? Оставить меня здесь, чтобы я исчезла, когда ты умрешь? Это твой план?
     — Если ты не поможешь мне, то так все и закончится.
     Кажется, она начала успокаиваться. Все-таки фатализм никогда не был ей чужд.
     — Ты все еще хочешь увидеть Отца, после всего, что было?
     — Больше всего на свете.
     — Тогда вытри слезы и слушай.
     — Да, мастер.
     — Хоть ты и проиграла Суигинто (мне показалось, или ее губы все же на мгновение дернулись?), но сейчас у тебя есть новое тело и новая Роза Мистика. Никто из сестер не догадывается, что ты снова жива. Я не говорил тебе, но до того, как создать Розу, я говорил с демоном. С Лапласом.
     — Демоном Лапласа? — мне удалось ее удивить.
     — Да. Он предлагал мне помощь, от которой я отказался.
     — Но что он здесь делает?
     — Насколько я понимаю, ждет твоего возвращения. А значит, способ есть. И мы его отыщем.
     Соусейсеки задумалась. Я ждал, потихоньку прихлебывая ароматный чай.
     — Но даже если я вернусь…у меня нет ни кольца, ни Лемпики. Как я соберу Розы-Мистики?
     — Никак. Они не нужны.
     — Что за бред? Только Алиса может увидеть Отца…
     — Ошибаешься.
     — Но…
     — Выслушай. Во-первых, ты не знаешь, что случилось после твоего поражения. А я знаю.
     — Кто-то из сестер стал Алисой?
     — Нет. Подробности позже, но суть такова — для того, чтобы увидеть Отца, не нужны Розы-Мистики. Алисой можно стать иначе.
     — Шинку была права?
     — Да. Но я обдумал и другой вариант. За Алисой придет Отец, верно?
     — Верно.
     — А если мы придем к нему?
     — Невозможно. Я искала его всякий раз, когда просыпалась — и видела лишь однажды.
     — Не видела ни разу, но речь не о том. Как думаешь, скрываясь от вас в ожидании Алисы, мог ли он предположить, что в Н-поле его будут искать люди?
     — Хм, не думаю. Только куклы способны открыть вход туда.
     — А медиумы войти с ними. Ты откроешь вход, а я найду Розена.
     — Признаться, я недооценивала тебя, мастер. Твой план настолько безумен, что может сработать.
     — Тогда за дело?
     — За дело!
     Я улыбнулся широко и счастливо, как путешественник при виде долгой дороги. Наконец-то у меня нашлось достойное занятие.
     Просыпаться было тяжело. В глаза словно сыпанули песку, живот противно сводило от голода, руки замерзли и дрожали. Я с трудом сел в кровати, опираясь на стол.
     Сквозь черные занавески пробивались лучики солнца, выхватывая отдельные детали всеобщего кошмара. Гора коробок и мусора под столом, разбросанные тут и там книги и бумаги, пыль…
     Убрать все, побыстрее! Но голова предательски закружилась, в глазах потемнело и я рухнул на пол. Неудивительно, но досадно, не правда ли?
     Зрение возвращалось с трудом. Моя голова лежала на чем-то мягком и теплом, а боль постепенно утихала.
     — Ты так меня напугал, мастер. Мне показалось, что ты умер.
     Соусейсеки? Но как ей удалось выйти из сна? И тут мне стало мучительно стыдно за то, что она видела все то убожество, в котором я жил. Вот ведь угораздило…
     Я криво улыбнулся, стараясь подняться.
     — Разве я могу умереть, пока ты рядом?
     — Мастер…
     Соусейсеки склонилась надо мной, вглядываясь во что-то. Коснулась лба, шеи, сердца, запястий.
     — Что ты делаешь?
     — Ты слабее ребенка, мастер. Я могу дать тебе немного сил Розы Мистики, но нам нужно заключить контракт. Ты согласен?
     — Как я могу быть против, Соу? Это же был мой собственный план.
     Она улыбнулась, впервые за все это время, и протянула мне руку. Через мгновение непривычная тяжесть охватила безымянный палец, наливаясь жаром. Соусейсеки положила руку с кольцом мне на сердце и прикрыла глаза. Я не успел задать очередной вопрос, как что-то ворвалось в меня подобно электрическому разряду и разлилось по телу пьянящим бешенством. В глазах засверкали искры, каждый мускул заныл от напряжения, захрустели позвонки и суставы. Это продлилось недолго, но когда Соусейсеки убрала руку, я понял, каково это — быть здоровым и полным сил. Легкость и тепло переполняли грудь, ум стал чистым и острым — ни одно лекарство не давало подобных эффектов.
     Подмигнув Соу, я вскочил, и, подхватив ее на руки, закружился в безумном танце.
     За что и получил заслуженную затрещину, которая нисколько не испортила мне настроения. Жизнь удалась!
     — Я не знаю, надолго ли тебе хватит сил, — поспешила расстроить меня Соусейсеки.
     — А еще влить не сможешь?
     — Не скоро. Да и вообще, стоит ли надеяться на волшебство? Я ведь не столько придала твоему телу сил, сколько освободила его от твоего контроля.
     — Что ты имеешь в виду? Что я сам себя ослабляю?
     — Ты думаешь, что слаб и слабеешь, дух подстраивает под себя тело. С помощью Розы-мистики я запечатала его, но это ненадолго. Сколько бы не закладывали камнем дерево, оно прорастет.
     Я задумался. Неужели мое мнение о себе было так важно? Но ведь я все равно не могу разбивать кирпичи или гнуть подковы…зато чувствую себя заново рожденным.
     — Если бы у меня была Лемпика, я бы могла очистить твое дерево души, но без ножниц садовницы мне не справиться. Да и сестра не поможет.
     — А если мы прорвемся в твой мир, как остальные отнесутся к нашему появлению?
     — Суисейсеки будет счастлива. Шинку, наверное, тоже. Канария и Хинаичиго будут рады, пожалуй. С Суигинто будет сложнее. Как и с Барасуишио.
     — Насчет последней не беспокойся.
     — Она тоже проиграла?
     — Не совсем. Пожалуй, проще будет ознакомить тебя с моими источниками, чем мучить неизвестностью. Садись.
     Усадить куклу смотреть аниме о куклах — забавная идея. Пока Соусейсеки с интересом смотрела первую серию, я успел осмотреться на кухне и прийти к неутешительным выводам. Приличной еды в доме не было…хотя откуда бы ей взяться у меня? Напитки тоже не отличались качеством и разнообразием. То, что называлось чаем, предлагать было стыдно, водку она вряд ли бы оценила, да и выдохшаяся кола была скорее похожа на еду. Оставался кофе, который я всегда ленился варить.
     Чайник посвистывал на огне, а я разбирал бардак в комнате, руководствуясь принципом «если не видно, то и нету», когда свет мигнул раз, другой и погас. Я даже не удивился — вот только заряда в ноутбуке оставалось мало. Что ж, будем ужинать при свечах.
     — Интересно все же, откуда людям вашего мира известна наша история, да еще и в таких подробностях? — спросила Соусейсеки, похрустывая гренкой с сыром.
     — Есть у меня одно предположение, но тебе вряд ли понравится.
     — Скажи все-таки, мастер, я не обижусь.
     — Весь ваш мир могли или подсмотреть, или выдумать.
     — Выдумать? Что-то слабо верится.
     — Могли и подсмотреть, и по чьим-то рассказам снять, если уж не выдумали.
     — Стоило бы узнать, как было на самом деле.
     — Вряд ли получится. Мало того, что авторы живут в другой стране, так я и языка их не знаю. И говорить со мной они не станут.
     — А со мной?
     — С тобой? Точно поговорят, если только ты до них доберешься и поймешь их.
     — Значит, будем думать, как добраться. Если они все это не выдумали, то лазейка между мирами им известна.
     — Нужны деньги на поездку и их желание встретиться, не более.
     — Мастер, насколько это осуществимо?
     — Думаю, не более сложно, чем оживить тебя.
     Соусейсеки улыбнулась. А вот мне стало тоскливо. Одно дело — сон, другое — явь. Билеты в Японию, виза, переговоры с мангаками — неужели так надо искать переход в иномирье? Но пока других планов нет.
     Меня прямо-таки передернуло, когда я подумал, со сколькими людьми прийдется встретиться.
     — Что-то не так, мастер? — заметила мое состояние Соусейсеки, — что случилось?
     — Да нет, все нормально, — попробовал соврать я и вдруг понял, что это будет первым камнем в стене между нами.
     — Мне показалось…
     — Я боюсь, Соу. Боюсь всех людей, с кем придется встретиться, боюсь возможных трудностей, боюсь, что ничего не выйдет… всего боюсь.
     — После всего, что было в твоем сне? После того, как ты пел этим людям зов о помощи и слышал их сердца? После того, как тебя едва не поглотил мрак их кошмаров?
     — Это было не так страшно.
     Соусейсеки смотрела мне в глаза с удивлением, пытаясь понять, не шучу ли я.
     А потом вдруг соскочила со стула, подбежала и обняла меня.
     — Бедный, бедный мастер! Что они сделали с тобой, как же так вышло? Если бы только у меня была Лемпика, я бы сделала все, чтобы спасти твое дерево!
     У меня вдруг пропали слова, горло сжалось и на глаза навернулись слезы. Ради нее я должен был справиться со всем. Даже с собой.
     Новая Роза Мистика скрывала немало загадок. Когда я спросил Соусейсеки, как она будет спать без чемодана, она лишь сделала несколько неуловимых движений руками, и сорвавшиеся с них линии сложились в его обьемную модель. Это напоминало голограмму — висящие в воздухе полупрозрачные плоскости, мерцающая роза на крышке… Рука легко прошла насквозь, не встречая сопротивления. Признаться, я не понимал, как можно спать в чемодане, но то, что можно спать в собственном воспоминании о чемодане, вообще не укладывалось у меня в голове. А для Соусейсеки это оказалось совсем несложно, хотя, по ее собственному признанию, раньше подобное ей бы не удалось. Жаль, что воспоминания о Лемпике такими свойствами не обладали.
     Я лежал, свернувшись под одеялом, и смотрел на чудо, спящее под грозным светом кровавых зимних облаков. Завтра начнется новая жизнь — не такая простая, как саморазрушение в каменной клетке, но наполненная смыслом и, главное, не такая скучная, как все, что было раньше.
     Утро встретило меня пренеприятнейшим сюрпризом, в котором, собственно, я сам и был виноват. Соусейсеки, естественно, проснулась раньше меня и теперь сидела за столом, глядя на экранную заставку ноута. Стоит ли говорить, что там был скринсейвер, показывавший случайные картинки, в том числе и с АИБ? Оставалось только гадать, как долго она смотрела и что успела увидеть. Впрочем, судя по тому, как она посматривала на меня за завтраком, негры там точно были. И надо же было так оплошать! Впрочем, если бы я собирал хентай с куклами, было бы еще хуже.
     Новых заказов не было, да и деньги у меня еще были, поэтому заманчивую мысль отвлечься работой я оставил. Подумать только, отвлечься работой! Соусейсеки ходила по комнатам, осваиваясь в новом доме. Бардак и грязь в комнатах, вопреки моим ожиданиям, особого впечатления на нее не произвели, хоть я и дал себе слово прибрать все в ближайшее время. Гораздо больше привлекли ее внимание запылившиеся книги, оставшиеся еще от прабабушки, и мой старый рабочий стол.
     В свое время я серьезно увлекался алхимией, но потом разочаровался и оставил это гиблое дело. Избавляться от лаборатории же мне было лень, да и никому она не мешала. Странно, что Соусейсеки ею заинтересовалась.
     — От этих трубок и склянок веет теплом. Ты любил это место, мастер?
     — Ну, признаться, было приятно работать здесь, да и все эти вещи достались мне при интересных обстоятельствах. Пожалуй, любил.
     — Тут очень уютно, тихо. Все здесь помнит твои пальцы, твое дыхание. Словно сад, выращенный одиноким садовником.
     — Ну, право, ты преувеличиваешь. В конце концов, это была всего лишь игра…
     — Всего лишь игра… Знаешь, а они надеются, что ты вернешься.
     — Колбы и порошки?
     — Я могу рассказать тебе историю каждой вещи на этом столе, и у всех есть общая черта — ты достал их из забвения: нашел, купил, выменял…украл оттуда, где у них не было будущего. Они благодарны.
     — Это же вещи, Соусейсеки, как они могут что-то чувствовать?
     — Вещь остается мертвой до тех пор, пока никому не нужна. Или ты считаешь, что если им не дано говорить, то они не живы?
     — Сложно поверить.
     — Привыкай, мастер. Ты ведь много знаешь о мире, вот только верить самому себе отказываешься.
     Я провел пальцем по пузатой склянке и тысячи пылинок заплясали в косых лучах света. Соусейсеки, кукла из чужого мира, открывающая мне глаза, не была ли ты такой же игрушкой для своего создателя, как для меня эта утварь и записи? Как иначе объяснить то, с какой легкостью он заставил вас рисковать собой в сражениях друг с другом ради призрачного идеала? И не игрушки ли все мы для нашего Мастера?
     Я стоял у плиты, наблюдая, как плавится в тигле металл. На столе стояли наскоро выдавленные в песке формочки, рядом валялась толстая рукавица и горка свинцовых слитков — из старых запасов.
     — Что ты делаешь, мастер? — спросила Соусейсеки, до этого просто наблюдавшая за приготовлениями.
     — Отолью пару десятков пластинок.
     — Для чего?
     — Одену на руки и на ноги, прибавляя по одной каждую неделю.
     — Но в чем смысл?
     — Чтобы стать сильнее.
     — Разве оковы придают сил?
     — Я буду двигаться, а их вес заставит мускулы расти и крепнуть, и прибавляя его, получится тренироваться все время.
     — Мастер… Разве ты не понял еще, что в сердце сил вдесятеро больше, чем в руках или ногах? До тех пор, пока ты боишься, и сил быка не будет достаточно, чтобы победить.
     — Но чтобы перестать бояться, я должен стать сильнее, не правда ли?
     — Ты странно воспринимаешь силу. Нужны ли тебе мышцы во сне? Помнишь ли ты, как оживила тебя малая толика сил моей Розы?
     — Соусейсеки, но что другое я могу сделать, чтобы стать лучше? Мне не по душе роль батарейки, я должен знать, что сумею тебе помочь — а за пределами своего сна я бесполезен.
     — Я не хочу ломать твою жизнь. Ты ведь не останешься со мной навсегда, ты нужен другим…
     — Если дело только в этом, то можешь не беспокоиться. У меня нет будущего в этом мире, а если ты не откажешься, мы можем идти дальше вместе…до конца.
     — У меня никогда не было такого медиума.
     — Все когда-нибудь случается впервые, Соу. Так ты научишь меня?
     Соусейсеки посмотрела мне в глаза, и видно было, что нечто в ней изменилось. Кажется, я знал этот взгляд, в котором смешались решимость и фатализм.
     — Будет нелегко. Но я дам ответы на многие вопросы, мастер. И подскажу, где искать остальные.
     Страх может грызть изнутри, может лишать рассудка паникой или сковывать тело параличом. Страх живет в каждом, от величайшего храбреца до последнего труса. Но в то время как храбрый думает о победе, а хитрый о бегстве или ударе в спину, трус переживает поражение. Проигрывает, даже не вступая в бой, заранее. Мне следовало научиться думать иначе — это был первый урок Соусейсеки.
     Мы стояли под сводами мрачного зала, где потолок терялся в сумерках, а тусклый свет факелов выхватывал детали сложных узоров свисавших со стен штандартов.
     Я не знал назначения этого места, но это был не мой сон — реальность не поддавалась приказам. Н-поле? Возможно. Но почему я не заметил перехода?
     Из темноты раздались тяжелые шаги. Я обернулся к Соусейсеки — но ее уже не было рядом.
     — Соусейсеки! - позвал я, но никто не ответил. Мне вдруг стало очень неуютно. Где же она? И шаги все ближе — неторопливые, словно шаги самой смерти.
     — Соусейсеки! Ответь же!
     Из темноты появился силуэт шагавшего — приземистый, массивный, проросший корнями сквозь висящее на нем тряпьё. При каждом шаге от него отваливались комья земли — словно пень срубленного дуба выкопался из земли, чтобы отомстить дровосекам. Отвратительно низко, почти на уровне груди из лохмотьев выглядывало лицо — изрытое морщинами, словно кора, с мерцающими глазами-гнилушками и сучком вместо носа. Леший. Им пугала меня бабушка, когда я не хотел есть.
     «Не будешь есть кашу, придет за ней леший. Кашу сьест, а потом и тебя с ней заодно».
     Мороз пробрал меня от одного этого воспоминания, и с самыми грязными ругательствами в адрес каши, лешего, бабушки и авторов книг о детском питании я побежал прочь от этой сырой, трухлявой, ненасытной мерзости.
     Долго бежать не пришлось — впереди появилась какая-то тень, в которой можно было узнать спину того самого лешего. Я бежал по кругу!
     — Соусейсеки! Вытащи меня отсюда! Где я, черт подери?!
     — Ты в моем Н-поле.
     Голос шел со всех сторон сразу, и гулкое эхо разнеслось по галерее. Леший тоже услышал меня и уже успел подойти довольно близко.
     — Откуда здесь эта дрянь, Соусейсеки? Выпусти меня!
     — Он жил в тебе очень давно, я лишь выпустила его наружу.
     — И что мне с ним делать? Он же меня сожрет!
     — Так не дай ему это сделать.
     — Чтоб тебе треснуть, мер…
     Тяжелый удар выбил воздух у меня из легких, сбил с ног и швырнул на пол. Леший был быстрее, чем казался. Я едва успел подняться на четвереньки, как снова оказался на полу, а в груди словно разорвалась граната. «Он же забьет меня» — мелькнула мысль, и крик ужаса заметался над невидимым потолком.
     Леший занес лапу для следующего удара, но я успел откатиться. Во рту был соленый привкус крови, кружилась голова. От очередного удара я спрятался за колонной и осколки камня оцарапали мне лицо. Думать, думать, думать. Как же, подумаешь тут, когда за тобой охотится пень-переросток!
     Идея пришла довольно быстро. Метнувшись в сторону от загребущей лапы, я сдернул со стены неожиданно легко поддавшийся штандарт и накинул его на лешего, когда тот заглянул за колонну. У пенька не хватило ума разорвать или снять тряпку, и он вертелся на месте, бестолково размахивая корявыми ручищами.
     — И что мне теперь с ним делать?! — крикнул я в темноту.
     — Убить, что же еще?
     — Чем? Руками?!
     — Чем получится, леший-то твой.
     — Ребра мне хоть подлатаешь потом?
     — Выживи сначала.
     Отличный совет, что ни говори.
     Леший немного успокоился и слепо шарил вокруг, пытаясь ориентироваться на звук. Что ж, можно и руками попробовать, терять уже нечего. Подкрадываясь к лешему, я даже успел удивиться, что боли-то почти нет.
     Была — не была! И, хорошенько размахнувшись, я от души врезал лешему по спине.
     Эффект был несколько неожиданным. Вместо ожидаемого удара по дереву рука глубоко провалилась в трухлявое нутро, и пока я выпутывался из корней, леший столкнул меня на пол и прижал к стене. Отвратительное лицо приблизилось ко мне.
     — Кто не хотел есть кашу? — скверным старушечьим голосом спросил нечистый и широко открыл пасть с гнилыми пеньками зубов.
     Отчаяние, ярость и отвращение смешались во мне в тугой клубок, и я вытолкнул их наружу, выплескивая их сквозь окровавленные ладони вместе с последним проклятием. Сквозь спасительную темноту забытия я слышал только ужасные крики лешего.
     Сквозь густую темноту пророс свет, а с ним пришла боль. Ныли ребра, тикала в такт сердцу голова, саднили ладони. Но все же знакомое чувство легкости не давало спокойно отлежаться, а это значило, что Соусейсеки снова поделилась со мной энергией Розы-мистики. Значит, я все же свалил эту древесную нечисть, или по крайней мере отогнал.
     — Соусейсеки.
     — Я здесь, мастер. Не двига…
     Попытка подняться оказалась слишком болезненной, и я решил пока с этим не спешить.
     — Раз уж я прикован к постели, быть может, объяснишь мне, что это было?
     — П..простите, мастер. Я не собиралась…
     — Мы уже были на «ты», Соусейсеки. Просто расскажи, что произошло.
     — Я…я хотела научить тебя не бояться. Выбрала самый простой из твоих страхов и..
     — Ничего себе, самый простой! А ничего проще не было?
     — Сам виноват! — вдруг рассердилась Соу. — Зачем лезть на пень с кулаками?
     — Ну уж прости, бензопилу ты мне не выдала!
     — Ты что, действительно такой дурачок? Ты же даже умудрился обернуть его тряпкой, на что я даже не рассчитывала!
     — А на что же ты рассчитывала? Что я его через коленку брошу или заплюю до смерти?!
     — Там на каждой колонне по три факела торчало, а поджечь дерево даже ребенок догадается!
     Я даже зубами заскрежетал от досады. Конечно же, Соу не стала бы меня так подставлять. Но мне, привыкшему к отсутствию интерактивности в играх, факел казался не оружием, а декорацией, не более.
     — Соусейсеки. Прости, я, видать, действительно дурак.
     — Это я должна просить прощенья, мастер! Я ведь тебя не предупредила, хотела как лучше…
     — Ну, ну, все ведь обошлось. Только вот как?
     — Не знаю. То есть догадываюсь, но не верится.
     — Ну я его проклял под конец, когда помирал.
     — Не, не в этом дело. Видел бы ты, что с ним творилось — пророс изнутри раскаленной проволокой и лопнул потом, а кричал так, что даже мне жутко стало. Не понимаю, что случилось,
     — Я, кажется, что-то припоминаю. Я в него руками попробовал боль с яростью выпустить из себя.
     — Ну и дела…руки покажи!
     На покрасневших, как от ожога, ладонях бугрились багровые линии шрамов, свиваясь в причудливые фигуры.
     — Стигма?! Час от часу не легче! Ты, мастер, как коробка с сюрпризами, не знаешь, чего и ждать.
     — Стигмы…это же раны у святых-католиков?
     — Да не только. То есть, название оттуда пошло, конечно. Но суть в вере.
     — То есть, это как ожоги холодной монетой под гипнозом?
     — Похоже, только стигмы ты сам на себе делаешь. Но это случается, только если дух полностью берет под контроль тело. Так сколько ни пробуй, а ни ран, ни ожогов одной силой воли не вызовешь, тело противится.
     — Но если у меня получилось с лешим, может, и что-то другое так же выйдет?
     — Веры не хватит. Особенно здесь, наяву.
     — А в чем разница?
     — Каждая реальность держится на вере ее обитателей. Смотри. В своем сне ты один — и оттого всемогущ. Во что бы ты не поверил там — сбудется. В моем Н-поле нас было двое, и хотя у меня там возможностей было больше — все-таки я в себя верю, — ты тоже влиял на него, хоть и неосознанно, и поэтому был бессилен.
     — А леший? Я же не верил в него!
     — Пока не увидел. Потом поверил глубоко и искренне, придал ему силы и форму, и даже эту глупую шутку про кашу.
     — Но и убить смог поэтому?
     — Да, ты поверил, что сможешь, а я не думала, что такое существует, а значит — не отрицала.
     — То есть наяву, здесь, я не могу сбросить небо на землю только потому, что остальные миллиарды не допускают такой возможности?
     — Ловишь суть на лету.
     — Значит, наполнить напавшего наяву проволокой не выйдет?
     — А вот этого я не говорила. Думай.
     — Он должен поверить?
     — Именно. Так работали маги — создавая вокруг себя ореол тайны, а затем пользуясь чужой верой в их силы.
     — А верить должны все?
     — Как минимум очевидцы, но чем больше верящих, тем сильнее ты сам. Ну и без твоей собственной веры ничего не получится.
     — Соусейсеки, ты просто гений!
     — Что ты, мастер, я просто рассказываю известное мне, не более.
     — Кто предупрежден, тот вооружен. Но…
     — Что?
     — Ребра мне залечишь?
     — Поверь, залечу.
     Все же поверить до конца мне не удалось, поэтому целую неделю я провел, валяясь в постели с ноутбуком. Мы досмотрели «Розен Мейден», хотя потом мне пришлось долго успокаивать Соусейсеки, которая никак не могла поверить в то, что их всех обманули. «Как же так, как же так!» — всхлипывала она, уткнувшись мне в плечо. А мне не оставалось ничего, кроме как говорить ей избитое и малоэффективное «Все будет хорошо», хотя сам не был в этом уверен.
     Пришлось пообещать ей, что мы попробуем отыскать и Эндзю — хотя мне скорее хотелось бы поговорить с ним, а не вершить правосудие. Все-таки ученик Розена мог бы немало интересного рассказать…но это уже наглость — рассчитывать найти обеих кукольных мастеров там, куда я и попасть-то не знал как.
     Руки уже зажили, и даже шрамы остались только бледной сеточкой. Соусейсеки предложила убрать и ее, но у меня были другие планы. Время тянулось медленно, и я даже выполнил пару заказов на фрилансе — чтобы не оставаться на мели. Но главным было вовсе не это.
     Соусейсеки обьясняла мне, как взаимодействуют дух и тело, и в ходе этих бесед я решил проверить сразу несколько собственных гипотез. Первая была основана на утверждении о том, что слабый дух ослабляет и тело. Если Соу каким-то образом могла блокировать его воздействие, используя Розу Мистику, то быть может, и мне удалось бы делать это самому? Ну а второй идеей было изменение своей внешности — чтобы кто-то мог хотя бы немного верить в мою способность к чудотворению. Одно другому не мешало, и даже могло помочь.
     К тому, что мне удастся самому запечатать свой дух, Соу отнеслась с недоверием — ей казалось проще и надежней закалить его, чтобы не зависеть от времени или обстоятельств. А вот убедить окружающих в моих сверхьестественных способностях показалось ей здравой мыслью, хотя тут тоже нужно было соблюдать меру, чтобы не оказаться клоуном, а не магом. Впрочем, кое-то для моих тренировок предложила и она — поучиться у нее искусству фехтования. Я сперва засомневался, вспомнив ее бои в аниме, но Соу поспешила заверить меня в том, что там все очень упрощено и вообще не похоже на настоящий поединок.
     Не скажу, что все это особо приближало нас к конечной цели, но и я, и Соусейсеки были едины в том мнении, что соваться в пекло лучше во всеоружии. О том, что ее воскрешение и попытки найти Отца будут оставлены без внимания, речи не шло.
     На этот раз Н-поле выглядело иначе. Мы с Соусейсеки стояли в центре круглой площадки на вершине безымянной горы. Снизу клубился сплошной ковер пушистых облаков, сквозь который иногда прорывались крупные птицы, чтобы с отчаянным криком снова нырнуть вниз. В реальном мире здесь было бы невыносимо холодно, но у Н-поля были свои законы.
     — Я научу тебя защищаться, мастер. Твоя слабость — не более чем заблуждение, и с ним будет покончено.
     — А нападать?
     — Тебе хватит тех, кто нападет первым. Остальные — моя забота.
     — То есть, во всех важных поединках я останусь зрителем?
     — Увидим.
     — И каким оружием я овладею?
     — Собой.
     — То есть клинка мне по статусу не положено?
     — Главное оружие воина — он сам. Если будешь уверен в себе — справишься со всем.
     Соусейсеки пошла по кругу, заставляя меня поворачиваться следом за ней.
     — Помнится, ты планировал использовать что-то для того, чтобы заставить тело быть сильнее духа?
     — Я изучу себя во сне. Когда пойму, как работает связь, найдется и способ ее прерывать.
     — Для того, чтобы сохранить нечто, нужно это приобрести. Где ты возьмешь боевой дух, если сам трусливей кролика?
     — Ты невысокого обо мне мнения.
     — Я говорю то, что вижу, мастер.
     И не дав мне опомниться, Соу неуловимым движением метнулась ко мне, нанося несколько ударов и мгновенно разрывая дистанцию. Я бестолково задергался, прикрывая разбитый нос. На языке появился металлический привкус крови.
     — Кто-то тут еще хотел нападать. Ты беспомощен, мастер. Даже малышка Хина справится с тобой без труда.
     — Посмот…
     Удар под колено заставил меня потерять равновесие и пропустить увесистый пинок по печени. Пора бы собраться… Это все-таки тренировка, а не избиение.
     — Что там с боевым духом?
     — Собирается. Рискни…
     На этот раз мне удалось увернуться от первого удара, но второй все-таки достиг цели, отдаваясь болью в зубах. Болью…
     Соусейсеки кружилась, выжидая чего-то, заставляя меня дергаться в ответ на ложные выпады. Нужен был другой способ — на силу и реакцию я не рассчитывал.
     И я попробовал другую тактику.
     Глаза закрыты. Боль на периферию. Очистить мысли. Оставить только ритм — сердце стало барабаном для напевов войны. А затем пришли слова. Речитатив слов на латыни откуда-то из глубин памяти — боевой гимн, забытый и воскресший в минуту необходимости.
     Несколько пропущенных ударов не сбили мелодию, а напротив, стали сигналом для ее роста. Слабо вибрировали кости, трепетали напрягающиеся мускулы, похрустывали суставы. Гимн рос где-то в середине груди, и даже слова приобрели значение. «Стучите, молоты сердец; лейтесь, реки крови; Бегите в сражение, быстрые ноги; Нет для воина обратной дороги; В ярость твою уверуют боги»
     Я открыл глаза, налившиеся кровью, и позволил ушам снова слышать. Воздух возле головы шелохнулся, и мелодия слегка дернула шею, чтобы удар прошел мимо. Тело изогнулось в неестественном прыжке и я ушел от выпадов Соусейсеки — чтобы напасть. Она не ожидала, что я смогу так проигнорировать инерцию собственного тела, и мне удалось сбить с нее шляпу. Все же она была слишком быстра.
     — Что ты сделал?
     — Амок.
     Мои следующие удары тоже достали лишь воздух, но Соу пришлось отступить.
     — Все равно не справишься!
     — Врешь.
     Ее атака была молниеносной, но мелодия знала о ней. Даже уклоняться особо не пришлось. А затем я потерял контроль. В последующем обмене ударами уже не было моей воли — только кульминация кровавых гимнов. Соу поняла, что нечто вышло из-под контроля, но попыталась остановить это силой. Напрасно.
     Мне удалось перехватить контроль, когда правая рука была готова сломать ей шею. За эти короткие мгновения я бросил всю боль, которую, наконец-то, ощутил, в собственное солнечное сплетение и разорвал паутину ритма. В глазах потемнело, и я кулем повалился на прохладный камень арены. Успел.
     После такого сокрушительного провала мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с Соусейсеки — нестандартные решения хороши лишь для нестандартных ситуаций. А что оставалось делать? Теперь, обливаясь потом, я пытался подтянуться в шестой раз, одновременно думая над тем, как же все-таки пропустить эту часть тренировок. Все-таки наличие в пределах досягаемости волшебства, по моему мнению, не должно было вести к физкультуре и спорту.
     Но стоит признать, что Соу немало помогала мне, вливая перед сном энергию для быстрого восстановления. Конечно же, я бы предпочел тренироваться под этим «допингом», но по мнению моей наставницы, толку от этого было бы столько же, сколько от переноски воды в решете. И все же жаловаться мне не приходилось, да и готовила Соусейсеки получше меня.
     Дни сменялись днями, не принося особых изменений. Впрочем, постороннему наблюдателю бросились бы в глаза многие изменения — особенно если бы ему пришлось, к примеру, подраться со мной раньше и сейчас.
     Соусейсеки, казалось, никуда не торопится. Мы все реже обсуждали возможности выбраться в ее мир, но я знал — она вспомнит все тогда, когда сочтет меня готовым.
     Когда ночи стали лишь немного прохладней дней, мы стали выбираться на прогулки за город. По улицам она путешествовала в специально купленном для этого большом туристическом рюкзаке, а вдали от лишних глаз выбиралась ко мне на руки или шла рядом. С ней я перестал бояться темноты. Бывало, мы до утра засиживались под звездным небом, тихо беседуя среди шепчущих трав, остро пахнувших простором. Однажды ветер сорвал с нее шляпу и она гонялась за ней с беззаботным смехом, а в другой раз мы попали в грозу и прятались от нее на заброшенном складе. Казалось, так будет всегда — я был счастлив, и Соу такое положение дел вроде бы устраивало.
     Впрочем, я не предлагал ей бросить все и остаться со мной — это было бы нечестно. И во сне, не рассказывая ей ни о чем, я ставил опыты над собой в поисках способа стать сильнее, оставаясь собой. Анатомические атласы и учебники по медицине дали мне основу для понимания, остальное предстояло узнать самому.
     Прошло лето, и когда желтые листья стали залетать в мой сад, а в воздухе повисли нотки особой горелой сырости, которая так много значит для этой поры, у меня уже были поводы собой гордиться. Но полевые испытания я отложил до зимы — следовало подготовиться, и уже в реальности.
     Не прекращали мы и поисков способа поговорить с авторами манги. Следовало выяснить, было ли ее появление невероятной случайностью, или же они нашли лазейку между миров. Само собой, с простыми фанами они говорить бы не стали, а видео с живой Соусейсеки могло попасть не по адресу и испортить все планы. В конце концов, после долгой подготовки, мне удалось выдать себя за богатого американского бизнесмена, которому внезапно захотелось вложить пару миллионов в любимую мангу сына. Взамен «спонсор» просил лишь устроить сыну беседу с авторами, хотя бы через интернет.
     Видимо, сумма оказалась слишком заманчивой, чтобы долго думать, и собеседник согласился устроить это в ближайшее время. Я опасался, что из вежливости нам могут предложить прилететь в Японию, чтобы поболтать, но как-то обошлось. Впрочем, и результатов особых все это не дало — автор быстренько признал, что все выдумано и основано на общеизвестных вещах, вроде психологии, а более детальные вопросы обходил стороной.
     — Такое впечатление, что он не хочет об этом говорить, — сказала Соусейсеки, слушая мой перевод корявых английских реплик.
     — Думаю, у него немало причин для этого.
     — Например?
     — Например, тупые фанаты, задающие одни и те же вопросы. И на самом деле, зря мы старались. Он не признается в чем-либо незнакомому мальцу, чей отец собирается вложить деньги в его труд. Можно ведь прослыть сумасшедшим и потерять инвестиции.
     — А если спросить прямо?
     — Можно, конечно. Мы ничего не теряем, верно?
     И я задал, наверное, самый глупый вопрос из возможных. «Sir, I've got a live Souseiseki sitting near me; she says you have to know the way to return her back. Can we both be honest right now?»
     Ответа не было, наверное, минут пять. Я криво улыбнулся и протянул руку, чтобы захлопнуть крышку ноута, когда пришел ответ. «It's not a place for such. We must meet. Send a letter, when u'll be in Tokyo, password'll be «Lapis». I'll wait, good luck.»
     И сигнал об отключении.
     Мы еще немного посидели в тишине, после того, как я озвучил ответ для Соу.
     Начало пути прояснилось, и первый шаг был сделан. Оставалось попасть в Японию.
     В тот вечер я тренировался особо усердно. Время перестало казаться бесконечным, и нужно было спешить. Соусейсеки тоже была взволнована, и даже почти пропустила мой выпад в очередном поединке.
     — Ты многому научился за это время, мастер. Теперь у тебя есть шанс продержаться против моих сестер хотя бы недолго.
     — Все еще меня недооцениваешь, Соусейсеки? Мне ведь не придется сдерживаться ради них.
     — Лучше недооценить, чем похоронить. Ты нужен мне живым и в здравом разуме, мастер. Никому больше я свою спину не доверю.
     — Я не подведу, Соу. Живой или мертвый, я найду для тебя Розена.
     — Лучше оставайся живым…
     Завтра придут посылки, заказанные мною неделей раньше. Завтра я достану из сна книгу, написанную собой о себе. Завтра я проверю, насколько люди верят в чудеса.
     Стол, придвинутый к кровати. Три толстых свечи. Старый ежедневник в толстом переплете, купленный на блошином рынке у древней, как мир, старушки. Багрово-мрачные чернила, собственноручно сваренные по рецепту из сна. Найденное давным-давно железное перо, очищенное от ржавчины и насаженное на бывшую кисточку. Песок из разбитых часов.
     Мы проверим, можно ли написать книгу о себе изнутри.
     План был прост, хоть и невероятен на первый взгляд. Мне следовало принять двойную дозу снотворного и крепко-накрепко погрузиться в собственный сон. Там меня ждали черновики той самой книги о себе, которую мне пришлось составлять после провала с боевым ритмом. Всего-навсего пятьдесят страниц о анатомии духа и сна, которые невозможно было вспомнить при пробуждении. Владея этим знанием, я хотел попробовать дублировать систему влияния духа на тело, замкнув ее на разум. Если эксперимент будет удачен, я смогу управлять резервами тела не верой, а мыслью.
     Были и сложности — для реализации этого плана нужно будет покрыть практически все тело сложной татуировкой символов-проводников, причем краской для этого будет смесь некоторых кислот и солей тяжелых металлов. По моим дилетантским расчетам, полный узор убьет меня как минимум восемь раз, прежде чем проявится необходимый эффект. Значит, работать придется понемногу.
     Соусейсеки должна была разбудить мое тело, не потревожив дух, чтобы оно дублировало действия во сне. «Управляемый лунатизм», как я объяснял. Впрочем, часть со знаками и ядами я благоразумно не озвучивал — не хотелось волновать Соу.
     Две таблетки амитриптилина вырубили меня наповал — я даже не заметил, как уснул. Даже во сне чувствовался их эффект — все казалось вязким и тягучим, словно тонуло в патоке. Я создал копию стола, за которым сидело мое тело, разместил на нем письменные принадлежности, а затем извлек из памяти первый черновик. Оставалось ждать.
     Соу сработала виртуозно — я лишь краем уловил дыхание Розы Мистики, а воздух перестал быть таким плотным. Я раскрыл книгу.
     «Соусейсеки, я начинаю. Исправь положение рук, если что не так. Тест, тест, тест. Жду сигнала».
     Спустя минуту я почувствовал еще один импульс силы. Можно начинать.
     Каждый из нас таит в себе все, что успел воспринять, и еще немножко. Я был в положении загипнотизированного, которого попросили написать средневековую инкунабулу. Перо вместо привычной ручки; сложные иллюстрации, недоступные не умеющим рисовать; идеальные контуры знаков, ошибка в которых была бы по меньшей мере опасна. Я мог сделать такое только во сне.
     Работа была сродни медитации — переписывать и срисовывать готовое, никуда не спеша. Время от времени я чувствовал импульсы Розы Мистики, которыми, как я полагал, Соусейсеки удерживала мое тело в сомнамбулическом состоянии.
     Кто знает, сколько времени прошло, но настал миг, когда я окончил завиток последней буквы и, посыпав страницу песком, сдул его и закрыл книгу.
     На обложке было написано: «Librum Clamoris»
     Я ожидал, что пробуждение будет не из приятных, но действительность, как обычно, оказалась хуже ожиданий. Вместо утренней свежести тело поприветствовало меня судорогами в смертельно уставших руках, парой прострелов в спине, чувством лютого голода и онемевшими ногами. Сдерживая проклятия, я свернулся клубком на постели, растирая затекшие мышцы.
     Соусейсеки тоже выглядела уставшей. Она даже не поздравила меня с удачным завершением дела, а только подвинула ближе тарелку с парой бутербродов и включила чайник.
     Через полчаса я был более-менее готов жить дальше. Но мне не давало покоя молчание Соу, которое просто действовало на нервы. Странно, обычно амитриптилин, напротив, стирал любые чувства, оставляя внутри пустоту, да и знобить после него не должно…
     — Соу, что случилось? Сколько я спал?
     — Четверо суток, мастер. Мне было непросто удержать вас.
     — Но лекарство должно было действовать не более шестнадцати часов?!
     — Дальше пришлось поработать мне. Это…утомляет.
     — Соу. Я должен поблагодарить…
     — Не стоит. Ты ведь так хотел эту книгу, мастер.
     — Разве тебе не нужен сильный медиум? Я думал, ты одобришь мое стремление помочь тебе.
     Соусейсеки отвернулась, не глядя мне в глаза.
     — Нет. Мне не нужна ничья помощь. Я сама найду Отца, для этого не нужны люди!
     — Но Соу…
     — Оставь меня в покое!
     Сказать, что я был удивлен — неверно. Я был шокирован, опустошен и раздавлен. Все было напрасно? Она уйдет и я снова останусь один? Снова один из тысяч неудачников, похороненных за слепыми бельмами окон в бетонных муравейниках?
     Черный комок отчаяния сдавил горло…
     А потом я все понял. Удивительно, как эмоции отбивают способность к анализу — ведь почти поверил Соу.
     Она прочла книгу.
     Прочла и то, что нужно сделать, чтобы применить ее на практике. Прочла о ядовитой краске и опасности ошибки. О том, что я отдам, чтобы вместить в себя новые инстинкты для управления собой. Прочла и решила защитить меня от этого — пусть даже таким способом. Без медиума и кольца в чужом мире она обречена — и ведь почти подтолкнула меня к тому, чтобы отпустить ее. Нет. Не выйдет. Не со мной.
     Я хрипло засмеялся, и это больше было похоже на карканье старого ворона. Соусейсеки обернулась, не понимая, что происходит. А меня колотил приступ смеха на грани истерики — от нервного напряжения, от жара, который и вызвал озноб, от радости разгаданной хитрости, от…
     — Мастер?
     — Видишь это кольцо, Соу? — спросил я, протягивая ей руку, — ты дала мне его в день, когда я умирал здесь, на полу. Оно связало нас прочнее якорной цепи..
     — Я понимаю, — ответила она и потянулась к нему губами.
     — Дура! - я отдернул руку, словно от струи расплавленной стали, — Ничего ты не понимаешь!
     Соусейсеки покраснела, словно у нее тоже была температура, сверкнула глазами в ярости, но лишь только собралась как-то мне возразить, я подхватил ее на руки и прикрыл пальцем губы.
     — Выслушай, а потом уходи, если хочешь. Держать не стану. Согласна?
     — Угу, — кивнула она, растеряно глядя на меня.
     — Ты прочла книгу и решила, что я слишком много теряю ради тебя. Поэтому и разыграла эту драму — чтобы я рассердился и дал тебе уйти, а потом не стал бы использовать Либер Кламорис.
     — Мастер, я не могу позволить тебе так поступить! - всхлипнула Соу, — Я никогда себя потом не прощу!
     — Ты не дослушала. Нанести ядовитый узор и выжить — возможно, иначе я не стал бы и пробовать.
     — Но воспоминания…
     — Ты судишь по себе, Соу. Я очень ценю то, что ты заботишься обо мне, но только не пытайся манипулировать мной. Тебе кажется, что я слишком много потеряю, но это ошибка.
     — В книге ясно сказано — первая колыбельная; прикосновение матери и забота отца; первый урок и первая любовь. Это что, немного?
     — Соусейсеки, что ты скажешь, если я признаюсь, что сам составил этот список? Самое бесполезное из хранящегося в моей голове — в нем.
     — Не верю. Невозможно!
     — Я теряю песню, которой не помню; прикосновения, которых не ценю; заботу, за отсутствие которой я ценю отца; урок, на котором ничему не научили и любовь, которая не была взаимна.
     — Но мастер…
     — А взамен получаю возможность сбежать из мира, в котором у меня нет будущего, силу, чтобы защитить себя и тех, кто мне дорог, и право путешествовать с тобой и выполнить свое обещание. Нечестный обмен, верно? Но выгодный!
     — Я..я ошибалась. Мастер, ты хитер, как лиса…
     — Ага, а еще мудр, как змея, и предан, как пёс. Не преувеличивай.
     — Но, желая сделать как лучше, я почти совершила непростительную ошибку…
     — Я ведь о… обещал прикрыть тебя, в… верно? Считай, что уж-же нач-чал…
     — Мне так стыдно, но…что с тобой, мастер?
     Мир поплыл в сторону и погас. Болезнь взяла свое.
     На этот раз я проснулся правильно. Утреннее солнце щекотало глаза, тепло притаилось под одеялом, расслабляя мускулы. Хворь отступила — и я, кажется, знал, почему. На лбу было что-то теплое и мокрое — примочка? А рядом уснула моя сиделка — без чемодана, у меня на плече, настолько тихо, что я даже не заметил. Но ведь куклы не спят без чемодана? Видимо, Соусейсеки тоже изменилась больше, чем казалось ей самой.
     Медленно, стараясь не разбудить ее, я снял примочку и вытер капли с лица. Вспомнилось, как в детстве по утрам я не любил вставать, потому что рядом спала кошка и не хотелось ее будить. Мысли лениво таяли в белом просторе потолка, и я наслаждался покоем, запрещая себе думать о будущем.
     Соусейсеки проснулась, и я прикрыл глаза, чтобы не смущать ее — вряд ли она собиралась отдыхать таким несвойственным куклам образом. Из-под ресниц видно было, как она лениво потянулась, а потом вскочила, словно ужаленная, осознав, где спала. Пора было «проснуться» и мне.
     — Доброе утро, Соу!
     — Д… доброе, мастер.
     — Ты и болезнь мою прогнала, не знаю даже, как тебя благодарить. Сам бы я еще неделю болел, не меньше.
     — Ты все-таки мой медиум, как же мне о тебе не заботиться?
     — И все равно спасибо. Ты лучшая!
     — Мастер, я всегда готова помочь тебе.
     В этом я и так не сомневался. Ей всегда попадались плохие медиумы; и она все равно помогала им — даже в ущерб собственным интересам. Такой уж она была, четвертая дочь Розена, и мне хотелось бы стать исключением из этого правила.
     — Я пойду приготовлю поесть, Соу..
     — Нет, ты еще не выздоровел, лежи, отдыхай, я все сделаю сама.
     — Предлагаю компромисс — я тебе помогу в меру своих слабых сил.
     — Все равно ведь не будешь лежать, упрямец. Но к воде я тебя не пущу, и не проси.
     — Договорились!
     После завтрака, который, как обычно, удался у Соу на славу, мы вернулись к сиротливо лежавшему на столе Либер Кламорис. Я постучал им по столу, выбивая остатки песка и раскрыл на случайной странице. Почерк был почти не похож на мой — такой же мелкий, но аккуратный и ровный, с жирными округлостями и острыми хвостами букв. Рисунки и сопровождавший их текст смотрелись удивительно уместно, да и содержание было вполне понятным. Впрочем, было бы странно, если бы я не понимал сам себя.
     — Я все же боюсь этой проклятой книги, мастер, — вполголоса сказала Соу, разглядывая извилины знаков и схему их расположения на теле.
     — Зато я буду действительно тебе полезен в том мире.
     — Быть может, попробуем без нее? Я не подведу…
     — Цель слишком сложна, чтобы рассчитывать только на себя. Тебе не нужна обуза, которую нужно защищать, которая теряет годы, питая тебя силой, которая способна остановить тебя на полпути.
     — Но ты ведь не такой!
     — Пока что такой. Всего лишь человек.
     — Книга не сделает тебя кем-то другим.
     — Конечно, нет. Она просто поможет. Сравни воина, идущего в бой с лучшим оружием, в крепкой броне — и оборванца с дубиной. Оба люди, но пользы от воина больше. Намного больше.
     — Что ж, мастер, если я не могу тебя разубедить, остается только помочь тебе не погубить себя.
     — Я рад, что ты понимаешь. Без тебя я бы не справился.
     — Без меня ты бы и не рисковал.
     — Знаешь, одна из твоих сестер говорила: «Жить — значит сражаться». Я был мертв.
     За окном густыми хлопьями падал снег. Стоило бы заранее очистить дорожку наружу, но не хотелось. Теплый уют не выпускал наружу, заставляя считать происходящее за окном чем-то вроде движущейся картины — красивой, но недостижимой. Теплый оранжевый свет уличных фонарей превращал снегопад в сказочную метель, защищающую нас от мира снаружи.
     Мы с Соусейсеки сидели на подоконнике, наблюдая за тем, как белый плащ матушки-Зимы укрывает землю от холода. Время капало сквозь пальцы, отсчитывая минуты уходящего года. Снаружи проходили редкие люди, спешившие к праздничным столам, к друзьям и родным. Окна многоэтажек напротив светились и мерцали, словно елочные гирлянды.
     — Соусейсеки, ты не жалеешь о том, что мы не празднуем этот день так, как остальные?
     — Я не любила Новый Год, мастер. Мои прошлые медиумы всегда уходили куда-то, а я оставалась сама. Да, иногда они дарили мне подарки, как и другим, но…
     — Прости, я не подумал…я очень давно не дарил ничего и не получал.
     — Нет, не извиняйся. Ты сделал гораздо больше, чем любой другой.
     — Но это же не подарок?
     — Ты остался со мной. Не ушел к кому-то еще, не выбрался смотреть на фейерверк или веселиться с остальными. Никакой подарок не стоит этого.
     — Соусейсеки, мне действительно не нужны остальные. Ты же заметила — никто не позвонил, никто не написал…
     Звонок телефона разорвал тишину, как удар грома. Я поднял трубку раньше, чем подумал, зачем я это делаю. Слышна была какая-то музыка, веселые голоса, крики и женский смех.
     — Алло?
     — Привет, одногруппничек! Мы тут решили преждевременную встречу устроить, заодно и Новый Год отпразднуем!
     — А… а кто там из… наших?
     — Да все, вот даже тебе решили позвонить! Давай руки в ноги и к нам — оттянемся!
     — Ну-у… ладно…
     И тут краем глаза я заметил взгляд Соу, которая слышала весь разговор. Всякие сомнения вылетели прочь, как птицы из горящего гнезда. Люди опоздали со своими праздниками — лет эдак на двадцать.
     — Я не приду.
     — Что-что? Повтори, плохо слышно!
     — Я НЕ ПРИДУ!
     — Не гони, ты чего, мы ж тут все собрались? С кем тебе еще встречать?
     — С кем-то получше вас.
     — Что, какое-то чучело на тебя все же клюнуло?
     Телефон улетел в стену. Хотели на вечеринку клоуна бесплатного пригласить, ублюдки? Обойдетесь! А когда-то я этого хотел…
     Когда-то.
     — Мастер?
     — Что, Соу?
     — Почему ты не пошел к ним? Они ведь хотели тебя видеть?
     — Знаешь… мне кажется, что не обязательно делать то, чего от тебя хотят другие. Особенно если они считают, что ты обязан их слушать.
     — Они обидятся.
     — Плевал я на них и их обиды. Этот Новый Год мы встречаем вместе. Знаешь, у нас есть поверье.
     — Какое?
     — Как Новый Год встретишь, так его и проведешь. А мне хотелось бы провести его с тобой.
     — Мастер…
     Залп фейерверков застал нас на том же подоконнике. Соу сидела у меня на руках и с восторгом смотрела на феерию огней в небе. Я тоже смотрел на них… точнее, на их отражения в ее глазах.
     Мы сделаем все, чтобы примета сбылась.
     Булькали на огне дурно пахнущие растворы, наливаясь черным туманом, как океанические воды рядом с испуганным кальмаром. Я готовил краску для знаков, описанных в Либер Кламорис, чтобы в полночь под лунным светом нанести первый слой чертежа на тело.
     Мы с Соусейсеки решили начать с серебряных печатей — наименее ядовитых, с довольно простой в изготовлении краской и призванных, согласно трактату, «собирать струящуюся наружу и внутрь силу, направляя ее в трансформации реальности согласно склонности носителя». Как по мне, это описание как раз подходило под то, что можно назвать чудесами. Соусейсеки была не столь оптимистична, справедливо заметив, что печати собирают ту силу, которая исходит наружу, а если исходить нечему, то и смысла в сборе нет.
     Я следовал рецепту в точности, но вместо серебристости жидкость все более темнела с каждой последующей операцией. Спустя некоторое время в тигле осталась горка совершенно черного кристаллизовавшегося порошка, которая никак не походила на серебристый краситель из трактата. Неужто я где-то ошибся? Соу тоже не знала, как быть — Либер Кламорис был краток и описаний красителей там не было.
     Я бы, пожалуй, и не рискнул проверять качество реагента на себе, но тут в дело вмешался случай — лунный свет упал на черную пыль и мгновенно посеребрил ее, превращая в нечто вроде металлической паутины, невесомая горка которой выросла посреди тигля.
     Можно было начинать. Узор концентрировался на запястьях, лодыжках и образовывал довольно сложный круг посреди живота. Кое-где еще были разбросаны мелкие символы в кругах, о которых книга отзывалась, как о «солнечных».
     Луна уже светила вовсю, а стрелки часов приближались к указанному времени. Соу ссыпала лунную паутину в чашечку с кислотой, и густые перламутровые разводы потянулись по слегка дымящей поверхности. Я открыл ящичек с заранее заготовленными шприцами и начал набирать новокаин. Анестезия была важной частью плана — я подозревал, что терпеть проникновение состава в тело будет слишком тяжело для такого неженки, да и смысла в этом особого не было. Что же до эффекта, то в каллиграфии я более полагался на Соу, которой и поручил нанести узоры.
     Время подготовки истекало. Онемение уже разлилось по намеченным местам, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Все-таки не каждый день случается добровольно обмазаться жгучим ядом, чтобы затем использовать его для колдовства.
     С первым ударом часов Соу тут же начала рисовать. Я ни на мгновение не пожалел о том, что доверил ей это дело. Щеточка из стекловолокна мелькала, как мотылек, переходя от жирной густоты к паутинной тонкости линий, не проливая ни капли попусту. Она успела вычертить большую часть рисунка на запястье, когда кожа начала отслаиваться и осыпаться под засыхающей краской, проникавшей в плоть. Я ободряюще улыбнулся ей, хотя и сам несколько испугался, но Соу уже продолжала. Новокаин отлично справлялся с болью, и только когда настал черед «солнечных кругов», пришлось несладко. Их суть оказалась в том, что знак посередине разгонял краску тончайшими волосками во все стороны, и жгло все это немилосердно. Хотя судя по всему, я и так дешево отделался.
     Наконец, чертеж был готов. Несмотря на агрессивный состав, краска не вызвала ожогов и язв, которых я опасался — она заменила верхний слой кожи и теперь гладко блестела под тусклым светом луны. Постепенно действие новокаина проходило, и я, кажется, почувствовал первые проблески чего-то необычного.
     — Мастер, ты в порядке? — в очередной раз спросила Соу, помогая мне просунуть все еще бесчувственную руку в футболку.
     — Кажется, я начинаю ощущать узор, его действие, но все еще очень смутно.
     — Подождем утра, мастер. Тебе нужно поспать, залечить раны.
     — А он красив. Гораздо лучше, чем я ожидал. Спасибо, Соу, ты великолепно рисуешь.
     — Нет, мастер, я совсем ничего не смыслю в этом деле.
     — Но твой рисунок безупречен!
     — Просто у меня не было права на ошибку. Когда речь идет о жизни… моего медиума, как я могу подвести?
     — Соу, я… я тоже не подведу тебя… когда настанет мое время.
     В эту ночь я спал беспокойно. Меня мучил странный сон, от которого я не мог избавиться. Казалось, что тело мое раздулось до размеров комнаты и заполнило ее всю, словно желе. Я чувствовал каждую деталь обстановки, словно прикасаясь к ней, но ни острые углы мебели, ни лезвия бритв на столе не причиняли дискомфорта. Только темные глубины розеток слегка щекотали мою вездесущую кожу. Я пролился в щель под дверью, покрыл собой холод оконных стекол, погрузился в остатки краски и чая… А затем внутри меня распахнулся чемодан Соусейсеки. Она пыталась прорваться сквозь мое тело к тому месту, откуда я пророс и где сейчас было средоточие моего «я». Сперва новое тело сопротивлялось, сжимаясь и отталкивая ее, а потом я расслабился — ведь она не могла навредить мне. Она рывком преодолела оставшееся пространство…и я проснулся от пощечины.
     Точнее, тогда я не сразу понял, что проснулся. Соусейсеки трясла меня, ухватив за ворот, а я мог только озираться, не понимая, что происходит. — - Ощущения всеобьемлющего тела не исчезло, но теперь я видел тянущиеся отовсюду из моего тела тончайшие серебряные паутинки, по которым пробегали волны искорок.
     — Просыпайся, мастер, просыпайся скорее!
     — Все, все, Соу, не тряси меня так, я уже тут..
     — С тобой все в порядке? Я проснулась от иллюминации, когда Это стало искать щели в моем чемодане. Что происходит?
     — Не знаю. Знаки проснулись, я чувствую себя заполнившим комнату, но не могу разобраться с управлением. Дай мне привыкнуть немного.
     — Ты можешь этим управлять?
     — Нет, слишком много ощущений сразу. Надо попробовать иначе.
     — Удачи и осторожнее с этим. Я не знаю, могу ли помочь тебе хоть как-то.
     — Можешь. Если я начну делать что-то опасное, попробуй вырубить меня.
     — Я постараюсь, но лучше без этого.
     Я постарался сконцентрироваться на нитях, которые, как я уже понял, выходили из тех самых «солнечных кругов». Закрыв глаза, представил, как из миллионов паутинок сплетаются серебряные веревки-потоки-щупальца, а затем собрал их за спиной. Сперва это казалось очень сложным, но затем я понял, что нити повинуются, если я представляю их расположение в уме. Ощущение наполненности комнаты собой исчезло, сменившись чем-то новым. Это было похоже на ветер, треплющий одежду, с той разницей, что одежда была продолжением меня.
     — Мастер, все в порядке?
     — Да, я начинаю осваиваться. Сейчас попробую еще что-нибудь.
     — У тебя словно луна за спиной, даже слепит немного
     Я поводил пучками нитей по сторонам, потянулся к столу, охватил чашку и попытался сдвинуть. Не вышло. А вот ложку удалось даже приподнять, но удерживавшие ее щупальца вдруг ослабели и втянулись обратно. Знакам не хватало силы на что-то серьезное — но и в таком виде они уже были весомым аргументом. Не в драке, так в запугивании, верно?
     После завтрака Соу настояла на том, чтобы осмотреть татуировки, хотя мне это казалось излишним — ведь они работали. Состав впитался в тело, стал тусклее, а лучи «солнечных кругов» совсем пропали — то ли ушли вглубь, то ли стерлись во время моих знакомств с возможностями серебряной сети.
     Из опасений отравления мы решили подождать неделю — полторы, прежде чем наносить следующий слой узора. Впрочем, самочувствие мое было скорее лучше обычного, нежели наоборот, и раны от краски не только не воспалились, а даже не причиняли неудобств. Видимо, Либер Кламорис был не столь самоубийственным предприятием, как нам могло показаться вначале.
     Несмотря на успех предприятия, превзошедший даже смелые мои ожидания, я не бросил обычных тренировок — быть может, оттого, что они стали привычкой, или потому что недостаточно хорошо разбирался в силах, которые неожиданно получил, или даже из уважения к Соусейсеки, потратившей немало сил и терпения на то, чтобы сделать меня сильнее — так, как казалось уместно и правильно ей.
     Она не стала ни хвалить меня, ни спрашивать — просто улыбнулась и пошла на кухню, которая за это время превратилась для нее из вынужденной необходимости в своеобразное хобби. Однажды она даже сказала, что если не научится печь печенье так же хорошо, как ее сестрица, то будет чувствовать себя неловко передо мной. Наивная. Даже если бы она пекла его из глины и мусора, я бы ни на мгновение не задумался перед выбором.
     Думал я и о том, откуда берется энергия для знаков, и сколько ее нужно собирать для настоящего поединка. Неплохо чувствовать каждое движение соперника, но я знал, что узор способен на большее.
     — Мастер, мы продолжим твои уроки в Н-поле? — спросила незаметно подошедшая Соу.
     — Обязательно, сенсей. И, если ты не против, я буду пробовать использовать серебро — у меня есть несколько мыслей по его применению.
     — Разумеется, ты можешь рассчитывать на мою помощь в изучении себя, но…
     — Не перестараться? — спросил я, вспоминая боевой гимн.
     — Не рассчитывать только на магию, — поморщилась Соусейсеки, — сверхьестественное слишком изменчиво, чтобы полностью на него полагаться.
     — Я запомню этот урок.
     — Не подумай, что я против того, чтобы ты учился тайным искусствам. В конце концов, мне кажется, что Отец…
     — Тоже баловался магией?
     — Скорее всего. И даже сейчас ты не смог бы собрать кого-то, подобного мне, наяву и дать ему жизнь.
     — Ты, пожалуй, права. И поэтому в наших поисках не помешает любая сила, которую удастся заполучить. Не знаю, много ли у нас союзников, и кто будет противником, но хотелось бы быть готовыми к неожиданностям.
     — Мы совсем забросили поиски дороги в мой мир, мастер. А между прочим, у нас даже свидание назначено.
     — Я не знаю, где взять денег на такое путешествие!
     — Мне кажется, я знаю.
     Соусейсеки шагнула в зеркало, и я последовал за ней.
     Свет струился сквозь цветное стекло витражей, смешиваясь с пляшущими тенями факелов. Наш зал, место, где день за днем мы с Соу сходились в поединках, призванных научить меня владеть оружием так же виртуозно, как она. Сегодня Соу выбрала два клинка, напоминавших мне половинки ее ножниц — а это значило, что поединок будет непростым. Я подхватил со стойки небольшой круглый щит, а в качестве оружия выбрал шестопер на длинной ручке с крюком. Обычно против Соу проще было использовать что-нибудь древковое, позволяющее удержать дистанцию, но сегодня казалось проще попробовать сломать ее оружие, чем ждать конца поединка.
     — И все же, быть может, поделишься своими планами?
     — Деньги могут заплатить за помощь люди, попавшие в беду, — Соу пошла по кругу, уменьшая дистанцию.
     — Чем мы можем кому-то помочь? Особенно не привлекая внимания?
     — Пока ты набирался сил, я тоже не теряла времени понапрасну, — она сделала ложный выпад, но я уже знал о нем и не пытался блокировать.
     — И что ты предлагаешь дать людям за немалые деньги? — спросил я, уходя в сторону от атаки.
     — Я путешествовала по Древу вашего мира и нашла ветвь нужной нам страны. Там есть несколько особых снов, — Соу снова попыталась достать меня.
     — В чем их особенность и как мне добраться до них? — последние звуки заглушил звон высекавших из камня колонны искры клинков.
     — Это сны тех, кто спит, не желая проснуться. Ты знаешь, я имела дело с одним из таких, — лезвие ускользнуло из крюка и царапнуло мне руку.
     — Старушка — жена часовщика, которая жила во сне с сыном? — мне удалось разорвать дистанцию, сделав необычный выпад.
     — Именно. Если мы найдем родственников спящего и во сне убедим их, что можем помочь, они нас вознаградят, — Соу вдруг метнула в меня один из клинков, от которого мне едва удалось закрыться щитом.
     — А мы сумеем разбудить коматозника? В тот раз у вас вышло почти случайно, — рука заныла от града ударов.
     — Сумеем, если узнаем, почему он не хочет проснуться. Попробовать стоит. Я присмотрела пару снов — как только найду родственников, можем начинать.
     Соусейсеки обрушилась на меня градом ударов, и я понял, что шестопер совсем не то, что нужно. Дальнейшее вышло неожиданно просто — я бросил в нее ставшее слишком тяжелым оружие, а пучками серебряных нитей подтянул к себе какие-то кинжалы. Не слишком удачно, но все же прогресс. Мне удалось даже поставить блок, после которого руки онемели окончательно, а затем Соу пнула меня в прыжке, опрокидывая на спину и приставила клинок к горлу. Обычно бой этим и оканчивался, но мой последний пучок нитей, собранный из всех остальных, метнулся сбоку и раскрошил металл на осколки.
     — Ты становишься интересным противником, мастер, — заметила Соу, убирая от шеи рукоять с острыми зубьями сломанного меча.
     Плясали огоньки свечей, тянулись кровавые нити из пальцев, в такт ударам сердца поднимался и падал тяжелый пестик, дробя багряные кристаллы в тонкий, остро пахнущий порошок. Готовилась краска второго узора — густая, липкая, то рубиново — сумрачная, то оранжево — мягкая, эссенция огня и крови, родная сестра готовящему ее, так как основой становился он сам.
     Мы выбрали его не случайно — Либер Кламорис называл его «вторым сердцем пламени, корой внутреннего дерева, знаменем ярости и дымным плащом верных». Насколько я понимал собственный текст, красный слой знаков позволял эффективно управлять ресурсами тела, направляя их в нужное русло независимо от состояния духа. Быть может, когда-то это станет бесполезным, но сейчас это казалось предметом первой необходимости. Соу тоже казалось, что лишние шансы выжить никогда не помешает иметь при себе.
     На этот раз действовать следовало быстрее — рисунок должен был быть нанесен под лучами заката, а зимой они пропадали довольно быстро. Впрочем, он был не слишком сложен — основная масса знаков приходилась на область сердца, от середины груди до середины спины. На диаграммах в книге это выглядело довольно похоже на лоскут причудливо снятой кожи, что само по себе было несколько неприятно. Полоска знаков также проходила вдоль позвоночника, и немного деталей чертежа расположились в районе печени, смешиваясь с большим серебряным кругом.
     Новокаин на этот раз подействовал даже немного быстрее, и Соусейсеки принялась быстро рисовать общие детали узора, стараясь не заслонять их от света из окна. Несмотря на онемение, мне показалось, что линии холодны, словно снег. С каждым новым знаком это ощущение росло — по коже пошли мурашки, кончики пальцев заледенели. Но почему? Ведь Либер Кламорис говорил о пламени?
     — Мастер, все в порядке? Ты сильно побледнел.
     — Д… да, продолжай. Надо законч-чить д-до ночи.
     — Тебе холодно?
     — Оз-зноб-б…
     Соу закончила рисунок на сердце и мне показалось, что я пропал. Пульс становился все реже, в глазах темнело. Я чувствовал прикосновения льда у позвоночника, а когда линии перешли на живот, я стал прощаться с жизнью — в мыслях, конечно, потому что стук зубов не дал бы мне произнести ни слова.
     — Мастер, очнись, МАСТЕР! — крик доносился издалека, а вокруг бушевала пурга. Ледяной ветер проникал повсюду, снежное крошево секло кожу, а под ритм стучащих челюстей можно было отплясывать чечетку.
     — Соусейсеки, я ошибся?
     — М… а… ст… еррр…
     А потом я услышал мелодию вьюги. Это было что-то вроде вальса, легкое, кружащее, блестящее искрами снежинок. Услышал и изменил. В самом сердце этого изящного вращения появилась трещина. Тяжелая, извилистая, свинцовая трещина, расколовшая совершенство на части, заменившая воздушную легкость мрачной массой вертящихся шестеренок и скользящих поршней. Металл выбрасывал искры и клубы пара, нагревался в своем бешенстве движения. Нагревался.
     — …Мастер!!!
     — Все в порядке, все уже хорошо, Соу. Я справился.
     — Ты чуть не умер, пока справлялся!
     — Ты не представляешь, как это прекрасно.
     — Умирать?!
     — Нет. Я не могу рассказать, у меня нет слов… это неописуемо!
     — Что? О чем ты?
     — Я уже не просто человек. Я — машина.
     Я и вправду не знал, как описать то, что происходило. Мое тело перестало быть теплой оболочкой разума, непонятной и нуждающейся в управлении и заботе. Как описать знание о работе всего внутри — даже не знание, чувство. Как передать мощь струящейся по жилам крови, яростные схватки миллионов бактерий и лимфоцитов, ураганы вдохов и выдохов, идеальное подчинение импульсам нервов, сияющую паутину мозга с искрящимися разрядами мыслей? И все это теперь могло подчиняться не сбивчивым и противоречивым командам таящегося внутри духа, а стройной схеме задач и программ — которую еще предстояло создать. Безграничные возможности — но пока только возможности…
     Линии погасли, и я вернулся обратно, в привычный мир пяти чувств.
     — Теперь уже точно все, Соу. Я попробую обьяснить.
     — Мне уже казалось, что ты сошел с ума.
     — Поверь, я был недалеко.
     — Что с тобой делали красные знаки? Ты был синее вод зимнего моря, и почти такой же холодный, почему?
     — Знаки набирали тепло, чтобы ожить. Либер Кламорис мог бы подсказать, что чертеж стоит наносить как минимум в сауне!
     — Что за «сауна»?
     — Очень жаркое место, позже подробности. Но эффект у красной сети невероятен!
     — Ты говорил, что стал машиной.
     — Я сломал ледяное очарование серебром, а затем смог заглянуть внутрь себя.
     — Не понимаю. В свой сон?
     — Нет, нет. В устройство своего тела — вплоть до мельчайших деталей. Увидеть, ощутить, как это работает и возможно, управлять.
     — Что-то не похоже на описание, но в любом случае опасно. Присмотрись, прежде чем экспериментировать.
     — Ты, как всегда, права, Соу. В ближайшем будущем я в эти дебри не полезу — разве что начнут сказываться эффекты отравления, ну или кто-то проделает во мне отверстие.
     — Что ж, значит, я пока могу быть спокойна…относительно.
     — Почему же относительно?
     — Я нашла сны родственников одного из этих, как ты говорил… «коматозников».
     — В гости еще не заходила?
     — Вместе пойдем. Побудешь рядом на случай, если я окажусь неубедительной. Да и послушать не помешает — вдруг заметишь ключик к спасению.
     — Тогда пара дней для восстановления — и отправляемся.
     — Решено, мастер.
     Осыпающийся кирпич стен, сети трещин на стеклах крыши, паутины и пыль на всем. Сон перестал быть моим домом и медленно уходил в небытие. Я вдохнул немного времени в свое любимое кресло, где провел столько дней, и сел, дожидаясь прихода Соусейсеки. Сквозь оконные проемы дул теплый ветер.
     Прийти в чужой сон и предложить помощь — почему это не пришло мне в голову? Быть может, я действительно зациклился на себе, забывая основную цель происходящего? Ведь я действительно больше думал о Либер Кламорис, чем о том, как выполнить обещание. Но с другой стороны, я рисковал ради нее…или все же ради себя?
     Стоп, хватит. Не те вопросы я задаю себе, не те. До тех пор, пока наши пути совпадают, я поступаю верно — а на развилке наступит время разбираться. А пока важно вот что: мы должны выглядеть убедительно, чтобы нас не восприняли как часть сонного бреда. Нужно сказать или показать что-либо, чтобы в нас поверили.
     Кажется, я вовремя спохватился — действительно, кто поверит небритому человеку в мешковатом свитере и говорящей кукле, если они придут во сне и предложать разбудить вашего коматозного дядюшку за скромное вознаграждение? Никто.
     Одним движением мысли я раскрыл перед собой зеркало, одновременно стирая обычную одежду. Легким жестом стер щетинистую бороденку, слегка изменяя форму челюсти. Немного увеличил глаза, проложил пару морщинок между бровями. Поседевшие волосы выбивались из-под широких полей шляпы, черная мантия скрыла очертания тела, показывая наблюдателю только края окованных серебром сапог. Руки я спрятал в глубоких перчатках, а после некоторого раздумья одел на лицо гладкую стальную маску, оставлявшую на виду только глаза. Сегодня следовало перестать быть собой — чтобы сыграть роль так, как следует.
     — Мастер?
     — Да, я слегка приоделся, по случаю выхода в свет.
     — Ты выглядишь…внушительно. Возможно, даже пугающе.
     — Так и нужно. Наш собеседник должен поверить в мое могущество, чтобы не принять потом сон за сон.
     — Скажешь же — «сон за сон». И почему это он должен верить в твое могущество, если все дело на мне?
     — Люди склонны верить внешним атрибутам силы, поэтому я попробую на этом сыграть.
     — Пробуй. Пока что у тебя неплохо получалось.
     — Это исключительно из-за хорошей компании. Ладно, пошли. Может, даже удастся закончить все это, не просыпаясь.
     Сон встретил нас занятными декорациями. На тесном деревенском рынке кипела жизнь, люди толпились у прилавков, продавцы выкрикивали какие-то зазывные скороговорки. Все они были отмечены ирреальностью — срезаны, словно где-то стоял мощный прожектор, выхватывающий некоторую их часть из небытия, оставляя невидимым остальное.
     — Она где-то здесь, ориентируйся по видимой стороне людей.
     — Я уже догадался. Забавно, оказывается, выглядит солипсизм со стороны.
     — Что? А, ты об этом. Кстати, заметь, ее власть здесь достаточно сильна, чтобы не позволять нам дорисовывать картину. Вот только она об этом не знает.
     — Кем ей приходится наш обьект?
     — Понятия не имею. Но он ей определенно небезразличен.
     — Кажется, я ее вижу. Вон та торговка травами, не?
     — Вперед. Надо вывести ее в место потише.
     — Так пусть уберет их, делов-то.
     — Не вздумай! Если она поймет, что спит — может проснуться, а это смертельно опасно!
     — Ладно, потом обьяснишь. Буду осторожен.
     — Помалкивай пока. Я справлюсь.
     Соу подошла к травнице — немолодой, но все еще неплохо выглядящей японке и быстро заговорила о чем-то, то и дело указывая в сторону. Сперва я не мог понять ни слова, но все же как-то улавливал смысл — речь шла о редких травах, а я был представлен в качестве западного путешественника, который якобы собирал все специи мира.
     Травница подошла ко мне, поклонившись в приветствии, и потащила за руку в сторону внезапно появившегося домика, бормоча что-то о цене и качестве. Краем глаза я видел, как исчезал рынок и даже на мгновение испугался за Соусейсеки, но она уже была внутри.
     Сидеть на циновке было не очень удобно, пока я не напомнил себе, что это сон и ноги мои затекать совсем не должны. Краем уха я слушал щебетание Соу, делая вид, что заинтересован растениями, которые, кстати, действительно могли бы свести с ума ботаников, если бы росли наяву. Мало-помалу я угадал идею их беседы — японка делилась своими невзгодами, основное место в которых занимал именно не желающий просыпаться муж. Как оказалось, он впал в кому не из-за болезни, а от нервного потрясения — одна из машин, которые он проектировал, стала причиной аварии на заводе пиротехники, в которой погиб его сын.
     Тогда это прозвучало довольно убедительно — чем не причина? Жаль, что я забыл, в каком мире живу.
     Соусейсеки тем временем старалась вовсю — и скоро пора было вступать в беседу мне.
     — Скажите, вы действительно можете входить во сны так же просто, как в этот дом?
     — Да, это так. Войти и выйти в этот дом так же просто, как и в видения спящего.
     — И вы можете помочь разбудить того, кто спит… слишком долго?
     — В мире все подчинено равновесию. Если я помогу вам, это сдвинет чаши весов.
     — Неужели никак нельзя?
     — Отчего же? Просто нужно будет качнуть весы в другую сторону — это просто.
     — И что я должна буду сделать?
     — Выслать денег тому, кто возьмет на себя заботы о равновесии.
     — Денег? Так просто?
     — Не совсем. За эти деньги некто оторвется от собственных дел, чтобы приехать в вашу страну и исправить последствия.
     — И Рицу проснется?
     — Несомненно.
     — А это очень дорого?
     — Смотря насколько сильно вы цените вашего Рицу.
     — Я соберу все, что смогу!
     — Вряд ли равновесию угодно загнать вас в нищету. Миллион йен, половину вперед.
     — Миллион! Но это же…
     — За меньшее и браться не стоит — дело-то муторное, да и боги не одобряют.
     — Я… я согласна. Рицу заработает нам на старость, если только проснется.
     — Вышлете половину на этот кошелек, — я достал из памяти номер счета в интернете, — позвольте один фокус.
     — Да?
     — Номер будет на вашей руке, — я выпустил пучок нитей, оставляя на кисти заказчицы синяки-цифры, — мы займемся Рицу, и молитесь всем богам, если вздумаете нас обмануть.
     Сон содрогнулся, видимо, боль от нитей начала доходить до тела. Соу махнула рукой, и мы выбежали наружу, преодолевая путь до выхода длинными прыжками через осыпающиеся детали чужой реальности.
     Уже знакомая веточка Дерева снова удерживала нас над бездной. Я остановился, чтобы перевести дух. Побег из чужого сна был довольно прост, если бы не предупреждение Соусейсеки об опасности оставаться в нем при пробуждении.
     — Соу, есть вопрос.
     — Да, мастер?
     — Ты обещала рассказать, почему нельзя оставаться во сне просыпающегося.
     — А, сейчас обьясню. Просыпаясь, человек обычно не помнит своих снов, либо помнит совсем недолго. Если ты не успеешь сбежать из сна, его разум сотрет тебя вместе с ним. Есть, конечно, шанс выжить — если сон был ярким и запоминающимся, и спящий хорошо тебя запомнил…но все равно это, полагаю, будет невыносимо.
     — Значит, нашего клиента…Рицу, вроде, нужно не просто разбудить?
     — Скорее всего, нечто удерживает его во сне, и нужно будет не разбудить его, а дать возможность проснуться.
     — Освободить?
     — Вроде того, мастер. И поскорее.
     — Но мы еще не получили задаток!
     — Можем опоздать. Взгляни на его сон — он созрел и скоро Дерево отторгнет его, как спелый плод, несмотря на то, что на самом деле его подточил червячок.
     — Как думаешь, это опасно?
     — Всякий раз, когда ты оказываешься во власти всемогущего незнакомца, это может быть опасно. Их неведение — гарантия нашей безопасности.
     — Что ж, пойдем, посмотрим, как поживает наш Рицу.
     — Будь осторожен.
     — И ты береги себя… иначе этим придется заниматься мне.
     Соу улыбнулась и шагнула в нить, а за ней в странный сон провалился и я.
     Высохшая и потрескавшаяся земля, покрытая ржавчиной, пеплом и солью. Грозный мутно-багряный свет косыми лучами из-под грузных облаков. Горы металлолома, над которыми вьются вороны. Над самой большой грозовые сполохи мечутся в грузном животе тучи, высвечивая нечто странное на вершине. Грустное место. Но почему у Соу такие испуганные глаза? Я повернулся…
     В животе что-то оборвалось и упало. К такому мы не были готовы.
     Представьте себе лицо настолько огромное, что заслоняет пол-неба, лицо, покрытое коркой гари и крови, пробитое металлом, яростное, пожирающее земную твердь, которая неуклонно движется к нему. Представьте, как титанические зубы перемалывают увлажняемую потоками слез землю, измельчая горы металла без малейшего усилия, как дитя разжевывает кашу. И наконец, представьте, что оно наполненно яростью и ненавистью к этой пище, и есть ее лишь оттого, чтобы добраться до десерта, спрятанного внутри.
     Я не был готов. Никто не был бы готов. Соу беспомощно взглянула на меня, словно предлагая уйти…и что-то проснулось внутри. Сейчас можно сказать, что это было глупо, но в тот миг я поверил. Поверил в то, что мы справимся.
     — Дух Рицу скрывается на той горе железа. Бегом, у нас мало времени!
     — Мастер?!
     — Бегом!
     Мы мчались среди пустоши, перепрыгивая завалы техники. Бежать было легко и даже приятно — я чувствовал себя вырвавшимся на волю зверем, несущимся за добычей. Смертельная опасность освободила адреналин, а знаки не дали ему вогнать меня в ступор. Земля задрожала, когда от нее откусили еще кусок. Соу вырвалась вперед, ее фигурка мелькала среди ржавых червей спутанных труб и могучих зубьев тысячетонных шестерней. Мы поднимались к последнему оплоту инженера, которого стремился пожрать выдуманный им же образ его сына.
     С высоты равнина казалась не такой уж и большой. Карабкаться вверх помогали тянущиеся отовсюду цепи — и я догадывался о их назначении. Наконец, последние преграды остались позади, и нам явилась вершина.
     Площадка утрамбованного металлолома, пронзенная цепями и тщедушный человечек, удерживаемый оковами, достойными титана. Плененный и ожидающий казни.
     — Рицу?
     — Кто здесь? Кто может быть здесь?
     — Мы пришли за тобой, Рицу.
     — Это он вас послал? Вы его слуги?
     — Его? — я указал на лицо за спиной? — Думаешь, ему нужны слуги?
     — Тогда почему вы здесь?
     — Нас послали, чтобы помочь.
     — Кто мог послать помощь в ад? Я обречен ответить за то, что совершил.
     — Прощение есть для каждого.
     — Но я убил сына! Убил сотни невинных, убил из страха за себя, неоправданного, безумного!
     Соусейсеки хотела вмешаться, но я остановил ее. Следовало разыграть все по нотам, чтобы этот несчастный поверил не нам, а в нас.
     — И кто напугал тебя?
     — Зачем ты спрашиваешь, зная ответ?
     — Это наводящий вопрос.
     — Гадалка. Старая карга, гореть бы ей вместе со мной! Все сказанное ею сбылось, все до единого слова!
     — Еще не все, полагаю.
     — Она предсказала мне смерть от руки сына! Что мне оставалось делать? Я не мог убить его сам, потому и подстроил этот взрыв! Почем мне было знать, что все закончиться так? Я просто хотел жить, просто хотел… — он зарыдал.
     — Ты убил сына, и он пришел за тобой? Пророчество сбывается?
     — Я умер, и он жаждет мести. Судья мертвых, наверное, решил дать ему такую возможность.
     — Я — твой судья!
     Соусейсеки помахала рукой, указывая на горизонт. Я понял, что она имела в виду. Нужно было спешить. Я чувствовал ростки веры в убийце — слепой, но неистовой веры хватающегося за соломинку утопающего. И должен был ее взрастить — чтобы идти дальше, чтобы не быть сьеденным чужой совестью, чтобы выполнить обещание.
     Серебряные нити выплеснулись из мрака одежд, бросая отблески на металл маски. Знаки светились внутри, и с каждым мгновением мне становилось все легче изменять сон. Рицу поверил.
     Я подошел к нему, неотрывно глядя в наполненные ужасом глаза. Медленно протянул руку, стирая кровавые дорожки слез.
     — Ты будешь оправдан, Рицу. Твое место займет гадалка.
     — Я… я освобожусь?
     — Не сразу. Твой мир движется к концу — и ты знаешь, как его остановить. Мы знаем.
     — У меня были… мысли…
     — Смотри же, — парой нитей я поднял комочек металла и создал из него что-то вроде юлы, вращающейся на моем пальце, — Что-то приходит на ум?
     Впрочем, это было излишним. Он поддался, признал мою власть, а теперь нужно было правильно ею распорядиться. Груды металла навели меня на мысль еще тогда, когда мы бежали мимо них.
     Сконцентрироваться. Нужна идеальная симметрия. Нужно впечатление массы и центробежная сила. Нужны знаки — неведение рождает веру. Слепую веру.
     Руки свело судорогой от напряжения, когда из холмов ржавого хлама начали подниматься могучие громады поблескивающих маховиков. Огромные колеса втягивали в себя тяжесть железных гор, раскручивались в едином порыве, набирали обороты, принимали идеальную форму. Земля дрожала и трескалась, принимая в себя тяжесть их оснований, клубы дыма поднимались от плавящегося камня. Рицу весь вытянулся вперед, насколько позволяли его оковы, глядя, как обороты маховиков замедляют падение его мира в пасть мстителя. Я незаметно отошел в сторону, позволяя ему самому додумать происходящее — и, разминая ноющие мышцы, наблюдал, как темнеет поверхность моих творений, как проступают на них фосфоресцирующие иероглифы, неизвестные мне, как разум пленника укрепляет и совершенствует свою защиту от мук и небытия.
     — Ты выиграл время, мастер. — Соусейсеки подошла совсем незаметно, заставив меня вздрогнуть, — я успела взглянуть на дерево его души.
     — Разбудить сумеем?
     — Пока нет. Мы все еще на волоске от гибели. Ты сейчас в положении врача, который дал больному макового отвара и решил, что он выздоровел.
     — Есть предложения?
     — У нас сейчас появятся новые неприятности. Совесть — штука изобретательная, а убивший сына из-за предсказания достаточно суеверен, чтобы так просто поверить в свою безнаказанность.
     — Да, но… черт, ты, кажется, права.
     Из-за края площадки показались худые закопченные руки. Еще одни. Отвратительная обгоревшая голова. Хриплый стон умирающего. Конечно, кто бы это еще мог быть — кроме сына были ведь и другие рабочие рядом, да и вообще, о масштабах аварии мы с Соу не спрашивали. Была и вторая проблема — вместо чудовищной пасти, поедавшей землю, появилась гигантская полубесформенная фигура с головой старухи. «Кажется, теперь точно пора делать ноги» — подумал я, но сказать этого не успел. Соусейсеки уже неслась к краю площадки, а мгновением позже сверкающий взмах подрубил руки карабкающегося наверх мстителя.
     — У них нет спин, мастер! — крикнула она, подныривая под удар следующего и разрубая его пополам.
     — Тогда я за старухой!
     — Поспеши, его страх начинает разрушать сон!
     Я двинулся к краю, отчаянно пытаясь найти способ прикончить очередной фантом, созданный совестью и воображением проклятого Рицу. Мое дело — заставить его проснуться, а воздаянием пусть занимаются другие.
     А потом он по-настоящему в меня поверил.
     Я не справлялся с нахлынувшей силой. Знаки кое-как помогали поддерживать форму, иначе собственная мощь разнесла бы меня во всемогущее облако. Но и без того тело росло и раздувалось, как тесто на печи — воображение Рицу всерьез вознамерилось превратить меня в титана, способного тушить дыханием звезды. С высоты я ясно видел, как скользит и мечется крошечная Соусейсеки, удерживая лавину однообразных атакующих. Сейчас я понимал, насколько щадящей она была в наших поединках — и насколько слаб на самом деле был я. Все эти мысли заняли не более доли секунды — а я продолжал расти. Если бы Рицу остановился, я стер бы гадалку в порошок, но кажется, он перестарался. И тогда еще одно безумное решение пришло мне в голову — и тут же меня выбросило прочь из ставшего не моим тела. Я приземлился посреди исчезающих останков, стараясь поскорее уйти из поля зрения Рицу.
     — Мастер?
     — Уходим, Соу! На выход!
     — А что с ним? — уже перепрыгивая очередного противника, выкрикнула она.
     — Скоро проснется! — я скользил вниз на куске жести.
     — Уверен?
     — Смотри сама!
     Оглушающий металлический скрежет раздался сзади. Соу оглянулась и понеслась к выходу вдвое быстрее. Я смотреть не стал — и так догадывался. В землю рядом вонзилась огромная пружина, сминая пару псевдорабочих и поднимая клубы соленой пыли. Началось.
     Мы бежали — нет, мчались к выходу под канонадой из обломков веры Рицу, которой я придал форму механического тела перед тем, как сбежать. Позади осталась срубленная какой-то шестеренкой огромная голова гадалки, сотни не слишком хорошо оформившихся «рабочих», прикрывавшие нас от стального града маховики. Возле самого выхода я обернулся и увидел, как огромный Рицу рвется из цепей, оставляя клочья кожи в яростном стремлении вверх. Заснувший от счастья, он теперь просыпался — от отчаяния.
     Дерево сновидений снова приняло нас, вырвавшихся из мира безумца. Уставшие, запыхавшиеся, но победители — мы сделали первый шаг на пути в новое будущее.
     Следовало праздновать и торжествовать! Но сидя бок о бок над туманной бездной, расцвеченной перламутрово-призрачным сиянием снов человечества, в пространстве ирреальности, на изнанке миров, мы просто молчали. Слишком много было сказано там, внутри, слишком много сделано — и сделано не так, как должно.
     Наш первый бой стал причиной сомнений, и ясно было, что их следует разрешить здесь и сейчас, пока они не стали фундаментом для недоверия, но до чего же сложно было найти правильные слова в глубине себя, слова, которые выполнят свою миссию.
     — Соусейсеки. Нам придется об этом поговорить, и я не хочу откладывать.
     — Мне сложно задавать эти вопросы, мастер.
     — Но они ведь не исчезнут от того, что ты промолчишь. Я отвечу — если смогу.
     — Мастер, почему ты солгал ему? Зачем дал ложные надежды? Почему мы не ушли?
     — Мы, люди, привыкли обманывать друг друга. Я не стану отрицать, что его история одновременно печальна и отвратительна. Но и другое скажу — мне безразлично его будущее, безразлична справедливость и возмездие, и чувства его — не более чем инструмент.
     — Ты и мне теперь врешь, мастер. Но не со зла, я же вижу. Говори.
     — Соу, оставь ошибки для меня. Я всего лишь человек — справлюсь.
     — Да, ты права, права. И ты знаешь, что я бы оставил его ждать смерти — потому что он должен быть наказан. Это было бы справедливо.
     — Но ты этого не сделал — и теперь не знаешь, правильно ли поступил.
     — Не из жалости, Соу. Но я не хочу признавать…
     — Что сделал это ради меня?
     — Знаешь, в средневековье некоторые рыцари давали особый обет. Не убивать ни одного человека. Но рыцарь должен сражаться — иначе зачем ему быть рыцарем? И люди решили проблему.
     — Что ты имеешь в виду?
     — За рыцарем в бою следовал паж, который наносил последний удар. Добивал поверженных. Брал на себя грех. Рыцарь оставался чист перед обетом.
     — Но…
     — Я возьму на себя наши ошибки, Соу. Не мне суждено стать Алисой — я лишь твой паж, оруженосец, ученик, и путь наш не вечен. Ты найдешь Отца и останешься с ним, а мне придется уйти…
     — Мастер… почему? Ты оживил меня, остановил, когда я хотела уйти из твоей жизни, отказался от будущего, чтобы выполнить необдуманное обещание, а теперь говоришь такое… я не понимаю!
     — Соусейсеки, — я взял ее за руку, — ты дала мне величайший подарок в мире.
     — Но я…
     — Ты дала мне смысл жить дальше. Жить, а не существовать. Ты показала мне мир таким, каким я всегда хотел его видеть. Я не знаю, что буду делать, когда наш путь закончится, но и думать об этом не хочу. Зачем думать о будущем, когда ты счастлив?
     — Я… запуталась. Мое предназначение — окончить Игру, сделать счастливым Отца… но я не хочу… не хочу, чтобы наш путь заканчивался. Ты не просто медиум, один из многих, ты другой… мастер. Нет, я любила их всех, как родных, но знала, что рано или поздно с ними придется расстаться. А сейчас… я не знаю.
     — Не думай об этом, Соу, не думай. Слышишь, как поют сны? Только для нас, только сейчас. Будущее наступит только завтра, а мы еще сидим в сегодня.
     — Мастер… и все же я не стану давать обетов. Сегодня мы, быть может, ошиблись — вместе. И дальше будем ошибаться вместе — потому что мы не случайные спутники.
     — Спасибо, Соу. Я рад, что судьба сложилась именно так.
     — И я… рада.
     Деньги пришли на счет через день. Признаться, я ожидал, что нас все же попробуют обмануть — и отчасти даже надеялся на это. Все-таки раньше, когда отьезд был лишь пунктом плана, я воспринимал все иначе. Жизнь с Соу была проста и понятна — но теперь следовало оставить свой уютный дом и уйти в неизвестность, причем, скорее всего безвозвратно. Оказалось, что на самом деле я любил это место, и вдвойне горько было осознавать это тогда, когда его приходилось бросать на произвол судьбы.
     Соусейсеки тоже была неспокойна. В конце концов, она возвращалась обратно сама по себе, и никто не мог предсказать реакцию сестер на такое неожиданное перевоплощение. Ее настоящее тело лежало в чемодане; Лемпика и настоящая Роза были в руках Суигинто, которая не отличалась сговорчивостью; да и обьяснить остальным свое воскрешение совсем непросто.
     Особой проблемой для меня оказался Либер Кламорис, точнее, отсутствие возможности использовать его рекомендации без лаборатории. Выжидать и продолжать наносить плетения по очереди не представлялось возможным; нанести все знаки сразу было равносильно самоубийству; собрать нужные ингредиенты по ту сторону могло быть совсем непросто, а перевезти через границу готовые краски мне вряд ли дали бы — я и так сомневался, что у меня получится без проблем провести на борт самолета Соу, да и себя самого.
     Последние мирные дни стекали по оконным стеклам, и кто мог предсказать, что случится потом? И все же нельзя было замирать, перетирая их минуты подушечками пальцев, потому что еще слишком многое следовало сделать.
     Часть хлопот по формальной подготовке к поездке взяло на себя туристическое агентство, и хотя так этот вопрос решался значительно дороже, я решил не жадничать — деньги мне больше не понадобятся. Для того, чтобы иметь хотя бы какую-то надежду по поводу сохранности дома, я не поленился заглянуть в нотариальную контору и составить завещание, чем немало удивил тамошних работников. Согласно ему, все мое движимое и недвижимое имущество в случае моей смерти должно было оставаться неприкосновенным в течение пятидесяти лет — на большее я не рассчитывал.
     Перед полетом нужно было успеть нанести еще один узор — черный. Три другие краски я собирался приготовить и попытаться пронести в самолет среди багажа.
     Впрочем, Соусейсеки, как обычно, внесла некоторые коррективы в весь план, и я не мог не признать их удобными.
     И все равно — уезжать не хотелось. Оставалось десять дней.
     Черный, определенно, был самым сложным компонентом из описанных в Либер Кламорис. «Мягче тумана и гуще крови, сотканный из слез и призрачных звуков ночи, распустится в тигле цветок, невиданный слабым глазом, и лишь мысль способна будет рисовать его лепестками знаки темноты и тишины на податливой палитре ищущего. Ими коснется он недр и тайн, ими свяжет сердца и мысли, ими испытает себя перед лицом Хроноса. Коснувшийся и познавший его да скроется мантией смирения, избегая соблазнов — ибо мир покажется ему слаб.»
     Смешивать ингредиенты полагалось в тишине. В принципе, это было несложно — моя улица и в лучшие дни не могла бы назваться оживленной. Меня несколько насторожило отсутствие рекомендаций о условиях нанесения знаков — ни времени суток, ни предупреждений, по крайней мере, явных.
     Вечер уже начинал сменяться сумерками, когда я дошел до последней стадии. Соу тоже пришла посмотреть на «невиданный цветок», с которым ей вскоре предстояло работать. Я осторожно перелил компоненты в тигель и поставил на огонь. Густая и непрозрачная, она издавала странный аромат, которого я не мог ожидать от использованных ингредиентов. В комнате становилось темнее — солнце покинуло нас. Я поднялся, чтобы включить лампу и замер от удивления. Тигель поглощал свет! Огонь уже не освещал потолок, а над из поверхности эликсира уже выходил конус темноты. Еще немного — и комната окончательно погрузилась во мрак. От лампочки оставался лишь белый червячок спирали, а остальное совершенно исчезло.
     — Так вот почему твоя книга назвала цветок невиданным.
     — Мы видим лишь то, что отражает свет, а он его забирает — весь.
     — Знаешь, это будет непросто — начертить узор вслепую.
     — Нам бы сперва с краской разобраться.
     — Попробуй серебро — кажется, самое время.
     Я выпустил нити в неизвестность, восстанавливая картину происходящего на ощупь. Огонь по-прежнему горел, и на несколько мгновений даже заставил меня замешкаться — для нитей он казался дующим вверх потоком теплого воздуха. Я нащупал вентиль на газовом баллоне и затушил горелку. Затем отыскал кафельную плитку и накрыл ею тигель. В комнату понемногу возвращался свет.
     — Что ж, на этот раз придется хорошенько постараться, мастер. Я могу попробовать, но вряд ли справлюсь.
     — Нет, тут должен быть выход. Например, нарисовать знаки на себе во сне, как я уже делал с Либер Кламорис.
     — Слишком опасно, мастер. Каждый слой испытывал тебя, и если бы я не продолжала его наносить, ты мог не справиться.
     — Твоя правда. Я мог бы попробовать направлять твою руку с помощью нитей, но тут та же самая проблема. В итоге все равно рисовать должна ты сама, не полагаясь на меня.
     — Нужно подумать.
     — Все упирается в слепоту. Либо мы находим способ защититься от действия краски, либо используем что-то вместо зрения.
     — Защищаться будет непросто — кисть в непрозрачном колпачке, открывающемся снизу, особая чернильница, меры предосторожности против случайной капли…я не смогу действовать быстро при необходимости.
     — Был бы я плоским, можно было бы использовать трафарет или что-то вроде печати, но так не выйдет.
     — Была бы растворителем не кислота, можно было бы выкрасить тебя чем-то, вырезав места под знаки, и залить краской.
     — Знаешь, эту идею отбрасывать сразу не стоит — если не придумаем чего другого, попробуем ее.
     — Рискованно.
     — Тут все — один сплошной риск. Думаем дальше…
     Следующий день прошел в поисках наиболее безопасного способа. На ум лезла всякая экзотика, вроде транса для Соу или использования красной сети для доставки краски изнутри. Но наиболее реальными оставались трафарет и, возможно, какой-то аналог тепловизора — которого все равно не было. Для трафарета же нужно было нечто кислотоустойчивое и достаточно безопасное — как-никак, красить бы пришлось практически все тело.
     Был и особый вариант от Соу — она предлагала попробовать взять под свой контроль часть серебряной сети и использовать ее для рисования «на ощупь». Сперва он показался мне слишком невероятным, но чем больше я читал о свойствах предполагаемых основ трафарета, тем реалистичнее становилось именно ее предложение. На покупку тепловизора и его испытание у нас не хватало времени — почта никогда не заслуживала доверия в важных ситуациях.
     Соусейсеки же отмахивалась от моих возражений, и, видимо, твердо решила настаивать на своем. Быть может, возможности узоров интересовали ее гораздо больше, чем мне казалось ранее — или это был вызов ее мастерству. В конце концов, ее старая Роза Мистика была другой, и было бы глупо не изучить новые возможности, хотя бы и на мне.
     Вечером я признал поражение и позволил Соу начать готовиться к ее задумке. Ей предстояла непростая задача — научится использовать отдельные части серебряного плетения, перехватывая управление ими и не мешая остальным взаимодействовать с новым слоем знаков. Я верил в то, что она способна на это — хотя бы из-за того, что эта вера была одним из способов осуществления этого безумного плана. Нужно было всего лишь не задумываться над тем, как Соу будет делать это — а просто позволить ей.
     Странное это было ощущение — присутствие под кожей чужой воли, словно перебирающей рукоятки настройки тонкого прибора вслепую. Знаки иногда начинали мерцать, то и дело по коже пробегала дрожь, а мелкие мышцы подергивались поочередно под искорками ее силы. Соу держала руки на центрах красного и серебряного, левую на сердце, правую на солнечном сплетении, и мягкое тепло расходилось от ее ладоней, хотя я не сказал бы с абсолютной уверенностью, что это была магия. Ее глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились — хотя я не знал, что она могла говорить.
     Время шло, и я привык к странному самочувствию, начиная даже слегка клевать носом. Вдруг из рук Соу вырвалось нечто, сравнимое разве что с неожиданно холодным электрическим разрядом, я дернулся — и понял, что полностью парализован. Голова сама повернулась, глаза осмотрели комнату, остановившись на Соу, а затем руки поднялись и сделали несколько сложных движений. Мое тело улыбнулось и неожиданно чужим голосом сказало «На сегодня, пожалуй, хватит».
     Соусейсеки убрала руки и забавным жестом, которого я раньше не замечал, вытерла лоб, словно от пота. Я пошевелил вернувшимися ко мне руками, потянулся, разминаясь после часов неподвижности.
     — Я вижу, у тебя все получается.
     — Успеем к сроку, мастер. Ты сложно устроен, но знаки помогают ухватить суть — без них я бы могла тебя прикончить, перехватив, например, контроль сердцебиения и разбираясь в том, зачем он нужен.
     — Может, ты и подлечивать меня в старости сможешь?
     — Сам научишься к тому времени, это не будет особо сложно. А вот с деревом твоим надо будет поработать — как только вернется Лемпика. Суисейсеки тоже не откажется помочь сестренке, надеюсь.
     — Точно не откажется. Но в чем проблема? Я могу впустить тебя в свой сон хоть сейчас — и выдумать тебе Лемпику, Аметистов сон или что угодно.
     — Не выйдет. Когда ты научился управлять сном, ты создал в нем подвластный тебе участок, запершись от остального пространства, в котором и прячется твое дерево — и многое другое.
     — То есть, все не так просто?
     — Совсем непросто. И в поход туда мы отправимся еще нескоро — стоит облегчить его заранее извне.
     — Ладно, подожду, все-таки более двадцати лет жил с ним и не помер.
     — Верно, сейчас и без того есть, чем заняться.
     — Что насчет серебра и краски?
     — Завтра я буду готова испробовать себя. Проверим на обычных чернилах — если все пойдет по плану, продолжим настоящими.
     — Что ж, выспись хорошенько, на тебя вся надежда.
     — Не вся, мастер. Тебе тоже придется постараться.
     Соусейсеки все уверенней обращалась с серебряной сетью. Ей уже не нужно было постоянно держать руку на центре узора, чтобы контролировать пучки нитей-паутинок. Пробные рисунки простыми чернилами были достаточно уверенными, но Соу продолжала тренироваться.
     Черные знаки собирались в сложные чертежи на лопатках и на плечах. Извилистые дорожки мелких символов отходили к локтям, слегка поднимались по шее, смешивались с несколькими серебряными «солнечными кругами». Сложнее всего было работать с левой лопаткой, где очень тесно соприкасались черное и красное плетения — над ней и работала Соу, стараясь запомнить расположение узоров на ощупь. Непростая задача, даже для волшебной куклы — я бы точно не справился.
     Наконец, после долгих часов ожидания, она отложила в сторону перо и открыла глаза. Серебряные кисти свисали с ее рук, словно диковинные меховые браслеты.
     — Смой чернила, мастер, и приступим.
     — Поесть не хочется?
     — Потом поужинаем, когда все будет сделано.
     — А вдруг голод подкосит мои силы и не даст пройти испытание плетения?
     — А вдруг я спутаю ощущения от твоей лопатки с куриной ножкой и нарисую приправы вместо символов Либер Кламорис?
     — Убедила, убедила, так и быть, отложим все на потом.
     — Постарайся не использовать нити, я расположила их в удобном порядке и…
     — Хорошо, не буду, конечно.
     — Мне пришлось использовать твою память.
     — Надеюсь, ничего важного ты не трогала?
     — Не знаю…это была музыка, наверное. Я старалась заменять поменьше. Прости..
     — Да ерунда, забудь. Главное, что я не забыл, как ходить или дышать.
     — Мастер!
     — Да шучу я, шучу…
     У черного был особый запах. Когда Соусейсеки открыла тигель и дом погрузился во мрак, благоухание наполнило комнату нежным облаком. Онемевшее от новокаина тело не чувствовало прикосновений пера, но серебряные нити давали более-менее четкое представление о происходящем. Управлять ими я не пытался, но чувствовал происходящее достаточно хорошо.
     Соу уверенно чертила знаки, постепенно подбираясь к наиболее сложным местам, и чем гуще становился узор, тем более странные чувства охватывали меня. Чувство времени пропало — я не знал, как долго нахожусь в темноте, ощущая лишь прикосновения к самому себе. Мысли, до этого теснившиеся нестройным потоком, стали вялыми и вязкими. Усталости тоже почему-то не было, хотя я и держал расправленные в стороны руки уже…сколько? Быть может, мгновение? Или века?
     Я почувствовал, как смешиваются узоры на правой лопатке — серебро задергалось, выходя из-под контроля Соусейсеки, но вместо того, чтобы удерживать его, она выпустила нити и ловко подхватила пучок из другого «солнечного круга». Освобожденные паутинки, казалось, зашипели, бросаясь в сплетение с черными знаками — а затем я провалился в их трясину.
     Это было похоже на падение в сердцевину черно-белой воронки — даже голова закружилась в приступе морской болезни. Свет резал глаза, и пришлось зажмуриться, ожидая продолжения. Продолжения, которое не замедлило наступить.
     Я парил в переливающихся искрами облаках, медленно опускаясь вниз. Позади осталось буйство вращения, и тошнота почти прошла.
     Спустя еще несколько минут ноги мои коснулись изрезанной причудливыми завитками красной тверди, и было просто догадаться, что Соу добралась до левой лопатки. Место, в котором я очутился, было похоже на поверхность огромного клубка тонких ниток, спутанных в невероятный узел. Широкие и узкие полоски черных и серебряных знаков падали с неба, словно струи безумного ливня и исчезали в порах багряной поверхности.
     Странное место — и что в нем делать мне?
     Сперва я шел без цели и повода — просто чтобы занять время. Потом сидел, глядя на ставший уже знакомым и однообразным пейзаж. Пробовал прочесть незнакомые буквы, искал в них систему. Считал черные и белые струи, сбиваясь из-за однообразия. Плакал. Молился. Спал.
     Мне пришло на ум, что черный имел особый запах. Так должны были бы пахнуть асфодели.
     Я пробовал разорвать красные нити, чтобы зарыться вглубь, но это было больно. Я пробовал поедать падающие вниз знаки, но они вышли из меня сквозь кожу, смешно щекоча, словно заживающие раны. Я кричал, но даже не сумел сорвать голос.
     Мне положено было сойти с ума и вечно скитаться в собственных Елисейских полях. И сошел бы, и сдался бы, если бы не вера в то, что где-то там, наверху, Соусейсеки продолжает рисовать черным на моем неподвижном теле, и когда-нибудь закончит чертеж.
     Я перестал искать выход. Смирился с беспомощностью. Просто сел и расслабился. Если нет сил изменить реальность, придется менять себя.
     Вся жизнь мало-помалу вырастала из, казалось бы, разрозненных и беспорядочных воспоминаний. И во всей ее яркости и тусклости был урок, который я не видел раньше — и о котором не хотел бы и думать в других обстоятельствах. Все было равно. Те события, которые казались важными и ключевыми, представлялись малозначительными, то, что злило и мучило, оказалось мелочью, равной по силе отнятой конфете, то, что представлялось желанным, оказалось смешным. Истинно ценными оказались мелочи, которых никто не замечал — и тогда все мои планы рухнули, словно колосс на глиняных ногах. Стали не нужны сила и слава, богатство и власть, которыми мир манил меня, как и всех остальных, с малого детства. Иллюзии, не более — вот чем был блеск грез, и лишь затуманенный разум раскрашивал их в радужные цвета.
     Соусейсеки. До этого я считал, что рано или поздно нам придется расстаться и я обращу приобретенные силы себе во благо. А теперь…это благо было ничем, пустышкой — по сравнению с ней.
     Я поднялся с красного, поднимая голову навстречу черно-белому небу. Новое решение росло и ширилось внутри, грозя разорвать хрупкую клетку из ребер. Я закрыл глаза, готовясь сделать что-то…и очнулся.
     — Мастер, я закончила. Как ты, в порядке?
     — Соу. Черный указал мне, что делать дальше.
     — Мастер?
     — Я останусь с тобой до конца, каким бы он ни был, — я обнял Соу, понимая, что дороже нет ничего во вселенной, — потому что… слишком уныло было бы даже пытаться жить без тебя.
     Мне все же пришлось рассказать подробнее о том, что случилось при нанесении черного плетения. Соусейсеки слушала внимательно, не перебивая, и видно было, что рассказ навел ее на определенные мысли.
     — Пожалуй, я сегодня без света не засну, — закончил я.
     — Я выброшу остатки краски, чтобы она не напоминала тебе…
     — Оставь. Такое бывает полезно вспомнить, к тому же у меня есть виды на этот реагент. Кто знает, когда может понадобиться темнота?
     — И тебе будет легко воспользоваться ею при необходимости?
     — Рано или поздно мне и плетением придется пользоваться — надо же понять его возможности, иначе получится, что все это было напрасно.
     — Знаешь, мастер, когда мы доберемся до Лемпики, я не буду откладывать путешествие в твой сон.
     — Есть опасения?
     — Нет, не совсем. Просто любопытно взглянуть на твое дерево — мне тяжело его представить.
     — Что ж, это можно будет устроить. Мне и самому не мешало бы там осмотреться.
     Не успели толком затянуться следы черного, а наступил день путешествия. Багажа у меня было немного — я не собирался перегружать себя лишним весом перед лицом непредвиденных обстоятельств. Только самое необходимое — смена одежды, деньги, Либер Кламорис, ноутбук. Все ценное и подозрительное имущество вроде лаборатории мы зарыли в подвале во избежание возможных недоразумений.
     Необычным способом на борт моего самолета должна была попасть сама Соусейсеки и порученные ее заботам четыре запаянных пробирки с красками, готовить которые заново в чужом мире мне совсем не хотелось бы. Хрупкие фиалы скрылись в когда-то купленной мной коробочке, крышку которой мы прикрутили затем парой шурупов.
     Я очень сомневался, что таможня пропустит на борт куклу с металлическим механизмом внутри или пробирки с подозрительным содержимым. Поэтому мы разработали следующий план — в аэропорт я приносил Соу в рюкзаке вместе с остальным багажом, затем через зеркало она уходила в Н-поле и появлялась уже в самолете. В одном из чемоданов лежало зеркало — на всякий случай.
     Вопреки моим опасениям, все прошло глаже, чем я мог представить. Некоторые объяснения потребовал Либер Кламорис, но все же ясно было, что это не запрещенная к провозу вещь. Пришлось сказать, что это подарок знакомому по переписке.
     Соу тоже не встретила особых сложностей, хотя в целом полет для нее был гораздо менее комфортным, чем для меня. К вечеру мы уже были в Токио.
     После того, как я прошел контроль и ощутил вес Соусейсеки в чемодане с зеркалом, мне показалось, что все проблемы позади. Ночью, в гостинице, я отослал то самое сообщение со словом Lapis в качестве названия. Ответы на многие загадки были близки.
     Утро приветствовало нас ответом — мне предложили встретиться в парке Уэно недалеко от храма Киомицу Каннон-ду. Особых опознавательных знаков мы не обсуждали, но я был уверен, что там не слишком много скучающих гайдзинов в плащах и с объемными рюкзаками за спиной. Соусейсеки настояла на том, чтобы прихватить с собой Либер Кламорис и шкатулку, а я прихватил и наличные — на всякий случай.
     Судя по картам, заблудиться было непросто, и я не стал тащить с собой ноутбук.
     Улизнув от собирающейся на экскурсию группы, я поймал такси и после сбивчивых объяснений все же сумел дать водителю понять, куда мне нужно. Ехать пришлось долго — в основном из-за пробок, но почему-то мне было совсем спокойно, и я даже не стал разбираться со сдачей и чаевыми, сунув водителю сотню долларов. В конце концов, они скоро станут просто подделкой.
     Парк встретил нас неожиданным многолюдным потоком. Позже я догадался, что горожан привлекали столь любимые японской традицией цветущие сакуры, а туристов — исторические достопримечательности, но тогда мне было совсем не до того. Впрочем, опасения оказались напрасными, и меня узнали довольно быстро.
     Можно сказать, что я был удивлен встречей. Вместо рисовавшегося в моем воображении низенького и толстого отаку меня встретили две довольно симпатичные девушки. Сперва я даже не мог понять, почему они со мной говорят, да и их акцент делал английский неудобоваримым, но после нескольких ключевых слов общий смысл стал более-менее понятным. От меня хотели доказательств.
     Что ж, это естественно, и обижаться не приходится. Наоборот, мне повезло — меня почему-то выделили из остальной толпы сумасшедших, и вряд ли это была заслуга выдумок про инвестиции и миллионеров.
     Видели бы вы их лица, когда Соу, высунувшись из рюкзака, сказала им что-то на чистейшем японском! Я не видел — осматривался, пытаясь понять, сколько внимания к нам привлечено. Да и вообще спиной много не рассмотришь.
     Впрочем, никто не спешил бросаться разглядывать говорящую куклу или, что более логично, освобождать из рюкзака похитителя украденную девочку. После того, как художницы слегка отошли от первых впечатлений, мы покинули парк — во многом из-за Соу, которая сказала, что место для встречи было выбрано просто отвратительное.
     Рассказ о появлении в нашем мире сведений о куклах Розена и Игре Алисы оказался одновременно неожиданным и предсказуемым. Эту историю одна из мангак услышала от владельца небольшого кукольного магазинчика, которого она охарактеризовала как симпатичного юношу-иностранца, зеленоглазого блондина.
     «Он был весь в черном и очень печален, я подумала, что он потерял кого-то близкого, ведь на Западе траур черного цвета.»
     Откровенность за откровенность — пришлось рассказать и о нас с Соу. И наверняка этот рассказ звучал чудовищным бредом, но знаки на руках, Либер Кламорис и главное, живая и отлично справляющаяся с переводом Соусейсеки были наилучшими доказательствами.
     На прощание нам показали расположение того самого магазинчика, и я дал торжественное обещание передать им, чем закончится история, если найдется способ.
     Соусейсеки хотела немедленно идти к кукольнику, в котором невозможно было не узнать того самого ученика Розена, из-за которого заварилась эта каша. Лишь с большим трудом мне удалось убедить ее не торопиться и подготовиться к этой сложной встрече.
     Я понимал, что Соусейсеки, скорее всего, захочет мести, но в то же время мы на самом деле нуждались не в трупе со множественными ножевыми ранениями, а в способе пройти в родной мир Соу. Энджу нужен был мне живым.
     Этой ночью спокойно поспать не получалось. Слишком многое должно было произойти утром, после встречи с мятежным учеником Розена. Было ясно, что без его помощи поиски способа преодолеть границы миров окажутся гораздо более долгими и, возможно, бесплодными. Но и договориться с ним по-хорошему казалось невозможным — потерявший свою любимую куклу из-за собственных амбиций, посрамленный мастерством учителя и сбежавший от поражения, вряд ли он мог бы адекватно воспринять наше появление. Да и Соусейсеки точно не была настроена на мирный диалог, и я ее понимал. Кажется, все же зря я показал ей аниме, зря.
     Позднее пришлось благодарить судьбу за то, что мои нервы все еще оставались расшатанными, ведь из-за них я не проспал исчезновение Соусейсеки. Я знал, куда она направляется и почему идет одна. Наверное, поэтому и не стал ее останавливать, а спешно собрал необходимое и пошел следом.
     Теперь я, кажется, понимал, почему в парке мы не привлекли внимания. Большинство прохожих в упор не замечали идущую посреди улицы Соу, иногда забавно сворачивая с ее пути и старательно отворачиваясь. Было непросто даже удерживать ее в поле зрения, и гораздо проще было следить краем глаза, тем более, что направление легко угадывалось. Вспомнились пузырьки в старых оконных стеклах, которые создавали искажение вокруг себя — тут происходило нечто похожее. Впрочем, у нас будет время для вопросов — позже.
     Соусейсеки подошла к кукольному магазину, из закрытых окон которого пробивался слабый свет, и постучала в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем кто-то впустил ее. Пора было и мне выбираться на позиции, чтобы быть неподалеку и успеть к началу проблем — в том, что они будут, сомневаться не приходилось.
     Я пошел в переулок, чтобы проверить, есть ли у магазина черный ход. Не хотелось бы оказаться в дураках, ввязываясь в честный поединок с опасным противником. Если Соу хочет геройствовать, я мешать не стану, но мое дело — подстраховать, пусть даже ударив в спину.
     Впрочем, внутри пока было тихо, окна не спешили вылетать и стены не тряслись от тяжелых ударов. Значит, они говорили — или кукольником был не Энджу. Розен? Нет, невозможно. Но я все же ускорил шаг, взволнованный самой возможностью подобной встречи…хотя она должна была быть неизбежной. Но не так, не так просто!
     Черный ход у магазина был, но было и кое-что еще. Три огонька сигарет рядом — и заинтересованные взгляды. Надо же было встретить гопоту не на темных улицах родины, а здесь, в таком неудобном месте. Но я был слишком занят мрачными мыслями, чтобы испугаться, и попытался просто пройти мимо. Даже успел удивиться наглости ухватившего меня за руку недомерка — я был выше любого из этой компании на голову и вряд ли мог казаться худым слабаком. А потом в ушах зазвенело от удара, и я ошеломленно замотал головой. Впрочем, тело было лучше подготовлено, чем разум — от следующего я совершенно автоматически отпрянул, а третий встретил блоком. Уроки Соу не пропали даром — противники казались слабыми по сравнению с ней, а главное, их легче было достать хотя бы из-за роста. После довольно вялого обмена ударами один из них вытащил бокскаттер, но слишком поздно. Ударь он меня в шею до начала драки — и победа была бы за ними.
     Но теперь нападать им было страшновато, и у меня появилось немного времени, чтобы сосредоточиться.
     Тип с бокскаттером двинулся вперед, но вдруг остановился под недоумевающими взглядами товарищей. Он первый увидел черную дымку, сочащуюся из моих рукавов. И первый почувствовал эффект нового плетения.
     Не знаю, какой кошмар ему представился, но даже я услышал свист и хлопанье тысяч крыльев, словно сквозь переулок летела стая ворон или чего-то крупнее. Моего противника подняло в воздух и проволокло немного, прежде чем он рухнул в лужу, окатив спутников грязной водой. Самым страшным было то, что он не шелохнулся и не издал ни звука, словно парализованный. Затем и они увидели сползающие с пальцев струйки дыма, но я не стал тратить на них время. Подхватив все еще неподвижного друга, неудачливые грабители бежали, и ясно было, что они, скорее всего, вернутся с кем-то еще.
     Но разве это важно?
     Я подошел к двери и прислушался, но внутри было по прежнему тихо. Провернуть замок нитями не составило труда, и полумрак кукольного магазина встретил еще одного непрошеного посетителя.
     Стараясь ступать как можно тише, я пробрался через комнатушку, наполненную мешками, банками и ящиками ко входу в мастерскую. Отсюда уже можно было услышать голоса из магазина. Что ж, можно подойти поближе, пока они мило беседуют.
     Висящие на стойках фарфоровые конечности, головы и парики на столах, россыпь глаз и недошитые платья производили на меня гнетущее впечатление. В другое время это могло бы показаться интересным, но сейчас выглядело скорее анатомическим театром — ведь каждая из них могла бы оказаться живой. Внимание привлекли разложенные на холсте осколки, среди которых я разглядел кончик пальца и глаз. Барасуишио? Я поспешил дальше.
     Приблизившись к завешенной тяжелой драпировкой двери, мне удалось расслышать достаточно, чтобы понять, почему голос казался мне знакомым. Энджу говорил… по-русски. С непривычным акцентом, но вполне понятно. Впрочем, понимание его слов особой радости не приносило.
     — Ты ведь понимаешь, что проиграла навсегда? Отец отказался от тебя, Соусейсеки, как от ошибки, как от мусора.
     — Не верю!
     — Он ведь оживил твоих сестер, достойных бороться за право быть Алисой. Всех, кроме тебя, всех.
     — Но Хина тоже…
     — О, еще один брак вспомнила. Но Хина проиграла первой, еще до начала Игры — без кольца, без медиума она была игрушкой Шинку. А ты?
     — Я хотела, чтобы Отец получил Алису, пусть даже ею была бы не я! Он не должен страдать!
     — Как благородно, у меня просто нет слов. И чем он отплатил тебе за это рвение? Никто не любил его больше, чем ты, и всех воскресили — кроме тебя, Соусейсеки.
     — Воскресили тех, кого убила твоя поделка, лжец!
     — Она была достойна стать Алисой, в отличие от тебя. Ведь она не собиралась убивать сестер — вы были врагами, не более. А ты готова была идти по трупам до конца. Быть может, Отцу не нужна Алиса — убийца, Алиса — предатель?
     — Но правила Игры…
     — Плевал он на правила! И на Алису плевал! Ты не думала, что Игра немного затянулась? На несколько столетий?
     — Но мы не просыпались одновременно!
     — А зачем? Я не мог следить за вами, но знаю, что были тысячи поединков — и все оканчивалось ничьей. Почему, не догадываешься?
     — Силы были равны.
     — Сама себе врешь, Соусейсеки. Да и зачем я трачу на тебя время? Ты же фанатик, одержимый идеей, и не в силах начать думать самостоятельно! И я скажу, почему! Потому что первая здравая мысль покажет, что все это время ты жила впустую!
     — Ты пожалеешь о том, что сделал с нами, Энджу! О том, что осквернил священную Игру!
     — Тебе ли угрожать мне, брак? Ты призрак, тень настоящей Соусейсеки, твое тело пылится в сундуке, твой дух служит победившей тебя Суигинто, твоя Роза у демона Лапласа! Не знаю, как ты нашла это место, где обрела форму, но я отправлю тебя туда, где тебе и место — на свалку.
     Я не знал, почему Соу до сих пор не потеряла терпение, но больше слушать не мог. Энджу стоял спиной ко мне, увлеченный своим монологом.
     Пучок серебряных нитей из левой руки вырвался, оплетая ненавистного кукольника.
     — Не смеши меня, малыш, — воскликнул он, выскальзывая из паутины и оборачиваясь, чтобы ударить, — кого ты…
     — Тебя, — отвечал я, сопровождая слова ударом почерневшей от знаков правой ладонью.
     Энджу отбросило на прилавок, из уголка рта потекла кровь.
     — Матка боска! Скольким бесам ты душу заложил, хлоп! — видимо, от неожиданности кукольник перешел на родной язык.
     — Моя душа при мне, пан Анжей. А вот твоя может скоро отправиться к кредиторам.
     — Ни с места, пся крев, а то будешь свою курву по винтику собирать!
     Я глянул на Соусейсеки, ощущая боль от нагревшегося кольца, на рассыпающиеся рядом с ней осколки, и в тот же момент Энджу одним невероятным прыжком пересек комнату и скрылся в зеркале.
     — За ним, уйдет ведь! — воскликнула Соу и бросилась следом.
     — Постой! — но она уже скрылась внутри, не оставляя мне выбора.
     Проклиная поляков, горячность Соу, свою невнимательность и зеркала, я последовал за ней.
     Обычно, уходя в Н-поле для поединков с Соусейсеки, я не замечал момента перемещения — словно шагнул в открытую дверь, но сейчас все было иначе — переход был вязким и голова закружилась, как у пьяного. Все было словно в багровом тумане, а в ушах повис навязчивый звон.
     Переход привел нас в необычное место. Я почти наткнулся на Соу, стоявшую совсем недалеко и смотрящую куда-то вдаль. Пана Анжея нигде не было, да и вряд ли он мог бы скрыться здесь. Но был некто другой.
     Вымощенная грубыми плитами огромная площадь посреди неприступных горных вершин была усыпана снежной крупой, и ветер рисовал сложные узоры на неровностях камня. Низкие серые тучи давящим сводом двигались над нами, и солнце рвалось сквозь их края слепящим ореолом. Это место казалось пустым, но впечатление было обманчиво — мне все время хотелось обернуться, потому что нечто на грани чувств носилось вокруг. Впрочем, секреты могли подождать, потому что на другом конце площади нас ожидал знакомый силуэт во фраке. Бесспорно, этот наряд мог принадлежать многим джентльменам, но только один из них мог похвастать кроличьей головой. Нас ждал демон Лапласа.
     Мы шли молча, бок о бок, и я думал о том, как поговорить с Соу о словах Энджу. Кроме всего прочего, он озвучил и некоторые из давно вертевшихся у меня на уме вопросов, причем сделал это так, как будто ему известна истина. Я мог бы оставить их при себе, но теперь в этом не было смысла.
     Белые перчатки Лапласа поднимались и сталкивались — он аплодировал, прищурив красные глаза. Его улыбка была неприятной, хотя, возможно, он просто не умел иначе. Мы остановились в пяти шагах, ожидая конца этой одинокой овации.
     — Вы определенно умеете удивлять, молодой человек! Я в восторге от этого небольшого представления — но знаете ли, с самого начала я верил, что из вас выйдет великолепный актер!
     — Не могу сказать, что рад видеть вас снова, Лаплас. Я ожидал встречи с кое-кем другим, более…
     — Дурно воспитанным? Пробежал мимо и даже не поздоровался, вот как. Но не спешите, он уже далеко.
     — Тогда, быть может, задать предназначавшиеся ему вопросы вам?
     — Я с радостью бы выслушал вас, юноша, но боюсь, мне они уже известны. В этом вы все еще очень предсказуемы, увы.
     — Постараюсь не разочаровывать ваше любопытство в дальнейшем, Лаплас.
     — О, это так любезно! Я, собственно, мог бы снова предложить вам ту сделку…
     — Не стоит.
     — Не торопитесь! Сейчас наши интересы совпадают, а я не торгуюсь с союзниками. Вы найдете дорогу в мир юной леди, и, возможно, обретете искомое, а я буду наслаждаться вашим представлением.
     — Прежде чем мы расстанемся, позвольте полюбопытствовать, Лаплас, зачем вам все это?
     — О, это долгая история, молодой человек, а здесь совсем неуютно. С вашего позволения, я предпочту рассказать ее позже, за чашкой чая у камина, например.
     — Не смею настаивать и не совру, если признаюсь, что буду ждать этой встречи. А теперь, если моя спутница не желает поговорить о чем-либо еще, я был бы признателен…
     — Желаю. — Соу шагнула вперед, — Скажи, ведь ты помог Энджу бежать, Лаплас?
     — Вы так же проницательны, как и раньше, четвертая дочь Розена. Да, я указал ему путь — но надо ли так серьезно это воспринимать?
     — Ты можешь кружить своими сладкими речами голову моему медиуму, но не пробуй сбить с толку меня. Мы давно знакомы, демон Лапласа.
     — О, это верно. И вам стоило бы привыкнуть к тому, что я помогаю любимым актерам в трудных ситуациях — и это касается ваших противников не менее, чем вас, верно?
     — Ты играешь с нами ради того, чтобы не скучать, и хочешь, чтобы это спокойно принимали, как должное?
     — Как будто у вас есть выбор. Злиться на меня не менее глупо, чем злиться на грозу или ураган — это ничего не меняет. Только вот я играю не с вами.
     — Надеюсь, когда-нибудь у кого-то получится сорвать с тебя эту приторную маску.
     — Вы для такого слишком прямолинейны, Соусейсеки.
     — Довольно пустой болтовни. Ты обещал указать нам путь — так действуй!
     — Вам стоило бы тоже кое-чему поучиться у вашего… медиума. Но раз вам недосуг беседовать с одиноким кроликом, перейдем к делу. Молодой человек уже почувствовал кое-что, верно?
     — Здесь есть нечто большее, нежели площадь в горах, верно? Я слышу что-то вокруг, чувствую… Кажется, еще чуть-чуть, и удастся понять…
     — О, впечатляет. Но не буду вас интриговать. Это место действительно наполнено прошлым, и бурным прошлым. Здесь перекресток, тропинка, перевал между мирами — немногими из существующих, конечно же. Отсюда вы сможете попасть в нужное место, и довольно скоро, надеюсь.
     — Что мы должны сделать?
     — Увидеть истину. Это непросто, ведь тут столько всего произошло… Вам, людям, известна столь малая часть настоящей истории, что иногда становится любопытно, как вы собираете цельную картину из этих обрывков. Но я отвлекаюсь.
     — Я обдумаю ваши слова, Лаплас, но позже. Все же, что нужно искать?
     — Ваша спутница узнает эти места, ну а вам надо позволить ей видеть, не более. Если не получится, возвращайтесь. Я побуду здесь некоторое время, полюбуюсь пейзажами.
     — На всякий случай, до свидания, и спасибо.
     — В следующий раз я бы предпочел услышать иные слова в качестве благодарности.
     — Но… а, понимаю, понимаю.
     Смутные тени за спиной и звуки на грани слышимости заставляли меня непроизвольно оглядываться. Беспокойство нарастало и нарастало, а Соу, казалось, ничего не замечала. Позволить ей увидеть, позволить…и как?
     — Соу, есть мысли насчет перехода?
     — Думаю, нам намекали на кольцо. Я должна взять у тебя жизненной силы, чтобы увидеть нечто знакомое.
     — Что ж, рано или поздно это случилось бы, верно?
     — Это уже случалось — в лавке Энджу.
     — Значит, ничего страшного в этом нет.
     — Полтора часа жизни — не так уж и мало для смертного.
     — Мелочи, всего-то.
     — Из мелочей могут собираться горы.
     — Можно попробовать иначе, ведь мы не спешим.
     — Если есть варианты, я только за, мастер.
     — Тогда мне придется взять тебя на руки для начала.
     — Это нужно для твоего плана?
     — Мне будет проще, — солгал я.
     Какой-то звон на грани слышимости и едва ощутимый толчок в плечо заставили меня поспешить. Следовало поскорее убираться из этих мест, непригодных для путешественников вроде меня.
     — Помнишь, как ты управляла мною, когда мы рисовали черное плетение?
     — Конечно, помню. И что ты предлагаешь теперь?
     — Попробуй использовать мои чувства, чтобы подсказать мне, если я увижу — те самые «знакомые места»
     — Интересно, почему ты думаешь, что они совершенней моих собственных?
     — Ну это только предположение, не более, — я не упомянул шумы и тени, зная, что Соу не будет спорить попусту.
     Она действительно не стала — и ее рука легла в центр красного уверенно, как будто все это уже происходило сотни раз. Знакомое ощущение тепла — без тех побочных эффектов, которых я ждал. Соу прикрыла глаза, словно прислушиваясь, и я постарался сконцентрироваться, чтобы помочь ей.
     — Вокруг действительно что-то есть, но оно за гранью восприятия. Я использую твою силу, но немного иначе — истрачу ее в тебе. Это будет гораздо экономнее.
     — Хорошо, действуй. Не терпится убраться отсюда.
     — Теперь и мне тоже.
     Кольцо потеплело, но в то же время жар растекся и по красным знакам, а затем тяжелая волна наполнила голову, лицо и уши вспыхнули багрянцем, а кровь молотами застучала в висках. Зрение многократно обострилось, уши, казалось, улавливали скрип снежинок о камень, а каждая клеточка тела была чувствительна, словно тонкая кожа едва затянувшихся ран.
     Длилось это недолго, а затем кровь схлынула, возвращая меня к обычным, показавшимся тусклыми, чувствам. Соу открыла глаза и разочарованно сказала:
     — Нет, не то, неправильно. Я только что истратила впустую полчаса твоей жизни, мастер.
     — Мы истратили. Идея была моей, и, согласись, небезосновательной. Просто плетение не то. Проход скрыт не чем-то материальным, и как ни вглядывайся, не различишь.
     — Что же тогда не дает нам увидеть происходящее?
     — Быть может, время?
     — Время? В этом есть нечто правдоподобное, но как его увидеть?
     — Если предположить, что разные переходы сюда открывались в разное время, то это обьясняет причину, по которой Энджу скрывался именно в моем мире. И теперь он смог войти сюда и уйти — а значит, мы сможем отправиться следом и попасть именно туда, куда нужно.
     — Сперва скажи, как ты собираешься найти проход, мастер.
     — Это место полно призраков. Все, что случалось здесь, имеет больший… вес, чем где-либо еще. Я не знаю, как это обьяснить. Стоит только прислушаться к ним и представить — и среди прочего мы отыщем и бегущего Энджу.
     — Кажется, я поняла, что ты хочешь сделать, мастер. Что ж, если я увижу что-то знакомое, то сразу дам знать.
     Ветер все так же напевал свои песни, но было и другое. Шумы и… стоны? Я сделал несколько шагов, не открывая глаз. Скрежет металла? Далекий крик? Грохот падающих камней? Воображение рисовало происходящее, позволяя улавливать все новые детали. Кровавые детали.
     Когда-то здесь была не просто площадь в заснеженных горах. В снегу под ногой вдруг хрустнуло что-то и от неожиданности я открыл глаза. Под моим сапогом были кости. И рядом. И дальше. Повсюду.
     — Здесь же был только снег и камень, Соу? Откуда все это?
     — Вот и еще кое-то. Следы, вон там, видишь?
     — Думаешь, это…
     — Да, он бежал здесь. Вперед.
     Я закрыл глаза и продолжил идти. Звон металла, лязг оружия. Кем были сражавшиеся здесь? Армией, собравшейся в поход сквозь чародейское зеркало? Жертвами чужих ловушек, обреченными биться друг с другом за право прожить еще несколько дней? Один из призраков толкнул меня, совсем слабо, но все же прерывая концентрацию.
     Вокруг видны были прозрачные фигуры, яростно бьющиеся между собой. А впереди тропинка из заснеженного камня переходила в зелень идеальной лужайки, и следы уводили туда.
     — Узнаешь это место, Соу?
     — Это похоже на воспоминания из далекого прошлого. И следы вели туда, верно?
     — Тогда идем.
     — Будь осторожней, мастер. Ты оживляешь весь перекресток, и скоро он сможет стать большим, чем воспоминания.
     — Я постараюсь.
     Призраки все чаще задевали меня, а некоторые даже начинали оглядываться, ища тревожащего их. Капли крови одного из них вполне явственно стекали по щеке. Я ускорил шаг, и впереди показались поля алых роз. Что-то белело вдалеке, рядом с деревьями.
     — Дом Отца! — воскликнула Соусейсеки, и я понял, что мы почти у цели.
     — Мы пришли? — один из призраков уже явно заинтересовался нами.
     — Еще немного, мастер!
     Удар в спину заставил меня дернуться, второй выдавил стон. Но третий уже был совсем слабым, а четвертый — царапиной. Аромат роз показался мне удушающим, и в голове мутилось, но я продолжал идти, пока красные знаки могли удерживать кровь и боль.
     Сны и галлюцинации смешивались, и жар не давал понять, где заканчивались видения и начиналась реальность. Я знал, что лежу на чем-то неудобном, твердом, но эта поверхность слишком часто менялась. Где-то рядом была Соусейсеки, то и дело появляясь и исчезая, принося короткие минуты покоя. Раны на спине были сшиты серебром — и только она могла справится с этим. Были и другие — но были ли? Но какими бы ни были иллюзии, красное сражалось и побеждало. Я видел, как тонут в огненном море черные тупоносые корабли, как легионы красных латников под предводительством белых великанов неистово рубятся со странными уродами, как зарастают почему-то по-осеннему окрашенными лесами трещины оврагов, как свора рыжих псов рвет обезумевшего кабана, как лекарь в маске каленым тавром выжигает чумные бубоны с деревьев… Под багряным небом, в облачении кардинала я шел по бесконечным розовым полям, и сладкий аромат не давал вдохнуть достаточно воздуха. И повсюду смотрели с высоты две луны — зеленая и красная, следуя за мной по изменчивому миру.
     Не знаю, много ли времени прошло, но однажды, проснувшись, я понял, что дальше все будет лучше. Видения ушли, остались только слабость и ноющая боль. Я лежал на чем-то довольно низком и жестком, посреди незнакомой комнаты, и чувствовал, как рядом тикают тысячи часов — словно тысячи насекомых, бесконечным потоком движущиеся куда-то.
     Я понял, куда меня привела — или принесла? — Соу. Дом стариков, которые когда-то были медиумами садовниц. Да, пожалуй, это было единственное место, где мы могли бы найти приют теперь.
     — Мастер, ты очнулся?
     — Кажется, да. Долго я бредил?
     — Более трех дней. Старики хотели отправить тебя в больницу, и пришлось кое-что им рассказать.
     — Почему не все?
     — Сам расскажешь, когда познакомитесь. Все равно тебе еще долго отлеживаться.
     — Тяжело было меня вытаскивать?
     — Гораздо легче, чем лечить. Почему ты позволил им так себя ранить? Мне пришлось нелегко, даже несмотря на помощь знаков — один из ударов почти попал в позвоночник.
     — Я до конца не верил, что призраки опасны. А потом спешил прорваться, чтобы не остаться с ними навсегда.
     — Обещай, что больше так не подставишься, мастер! Мне…
     — Она все три дня от тебя не отходила, парень, — я и не заметил, как вошла старушка, — как мы ее не уговаривали, ни разу глаз не сомкнула.
     — Твои глаза, Соу. Я все время видел их, пока бредил.
     — Мастер…
     — Ну хватит, позже наговоритесь, ты обещала, что поспишь, когда ему станет легче. Я о нем позабочусь, не беспокойся.
     — Да, Мацу-сан, обещала. Поговорим утром, мастер.
     — Отдыхай, Соу. Со мной все уже в порядке. Вот только…
     — Что?
     — С каких пор я понимаю японский?
     — Прости, что снова трогала твою память без разрешения, но мне показалось, что без языка тебе будет слишком сложно.
     — Спасибо, что позаботилась, я-то совсем этого не учел. А что-нибудь пропало из старых воспоминаний?
     — Толком не поняла, что, но там была уйма знаний о какой-то местности и воюющих на ней существах. В основном это были воспоминания о удачном применении ими способностей для убийства других.
     — Э, что бы это могло быть-то?
     — Очень часто повторялись неясные, но явно значимые слова вроде «ультимейт, ганг, нубы собрали рапиру, тавер снесли, дабл, трон ломают» и много других. Ничего важного?
     — Да это же… черт, забыл! Все забыл!
     — Прости, мастер, но другое казалось еще важнее!
     — Ох, я теперь… — и смех начал колоть мои заживающие раны, — все в порядке, это мне уже не пригодится… надеюсь!
     Старики заботились обо мне гораздо больше, чем того требовала болезнь, и иногда мне даже было неловко. Впрочем, я начал подозревать, что им просто интересно послушать рассказы о нашей с Соу жизни.
     Как мы и договаривались, наше появление пока оставалось секретом. Не то, чтобы я ожидал толпы желающих отправить Соу обратно в небытие, но все же хотелось иметь на руках все козыри для такого случая. Долго скрываться все равно не вышло бы — на выходных стариков обычно навещала Суисейсеки, а в ее реакции стал бы сомневаться только параноик. Но мне стоило остерегаться, чтобы не попасть под спонтанный выброс ее непредсказуемых эмоций. К тому же стоило помалкивать о том, что не должно быть известно возможным противникам, хотя бы оттого, что проговориться для Суисейсеки было так же естественно, как для меня дышать. К моей радости, Соу отнеслась к этим рассуждениям с пониманием и не стала обижаться за сестрицу — видимо, зная особенности ее характера получше меня.
     Как водится, планы пошли наперекосяк. Я дремал, а Соу со стариками возилась на кухне, когда гладь зеркала пошла кругами, превращаясь в проход. Сквозь сон я почувствовал взгляд на затылке, и повернулся, ожидая увидеть Соу с долгожданным обедом.
     — Ай, ай, он на меня смотрит же!! — попятившись, закричала стоявшая уже совсем близко Суисейсеки и выбежала из комнаты.
     Я с интересом прислушивался к происходящему, ожидая, когда сестры встретятся, но вместо особо громких криков вдруг стало подозрительно тихо. Впрочем, причин волноваться не было — умереть от радости вряд ли бы у них получилось.
     Стоило слабости снова заставить глаза закрыться, как в комнату снова вошли.
     — Не шуми, Суисейсеки, он все еще очень слаб.
     — Какой-то он у тебя худой и бледный совсем же. Наверное, ты его не кормишь?
     — Не говори глупостей. Мы немало пережили, прежде чем попасть домой, и ему нужно время, чтобы поправиться.
     — Он тебя не обижал, Соусейсеки? Если он тебя обижал, я его никогда не прощу же!
     — Вовсе нет, ничего такого не было. Он всегда обо мне заботился, может, больше, чем о себе.
     — Это правильно же! Кому, как не медиумам, помогать нам жить так, как мы того заслуживаем?
     — Думаешь? И Шинку так думает, наверное…
     — О, точно так же! Джун и Нори хорошо справляются со своими обязанностями, хотя коротышка все еще иногда вредничает!
     — Может быть…когда-нибудь я познакомлю вас с ним. Когда все будет хорошо.
     — Но, сестра, что может быть не так? Игра сменила правила же, Отец воскресил тебя и…
     — Нет, Суисейсеки. Не Отец.
     — Но…как же? Кто тогда?
     — Мой новый медиум. Точнее, мой мастер.
     — Что ты такое говоришь же?! Может, он тебя заколдовал?
     — Нет, сестрица, нет. Но мое настоящее тело все еще лежит у вас, а Лемпика — у Суигинто.
     — Настоящее… Но ты и сейчас настоящая же!
     — Не совсем, не такая, как раньше. Посмотри — у меня даже шарниров нет.
     — Как, как, как же так?! Не мог же он тебя…
     — У меня нет ничего от меня прошлой… кроме меня самой. Для этого мира я все еще далеко, там где темно, холодно и очень одиноко.
     — Что ты такое говоришь, Соусейсеки! У тебя же осталась твоя Роза Мистика!
     — Нет, Суисейсеки, даже Роза теперь другая.
     — Но, но как же это? Ты призрак? Может, это какая-то западня?
     — Успокойся, Суисейсеки, я все еще твоя младшая сестра, четвертая кукла Розена. И я верну все, что мне принадлежит по праву, а он… он мне поможет.
     — Я должна рассказать остальным же!
     — Да, так будет лучше. Расскажи им, что Соусейсеки вернулась.
     — Ну, кажется, все начинается именно сейчас. — сказал я после того, как зеркало закрылось за растерянной Суисейсеки.
     — Так ты не спал, мастер?
     — Не хотел вам мешать. Хорошо, что ты рассказала сестре о том, что я собрал тебя заново, разве только о Розе Мистике упоминать, наверное, не стоило.
     — Не хочешь ли ты, чтобы я обманывала Суисейсеки?
     — Умолчать можно было бы. Впрочем, врать — это моя работа.
     — Обязательно ли это, мастер?
     — Боюсь, что да. Нас попытаются втянуть в старые игры — собственно, для этого и Лаплас помог нам сюда попасть. Возможно, в некоторых даже стоит поучаствовать, или начать собственные.
     — Что ты имеешь в виду?
     — Мы сейчас можем противопоставить любым противникам только хитрость. Нам стоило бы попробовать вернуть твое настоящее тело и Лемпику, а, быть может, и Розу Мистику.
     — Не могу не согласиться. Было бы неловко встретить Отца не такой, какой он меня создавал.
     — Хочу предупредить заранее — если мы говорим не наедине, не стоит абсолютно доверять словам. Слушай не разумом, а сердцем, Соу, и мне будет проще обвести противников вокруг пальца.
     — Мастер, у нас пока нет врагов, так зачем тогда все эти предосторожности?
     — Твое появление, твоя цель… наша цель совершенно не вписываются в планы твоих сестер. Думаешь, они будут ждать, пока ты встретишься с Отцом раньше, чем они?
     — Я не думала о таком… но в твоих словах есть логика. Но я же отказалась от Игры, и не смогу стать Алисой, так зачем им…
     — Во-первых, ты пытаешься получить приз просто так — ведь встречи с Отцом все вы ждали так долго, а Игра была способом ее достижения. Во-вторых, Розен непредсказуем и может вдруг отказаться от Алисы, заменив ее тобой.
     — Но зачем ему несовершенная кукла?
     — Это гипотеза, не более. Но для большинства одной такой возможности достаточно, чтобы пытаться помешать.
     — Понимаю. Так ты предлагаешь скрывать наши намерения?
     — По возможности да. Хотя бы до тех пор, пока мы не решим текущие проблемы — с Лемпикой и телом, татуировками и способом искать Отца.
     — Кажется, это может затянуться, мастер.
     — Впереди вечность, по крайней мере у тебя.
     — Не говори так! Я…вряд ли справлюсь сама…
     — Ну не завтра же мне умирать, Соу! Мы, скорее всего, справимся быстрее, чем рассчитываем, верно?
     — Постараемся. А потом, когда я найду Отца, я попрошу его поделиться с тобой секретом долголетия! Он его точно знает, и может и тебя научить…
     — Соу, не думай о таких мелочах. Даже если он его не раскроет, всегда можно попробовать спросить Энджу.
     — Он точно не расскажет после всего произошедшего.
     — Ну зависит от того, как спрашивать, знаешь ли. Впрочем, это не актуально! Лучше поговорим о делах насущных!
     — О каких, мастер?
     — Например, о моем обеде, который уже скорее всего остыл, — улыбнулся я.
     — Ох, прости, мастер, сейчас все принесу!
     — Спасибо, что так беспокоишься обо мне, Соу.
     — Ну что ты, мастер, — удивилась она. — Разве можно иначе?
     В этот день я все же решил выбраться за общий стол, благо, раны уже хорошо затянулись.
     — Странный ты человек, медиум-сан, — сказала старушка Мацу, глядя, как я ем рис чем-то вроде ложки, свитой из серебряных нитей. — Даже не представился нам.
     — Имя мое несущественно, да и стоит сменить его поскорее. От меня старого совсем немного осталось.
     — Молод еще, не знаешь, как глубоко сам в себе сидишь. Или думаешь, что если из дому сбежал, и имя сменил, так уже и новый человек? Эээ, прошлое все равно догонит, от него хуже, чем от тени своей прятаться.
     — Ваша правда, не поспорю. Вот только сейчас не время о таком вспоминать. Как мы с Соу тут закончим все, так и можно будет думать о таких мелочах.
     — Ну думай, думай. Жить-то вы у нас останетесь?
     — Если не прогоните, — улыбнулся я. — Идти-то нам особо и некуда.
     — Что ты говоришь такое, как мы вас прогнать-то можем? Соусейсеки-то нам как дочь, а куда ты, туда и она, вот оно как вышло.
     — Постараемся вам не мешать по возможности.
     — Соусейсеки всегда тихоней была, да и ты, медиум-сан, вроде как человек серьезный. То ли дело сестрица ее — даже скучаю по тем временам, когда мы все вместе жили.
     — Попросили бы ее навещать почаще, разве она отказалась бы?
     — Да что уже, у нее новый медиум, хороший парень, да и компания своя. И так она нас не забывает, вот сегодня приходила как раз.
     — А, а я проспал, вот незадача, — не обращая внимания на рассерженный взгляд Соу соврал я, — надеюсь, еще встретимся с ней.
     — Конечно, встретитесь, теперь-то, когда Соусейсеки вернулась, она почаще приходить станет, да и вы могли бы их навестить, наверное.
     — Да, да, это хорошая мысль. Как только сможем, так и заглянем… на чашечку чая.
     Но несколько дней прошли, а никто не спешил нарушать наше спокойствие. Более всего удивляло то, что до сих пор не появлялась Суисейсеки, да и Шинку не спешила навестить воскресшую сестрицу и убедиться в том, что она вернулась. С другой стороны, это явно пошло на пользу моим ранам, которые наконец-то стали поддаваться влиянию красных знаков и затягивались с неестественной скоростью.
     Еще неделя, и можно было бы нанести очередной узор — но все вышло иначе.
     В какой-то момент зеркало стало меня беспокоить. Не было явных поводов, но нечто в нем было не так. Тени были неестественными или свет преломлялся неправильно — не знаю.
     Впрочем, разгадка не заставила себя ждать. Тихий смех посреди ночи моментально заставил проснуться, и я чудом сдержался от того, чтобы не выдать себя резким движением. Кто бы мог сомневаться в личности ночной гостьи? Не нужно было смотреть назад, чтобы понять — к нам явилась первая дочь Розена.
     Соусейсеки, как назло, мирно спала в своем призрачном подобии чемодана. Беспокоиться, конечно, было рано, ведь Суигинто никогда не упускала возможности поговорить с противником, будучи уверенной в победе. Да и за этим ли она пришла?
     До боли напряженные уши пытались уловить каждый шаг, и только знаки помогли оставаться неподвижным, когда на щеку упало черное перо. Суигинто обошла меня и остановилась, глядя на спящую сестру.
     Знаки дрожали от напряжения — я был готов ударить всем доступным арсеналом, если бы Суигинто попыталась предпринять что-либо подозрительное. Но она просто стояла — и ожидание становилось невыносимым. Казалось, прошло несколько часов, но ничего не менялось.
     — Хватит прожигать мне спину, медиум, — неожиданно сказала она, — и не делай глупостей.
     — Приятно познакомиться, — ответил я, не убирая силу из знаков, — надеюсь, взаимно.
     — Не говори глупостей, человек. Я могла бы разнести на кусочки и тебя, и этот дом, и эту… подделку, но сегодня настроение не то. Живите пока.
     — И на том спасибо. Все это так знакомо…
     — Знакомо?! — Суигинто резко повернулась, — Что значит «знакомо»?
     — Ты довольно знаменита, Первая. Слава о тебе разнеслась дальше, чем ты думаешь.
     — Не понимаю, о чем ты. И лучше помолчи, пока я не рассердилась.
     — Хорошо, — я поудобней улегся, продолжая держать ее на виду.
     — Нет, все же расскажи, как ты стал медиумом проигравшей куклы? — долго играть в молчанку у нас не получилось.
     — Мы встретились при странных обстоятельствах. Я помог ей вернуться сюда, но не более.
     — Отец все же оживил ее?
     — Нет. Она вернулась сама.
     — Что за глупости! Ты совсем дурак, человек, если серьезно говоришь такое.
     — Но я не вру. Спроси ее, если хочешь.
     — Спрошу, перед тем, как забрать Розу Мистику. И лучше бы тебе не тратить понапрасну свою и без того короткую жизнь, сопротивляясь неизбежному.
     — Не ожидал такой заботы от тебя, но это так мило!
     — Заткнись, пока я не начинила тебя перьями, как подушку.
     — Молчу-молчу.
     Суигинто постояла еще немного, глядя на переливающиеся линии чемодана. Я догадывался, что она более удивлена, нежели раздосадована такой неожиданностью, а ее тон был не более чем привычкой. И именно тогда, глядя на нее со стороны, я впервые подумал о том, что не обязательно уничтожать тех противников, которые могут стать союзниками. План начал приобретать первые черты.
     Я готов был выдохнуть с облегчением, когда опасная гостья пошла к зеркалу, но тут все пошло наперекосяк. Еще минута — и Суигинто ушла бы с миром. Но нет.
     — Что же ты не поздоровалась со мной, Суигинто? — голос Соу звучал необычно холодно. — Неужели тебе не интересно, зачем я здесь?
     — Не хотелось опускаться до болтовни с беспомощными призраками прошлого.
     — Мне все равно пришлось бы тебя навестить, рано или поздно. Тебя и твоего милого медиума.
     — С каких это пор ты стала интересоваться чужими медиумами? Раньше от тебя такого ждать не приходилось.
     — Раньше все было иначе. Но все же — у тебя хранится кое-что, принадлежащее мне.
     — Хранится? Принадлежащее тебе? Полно, что за глупые шутки? Я забрала Лемпику в честном поединке вместе с твоей Розой Мистикой, и несмотря на обстоятельства, сумела сохранить — для себя.
     — Ты же понимаешь, что Лемпику прийдется вернуть.
     — Ты серьезно, чтоли? С какой стати мне вдруг отдавать дар Отца, рукотворный дух какой-то жалкой подделке? Мало того, что ты и забрать его не в силах, так и прав на него имеешь не больше, чем вот этот человек, например.
     — Не будь так самоуверенна, Суигинто. Мне приходилось побеждать тебя и раньше, получится и сейчас.
     Я мысленно взялся за голову, представляя себе последствия этой катящейся в совершенно неприемлемом направлении беседы. Какого, собственно, дьявола, Соусейсеки так опрометчиво задирается? Слишком самоуверенна? Или слишком уверена во мне? В любом случае, дело пахнет жареным и нужно срочно что-то предпринимать.
     — Без ножниц, без настоящего тела, с одной только Розой Мистикой? Как наивно! Или ты думаешь, что я стала такой же мягкосердечной трусихой, как Шинку и Суисейсеки? Пусть Отец сказал, что можно стать Алисой иначе, но и первый способ он не отрицал, верно?
     — Боюсь, даже если тебе удастся победить меня сейчас, это ни на шаг не приблизит тебя к цели. Мне нечего терять.
     — Как это понимать? Роза уже ничего не значит для тебя, проигравшая сестрица?
     — У меня нет той Розы, которую дал Отец.
     — Что? — в облике Суигинто вдруг проступила растерянность. — Тогда как ты живешь?
     — У меня новая Роза Мистика, более подходящая этому телу.
     — Да ты смеешься надо мной!!? Зачем Отцу давать тебе новую Розу?
     — А никто и не говорил о Розене. Впрочем, я спрошу его и об этом при встрече.
     — Да как ты смеешь говорить о встрече с Отцом, еще и в таком тоне? Даже если твоя Роза — не настоящая, тебя все равно стоит прикончить за дерзость!
     — Повторишь это в Н-поле, сестренка.
     — Что ж, будь по-твоему. Сейчас я заберу твою «Розу» и быть может, отдам ее кому-либо более достойному.
     — Пойдем же, так и быть, дам тебе шанс попробовать.
     И почему на этот раз все идет так неудачно? Все планы коту под хвост и остается только молиться о том, чтобы вывернуться из этой ситуации живыми. О том, чтобы противостоять Суигинто в открытом бою, речи не шло. Значит, нужна хитрость. Попробовать остановить их? Нет, слишком завелись (как двусмысленно это не звучало бы в отношении кукол), без крови не разойдутся. Впрочем, кое-какие идеи у меня все же появились.
     Н-поле Соусейсеки изменилось. Огромный круглый зал, освещаемый только витражами, со множеством колонн, поддерживающих стены контрфорсов и паутиной аркбутанов наверху мог бы заворожить меня сам по себе, но сейчас я лишь отметил, насколько верным решением было принимать бой с крылатой противницей именно в таком месте. Впрочем, я не надеялся, что Суигинто будет достаточно слаба даже в такой неудобной обстановке. Хотя…на что-то же Соу рассчитывала, ввязываясь в этот нелепый поединок?
     От размышлений меня оторвал рой черных перьев, от которого пришлось скрыться за колонной. Кажется, началось.
     Соусейсеки оказалась права, когда говорила, что я не готов к сражению с любой из кукол Розена. В аниме все действительно было предельно упрощено. Сейчас я с трудом мог уследить даже за основными атаками соперниц, не говоря о ускользавших от меня тонкостей техники. Соваться в эту мясорубку было не то, что бессмысленно, а просто безумно. Я мог бы попробовать сковать движения Суигинто серебром или метнуть черный знак, надеясь на удачу, но это вряд ли переломило бы ход сражения. Несмотря на все мелкие преимущества, Соусейсеки уступала напору крыльев, не имея возможности их как-то ослабить. Впрочем, она сумела удивить противницу, блокируя выпады меча и ножниц чем-то незнакомым ни мне, ни Суигинто. И еще — она не использовала мое кольцо. Я попробовал влить в него силы, но без ее воли оно оставалось полоской металла.
     Ситуация стремительно ухудшалась. Соу пропустила тяжелый удар крыла, буквально впечатавший ее в стену. Улыбающаяся Суигинто рассмеялась и занесла клинок, готовясь закончить схватку.
     — Постой, Суигинто, — сказал я, делая вид изможденного схваткой человека, — постой.
     — Будешь просить пощадить ее, человечек?
     — Нет, — хрипло рассмеялся я, — вовсе нет.
     — Тогда зачем ты остановил меня? — стараясь не выказывать удивления, спросила Суигинто.
     — Помоги мне разорвать контракт.
     — Что? — рассмеялась она, — ты предашь свою куклу? Ты еще более жалок, чем я думала сперва.
     — Она не моя кукла, — стараясь не смотреть в глаза Соу, ответил я, — Контракт был заключен обманом, и все это время она пила мою жизнь, чтобы вернуться и отомстить. Я ненавижу ее.
     — Вот так новость! — Суигинто просто сияла от радости, — Так вот до чего скатилась наша правильная и преданная Соусейсеки! Что ж, мне будет приятно посмотреть, как она теряет силы и медленно умирает!
     — Заставь ее поцеловать мое кольцо, и я буду вечно тебе обязан!
     — Хорошо. Подойди поближе, чтобы она не вздумала убежать.
     Я поплелся к ним, стараясь изображать упадок сил. Суигинто обеими крыльями удерживала перед собой переставшую сопротивляться Соу, которая только смотрела на меня. Эти глаза будут долго преследовать меня в кошмарах — настолько глубоки в них были отчаяние и боль от предательства. Но иного пути не было. Словно идя на эшафот, я продолжал двигаться к ним, а черное плетение просто трепетало от близости таких сильных эмоций. И очутившись перед ними, я медленно поднял руку с кольцом…
     — Прежде чем все это закончится, позволь задать два вопроса, Суигинто?
     — Спрашивай, конечно, это так затягивает ее агонию!
     — Мог бы я надеяться стать твоим учеником?
     — И чему я могу научить жалкого человека?
     — Управляться вот с этим, — и я выпустил серебряные нити, приближая их к Суигинто.
     — Нет, я не знаю, что это, и успею убить тебя трижды, если ты рискнешь коснуться меня.
     — И второй вопрос — неужели тебе не стыдно было делать все это?
     — Что именно? — она пыталась удержать на виду колышущееся серебро, ожидая подвоха.
     — ЭТО! — и черное плетение молнией скользнуло к ее вискам.
     Стоит отдать Суигинто должное — она успела всадить в меня не менее двадцати перьев, но я знал, что делаю. Сквозь знаки я вбросил в ее разум весь хентайный арт с ее участием, который я когда-либо видел на АИБ, преломленный призмой излишне живого воображения. Эффект был просто поразителен! Суигинто задергалась, словно пытаясь отмахнуться руками и крыльями от льющейся со всех сторон грязи. Глаза закатились, руки бешено оттирали с платья иллюзии чего-то. Я подхватил Соусейсеки на руки и рванул наутек. Масштабы ярости обманутой и оскорбленной невиданным образом Суигинто представить было легко. Свежие порезы с перьями внутри болели так сильно, что даже красное плетение не удерживало всего.
     Мы влетели в комнату, словно вырвавшись из ада, а за спиной все еще кричала попавшаяся в ловушку собственной мстительности Суигинто.
     Было совсем не весело возвращаться к лежачему образу жизни, но после того, как Соусейсеки достала из меня последнее перо, сил на споры не оставалось. Ей досталось, наверное, еще больше, чем мне, но тем не менее, она не использовала кольцо. Последний стежок серебряной нити — и Соу устало опустилась рядом.
     — Тебе, может быть, поспать стоит? — спросил я.
     — Нет, мастер, сон не лечит меня так, как людей. Не беспокойся, я скоро буду в порядке.
     — Не стоит снова сутками сидеть надо мной, на этот раз залечить порезы будет проще, и ты, должно быть, очень устала.
     — Гонишь меня?
     — Разве я могу, Соу? Зачем ты говоришь такое?
     — Я… я пойму. Ведь из-за меня мы чуть было не погибли сегодня. Из-за моей глупости.
     — У тебя должны были быть причины поступать так. Но я не могу назвать их глупостью, не зная о них. Одного не пойму — почему ты даже не пыталась использовать наш контракт?
     — Мастер… — Соу вздрогнула, ее глаза заблестели, — так ты все время врал ей?
     — Ну конечно! Неужели ты забыла наш разговор? Неужели поверила, что я так просто сдамся?
     — Прости меня, прости, — дорожки слез прочертили ее лицо сверкающими линиями, — но ты был так убедителен там, что я…поверила…
     — Глупенькая, — скрипнув зубами от боли, я приподнялся, чтобы обнять плачущую Соу, — мне пришлось сыграть эту роль до конца, чтобы использовать оружие последнего шанса. А ты… могла бы и не играть в благородство в такой обстановке. В конце концов, я знал, на что иду, когда одевал это кольцо.
     — Нет, нет, это не игра. Я не стану тратить твою жизнь для себя. Не стану, потому что ничего не могу дать взамен.
     — Разве нужно отплачивать за подарки? Которые принадлежат тебе еще и по праву?
     — Останови свою щедрость, пока не поздно, мастер. Жизнь слишком дорогая цена за что бы то ни было.
     — Иногда и она соразмерна, тем более что я отдаю тебе не ее, а лишь время.
     Соусейсеки затихла, уткнувшись лицом в плечо, а ее слезы жгли свежие швы… и сердце. Глупая кукла, почему она с таким упорством отказывалась принять то, что я готов был отдать? Неужели ей казалось, что годы старости, болезней и воспоминаний о ней предпочтительнее более короткой, но настоящей жизни? Более того, и ею можно было бы пожертвовать — при необходимости выбирать. В конце концов, без Соу она была бы совсем тоскливой.
     — И все же, почему ты решила сразиться с Суигинто сейчас?
     — Я пыталась поступать так, как ты, мастер.
     — Не понимаю. Разве я бросаюсь на более сильного врага, если есть другой путь?
     — Нет, я не об этом. Я пыталась поверить.
     — Вот как. Поверить в свои силы, чтобы получить их?
     — В моем Н-поле нас было всего трое. Я думала, что наша вера сможет ослабить ее и мне удастся победить.
     — Тогда я должен просить прощения за эту неудачу. У меня была только надежда на то, что ты сумеешь устоять, не более.
     — Не извиняйся, мастер. Ты прав в своей оценке, да и сама я не верила до конца. Но скажи мне, как все-таки тебе удалось одним ударом ошеломить такого противника? Чем было твое «оружие последнего шанса»?
     — Я… я показал ей черные глубины человеческой порочности. Отдал то, о чем хотел бы забыть сам.
     — Наверное, мне еще много придется узнать о людях.
     — Лучше бы тебе не пришлось этого делать. Тебе ли не знать, какими могут быть люди, садовница душ?
     — Даже во снах они способны скрывать многое за непроницаемой пеленой метафор. Впрочем, я вижу, что тебе непросто говорить об этом. Забудем.
     — Нет, чуть позже. Знаешь, мне сейчас жаль Суигинто, хоть она и получила по заслугам. Все-таки это было… грязным приемом. Ни одна из вас не заслуживает такого.
     — Только не говори, что хочешь помочь ей.
     — Не скажу, ведь ты и так поняла. Но не сейчас — слишком опасно.
     — Я… я не буду тебя останавливать, мастер. Ты действительно удивителен.
     — Ох, не стоит воспринимать это так. Может, я просто тряпка и не могу проявить нужную жесткость даже к врагу.
     — Нет, не говори так. Жестоки только трусы, слабые сердцем, а ты, жалеющий врага, стал гораздо сильнее.
     — Ну, ну, я вот даже сижу с трудом. Ты должна будешь помочь мне, Соу.
     — Что я могу сделать, мастер?
     — Ты же понимаешь, что подобный трюк теперь годится для любой из вас?
     — Но ведь я даже не знаю, о чем ты.
     — Неважно. Помоги мне забыть — навсегда.
     — Ты уверен, мастер? Что бы это ни было — сегодня оно нам очень помогло!
     — Абсолютно уверен. И… еще просьба… не смотри.
     — Не хочешь, чтобы я приберегла этот прием? Ну так и быть, не буду.
     — Просто покажи, как. Дальше я справлюсь сам.
     Эксперименты с памятью все же пришлось отложить. Мы слишком устали, да и подлечится было просто необходимо. Красный растекся по ранам, пульсируя теплой болью в такт сердцу. Глаза закрывались, но сон упорно отказывался унести меня в свои чертоги. Я думал о том, что мне пришлось сделать, и о том, как все исправить.
     Заслуживает ли такой противник жалости? Не совершаю ли я ошибку, собираясь помочь ей — да и нужна ли моя помощь? Но вдруг подобное со временем только придаст ей сил, которые она и без того черпала в ненависти?
     Нет, стоило попробовать обратить ситуацию в свою пользу. Если она забудет случившееся, быть может, мир будет восстановлен? Ведь она не собиралась нападать первой…или собиралась?
     Слишком много вопросов. И единственный ответ — нужно пробовать. В конце концов, мы не слишком рискуем, ведь у нас теперь есть повод верить в ее слабость. Пронесет, не впервой. И медлить не стоит — несколько часов для нас многого не изменят, а для нее это, наверное, схоже на несколько часов в аду. Но сможем ли?
     — Соусейсеки.
     — Что, мастер?
     — Пойдем, попробуем помочь твоей сестренке.
     — Как, сейчас? Ты же на ногах не стоишь! Да и что, собственно, ты собираешься делать?
     — Встану, не в поход же идем. Нет времени ждать, пока все заживет.
     — Почему это нет? Мы в безопасности, Суигинто, наверное, не скоро оправится от поражения…
     — Боюсь, все на самом деле сложнее. Я должен забрать то, что показал ей, иначе… последствия непредсказуемы.
     — Вижу, спорить бессмысленно. Ты уверен, что нас не ожидает еще один бой?
     — Не полностью. Но вероятность невелика. К тому же, теперь вера на нашей стороне.
     — Не думаю, что стоит так на нее полагаться. Все же подумай еще раз, действительно ли ты хочешь помочь такой… как Суигинто.
     — Тогда, в начале, я показал тебе не все, что знал. Было еще кое-что.
     — Вовремя вспомнил, мастер. И что же?
     — История появления черных крыльев.
     — Мне ли не знать ее?
     — Розен не создавал ее такой, какой она стала сейчас. Хотя…если быть честным, он вообще не слишком тщательно с ней работал.
     — Говори начистоту — бросил недоделанной.
     — Но теперь-то доделал и признал, верно? Быть может, в ней есть часть Алисы, а?
     — Вот уж не знаю, что, кроме Розы Мистики, там можно найти хорошего.
     — Я готов поискать. Просто это же можно было сказать и обо мне.
     — Ошибаешься. Ты никогда не был злобным, иначе преуспел бы в жизни. А она была — и есть.
     — Пойдем, я расскажу кое-что по пути, — сказал я, стараясь подняться и не потревожить ран.
     — Хорошо, будь по-твоему, мастер. Я слушаю, — Соусейсеки открывала проход в Н-поле.
     — Когда я был маленьким и у меня болел зуб, я не мог вести себя, как обычно. Все вызывало раздражение и злобу, и я сжег бы мир, если бы это прекратило боль.
     — Хочешь сказать, у Суигинто зубы болят?
     — Хуже. Она постоянно мучает себя воспоминаниями. Ей кажется, что ее всегда пытались оскорбить или унизить — изначально. Даже Отец отвернулся от нее, оставил на полке, в забвении. Человеку, ведущему себя так, наши врачи сказали бы, что у него комплекс неполноценности.
     — Это все правдоподобно, но что ты предлагаешь делать?
     — Да ничего.
     — А зачем идем в Н-поле?
     — Ты там шляпу обронила.
     — Мастер!
     — Ну хорошо, хорошо. Я попрошу тебя помочь мне с серебром.
     — Это может быть непросто. Я разбиралась в твоей памяти с помощью красного, но мы устроены иначе.
     — Тогда можешь запечатать воспоминания сегодняшнего дня где-нибудь в глубине.
     — Поможет до первого сна в чемодане, а там ее настигнут кошмары.
     — Еще варианты?
     — Учитывая то, что ты просил меня не смотреть, у меня выйдет не так уж и много.
     — Уточни, пожалуйста.
     — Я могу соединить вас, но тебе может прийтись несладко. Вообще не хочется так рисковать.
     — Посмотрим, что еще удастся придумать.
     Мы нашли Суигинто под одним из витражей. Она не напала на нас, да и вообще, кажется, не заметила. Сидящая в углу, уткнувшись лицом в колени, укрываясь крыльями, теперь она казалась совсем не такой опасной, как при первой встрече. Её волосы растрепались, черное платье посерело от пыли. Казалось, ее оставили здесь много лет назад и так и не вернулись.
     Соусейсеки явно нервничала, когда я приблизился к Суигинто. Мне и самому было страшновато, но знаки придавали некоторую уверенность. Осторожно коснулся ее серебром, но реакции не последовало. Неужели было поздно? Опустившись рядом на колени, я, затаив дыхание, убрал скрывавшие лицо пряди — и она дернулась, словно защищаясь от удара. Плохо было дело.
     Я собрал остатки самообладания и попытался сконцентрироваться. Получалось плохо.
     — Соу, помоги.
     — Все-таки иногда я не понимаю тебя, мастер.
     — У нас еще будет время для этого, обещаю.
     — Надеюсь… надеюсь.
     Соу привычным жестом влила в меня силы Розы Мистики, но, пошатнувшись, сама чуть было не упала. Я успел подхватить ее, но у нее не оставалось сил даже на столь привычные ей слова благодарности. Определенно, сегодня был дурной день.
     Сидя в полумраке Н-поля, с обессилевшей Соусейсеки на руках, я впервые по-настоящему засомневался. Но отступать не было смысла.
     Закрыть глаза. Сосредоточиться. Представить…
     Тихий голос поющей Мегу… Нежность пальцев Розена… Его взгляд, каким он мог бы быть на самом деле… Легкая мелодия, обещавшая покой… Сон, в котором наконец-то все будет хорошо…
     Серебро порхало вокруг Суигинто, звеня тончайшими колокольчиками, пульсируя и переливаясь в каком-то ритме, и к Соу протянулись паутинки. Сквозь этот своеобразный транс я ощутил, что все получилось.
     Куклы спали.
     Я поднялся с коленей, чувствуя, что еще придется заплатить за такие шутки со своим здоровьем. Машинально поднял нитями шляпу Соу. Подумал, что не смогу унести на руках обеих сразу — о том, чтобы обращаться с ними, как с куклами, и мысли не было. Суигинто спала, как ребенок, расслабившись и тихонько посапывая. Ей определенно стало лучше — но надолго ли? Я сумел заколдовать их своим представлением о их счастье, пусть и иллюзорном, а вот как быть дальше, не знал.
     Какое-то время можно было удерживать Суигинто во сне, но лишь пока я сам не свалюсь от усталости.
     Но прежде всего стоило выбраться из Н-поля. Одиночке в нем совсем неуютно, хотя и угрозы ждать не приходится. Что поделаешь, я все еще был трусоват, наверное.
     Всем серебром я потянулся к Суигинто и неожиданно легко поднял ее, даже не потревожив. Теперь, с Соу на руках и ее противницей в нитях, можно было уходить.
     — Какое трогательное представление, сэр медиум, — раздался знакомый голос из сумрака, — впервые за долгое время я вижу настоящего рыцаря на этом поле боя.
     — Мне тяжело будет беседовать с вами, Лаплас, я несколько устал за сегодня.
     — Ваша скромность — это просто нечто, сэр! Я позволил себе насладиться сегодняшними событиями, но пришлось подождать, чтобы иметь возможность побеседовать тет-а-тет.
     — Был бы вам очень благодарен, если бы вы помогли мне понести одну из…
     — Нет, нет, я вынужден отказать. У меня обет — не взваливать на себя чужую ношу.
     — Понимаю. Тогда, быть может, поговорим позже?
     — Боюсь, другой шанс представится нескоро. Кстати, мне интересно — кого из них вы бы мне доверили, если бы я согласился?
     — Это так важно?
     — Очень важно, сэр. В кои-то веки у вас появился выбор, который может сыграть немалую роль во всей этой истории.
     — Не уверен, что правильно понял вас, Лаплас.
     — Сильнейшая — не побоюсь этого слова, сильнейшая из Дочерей Розена сейчас у вас на поводке. Неужели вы не оценили ее по достоинству? Не спешите возражать! Я же видел, как вы на нее смотрели. Она прекрасна!
     — Вы увлекаетесь, Лаплас. Я уже заключил свой контракт.
     — Как можно, сэр! Совесть не позволяет мне вас недооценивать! Даже малыш Джун оказался способен быть медиумом двух кукол, что же говорит о вас? Или вы не рассматривали такую возможность?
     — Суигинто уже связана контрактом и вам это известно, не правда ли?
     — Более любопытно то, откуда это известно вам. Но впрочем, это не проблема. Полагаю, используя это… чародейство, которым вы ее сразили, можно заставить ее расторгнуть контракт — хитростью или силой.
     — Не вижу поводов делать это.
     — Ну зачем же вы меня разочаровываете? Я ведь знаю, что вы к ней неравнодушны — иначе бросили бы здесь, а потом добили и забрали уйму полезных вещиц, вроде Лемпики. Вместо этого вы уносите ее в свой дом, убаюкивая сладкими грёзами, и что я должен думать?
     — Тем не менее, придется вас разочаровать. Второго контракта не будет.
     — Ой-ой, не будьте столь категоричны. Обстоятельства часто играют с людьми злые шутки.
     — С кроликами все обстоит так же.
     — Как грубо! Но на этот раз я склонен не принимать это близко к сердцу — все же нелегко стоять здесь с таким грузом и оставаться джентльменом. Простите, что задерживал вас — и до встречи!
     — И вы простите, Лаплас. Увидимся.
     — Всенепременнейше, сэр!
     — Одну секунду.
     — Я вас слушаю.
     — Почему вы перестали называть меня «юным»?
     — Ах, вы заметили! Все просто — вы выросли в моих глазах, сэр. До свидания!
     Серебро не хотело отпускать Соусейсеки из сладких грёз. В другое время я не стал бы настаивать, но сейчас медлить было бы слишком опасно. Пока что спящая на моей подушке Суигинто оставалась врагом.
     — Мне…мне привиделись хорошие сны, мастер. Это то, чем ты коснулся ее?
     — Да, пришлось постараться. Если хочешь, я могу показать тебе их снова — когда закончим с делом.
     — Н-нет. Сны должны оставаться снами, не более. Иначе к ним можно привыкнуть.
     — Понимаю. Ты в порядке? Справишься с серебром?
     — Этот вопрос стоило бы задать мне. В конце концов, не я иду в гости к Первой.
     — Во сне я более в себе уверен. Да и отступать некуда.
     — Хорошо. У тебя должно получиться…хотя это все же напрасный риск. Ты хочешь заполучить союзника, но она не из тех, кому стоит доверять.
     — Быть может, это даст нам время на то, чтобы вернуть тебе силы.
     — Да, мастер. И… удачи.
     — Если что… береги себя, Соу.
     — Не будет никаких «если что». Приступим?
     — Действуй.
     Я успел отметить, насколько увереннее Соусейсеки обращалась с нитями на этот раз — с трудом удавалось следить за плетущими пальцами. Легкость и дрёма стали проникать в измученное тело — серебро начинало действовать. Соу плела, и все меньше нитей удерживало грёзы в действии. Я постарался собраться и приготовиться к переходу — и когда последние из них покинули волосы Суигинто, от очарования не осталось ни следа. От живота к горлу поднялся тугой комок, глаза попыталась открыться шире, и наши взгляды встретились — серый и фиолетовый, встретились и скрестились в поединке. Но и Соу была начеку, и не успела Первая и пальцем двинуть, как серебряное клеймо с тянущимися к нему нитями скользнуло у нее по шее и впилось в затылок. Тяжелый удар, который, наверное, сломал бы мне челюсть, я получил уже во сне.
     Мир свернулся и потемнел, нас швырнуло в разные стороны, и пока я летел куда-то в темноту, мысли стремительно метались в поисках выхода.
     Перед падением, как ни странно, удалось сгруппироваться, и хоть это было скорее привычкой, нежели необходимостью, я кубарем прокатился по пыльному полу какого-то явно заброшенного здания.
     Серебро действовало отлично. Даже сейчас я чувствовал ее эмоции, переливающиеся оттенками злости, обиды, презрения, мечущиеся от грусти к отчаянию и от ярости к холодному безразличию. И местом встречи стало пространство, собранное из фрагментов наших снов. Честный поединок — вот только драться я не хотел.
     Сквозь оскалившиеся клыками битых стекол окна внутрь лился холодный свет — вроде того, который можно видеть на пустынных улицах зимних городов, усыпанных снегом. Я поднялся, проверяя, подчиняется ли мне этот полусон — но как и ожидалось, он был относительно стабилен. Впрочем, от ран остались только шрамы, и одежда изменилась — как в тот раз, когда мы штурмовали проклятого сыноубийцу. Что ж, не так уж и плохо, пожалуй.
     Все улицы этого города вели в одно место — обычное дело для географии необычных пространств. Хотелось мне или нет — но встреча была неминуема.
     Я шагал мимо осыпающихся стен с глухой темнотой окон, по осколкам фарфоровых кукол, вдоль жгутов кабелей и теплотрасс. Миры переплелись, и ржавеющие пальцы механизмов тянулись к висящим в небе башенкам и шпилям, сквозь которые мерцало звездное небо.
     Суигинто ждала меня посреди круглой площади, в центре которой стоял одинокий фонарь. Она не напала сразу — что не могло не радовать, но и в разговор вступать не спешила. Что ж, поиграем в гляделки — спешить уже некуда.
     — Твоя смелость граничит с наглостью, медиум. Признаться, несколько часов назад я бы и говорить с тобой не стала — просто разорвала бы на части.
     — Моя наглость ничто по сравнению с твоей самоуверенностью, Суигинто. Но…
     — Надеешься на свои трюки? Ты показал мне хороший урок недоверия, человек.
     — Слабым приходится полагаться на обман, или погибать. Врать просто так мне не по душе, тогда вы вынудили меня.
     — Ты еще и оправдываешься, надо же!! — перья засвистели рядом со мной, но ни одно не коснулось тела, — Хотя раз уж ты здесь, я всегда успею поиграть.
     — Вообще-то, я пришел, чтобы обсудить возможность перемирия.
     — После того, что сделал? Ну и нахал! Твой яд едва не свел меня с ума, и даже сейчас он…
     — Я подожду, пока ты разберешься в ситуации. В конце концов, мои предложения должны звучать реалистично.
     — Мы… в Н-поле? В твоем сне? Но… нет, не может быть!
     — Почти угадала. Мы в нашем сне — и самое время обсудить планы на будущее.
     — Невероятно… Хотя теперь детали этой головоломки становятся на место. Что ж, рассказывай, раз уж ты почему-то не прикончил меня сразу.
     — Где же ставшие почти привычными насмешки и угрозы? Мне даже кажется необычным общаться с… такой Суигинто.
     — Не стоит быть слишком едким, человек. Я, кажется, не так много говорила с тобой, чтобы давать повод к иронии. Но сейчас… твое волшебство усыпляет эмоции, а без них нет повода разыгрывать истерики. Или стоит?
     — Нет, конечно же. Такой ты мне нравишься гораздо больше.
     — Оставь свои симпатии при себе, медиум. Впрочем, теперь понятно, как вы спелись с Соусейсеки — она всегда была такой рассудительной, иногда до тошноты. Ближе к делу, я начинаю скучать.
     — Предлагаю размен: Лемпику в обмен на очищение от моего… приема. Ну и перемирие — до особых обстоятельств.
     — Смешной человек. Вместо того, чтобы забрать Лемпику, Мей-Мей и мою Розу Мистику, а заодно избавиться от врага, он предлагает такой глупый размен. Даже тело мое могло бы вам пригодиться — но нет. Почему же? Выкладывай начистоту.
     — Такие мотивы, как честность или… нет, не стану даже упоминать. Ладно, не буду врать.
     — Хорошо, что ты вовремя остановился. Некоторые слова мне… особо ненавистны.
     — О, да. Я в курсе. Так что насчет сделки?
     — Для медиума Соусейсеки ты слишком много знаешь и умеешь. Интересно, откуда. Но я не соглашусь ни на что, пока ты не расскажешь о ваших планах и о моей роли в них.
     — Я подумал о том, что твоя помощь может быть неоценима, если нам придется конфликтовать с Пятой.
     — Шинку?! Но она же отказалась сражаться в Игре Алисы! Решила отсиживаться за чаем с этой слабачкой Суисейсеки!
     — Обстоятельства меняются. Согласится ли она оставаться в стороне, если у кого-то другого появится шанс встретить Отца раньше?
     — Встретить Отца!.. Отец… Нет, не думаю, что ее гордость позволит ей ждать очереди. Но зачем ты спрашиваешь?
     — Не знаю, стоило ли говорить тебе об этом, но мы ищем способ встретить Розена.
     — Вы ищете встречи с Отцом? Проигравшая кукла и ее медиум хотят сделать то, что не удалось ни одной из нас? Смешно!
     — Это не так невероятно, как кажется. Соусейсеки не станет Алисой после этой встречи. Скорее это… прощание? Я не знаю. Но откажет ли он во встрече той, которая утратила шанс разделить с ним вечность? Ведь он так любит вас…
     — Медиум! Ты действительно уверен в своих словах? И не побоялся рассказать о них врагу?
     — Не полностью уверен, да и не совсем врагу. Но почему такая реакция? Неужели одна встреча что-то изменит?
     — Ты притворяешься или действительно не понимаешь? Лишь Алиса достойна встречи с Отцом — таковы правила священной Игры! Это награда и величайшая честь, а не визит на чай!
     — А ты чего-то недоговариваешь. Откуда столько экспрессии? Если твои слова верны, то у нас ничего не получится, только и всего. Стоит ли так волноваться?
     — Волновался бы ты, если бы кто-то из твоих врагов вдруг заявил, что ищет возможности заполучить самую ценную для тебя вещь, за которую ты боролся с самого рождения?
     — Хорошая попытка. С тобой интересно поговорить, когда эмоции не затуманивают тебе разум. Но сейчас и я свободен от них. И вот что мне кажется — ты опасаешься, что Алисой может оказаться та из вас, которая сумеет встретиться с Отцом первой. А что? Он так давно ждет ее визита, что может и принять его за победу. Ведь священные правила уже успели измениться — так изменятся еще раз.
     — НЕ СМЕЙ, — я ощутил, как натянулось в напряжении серебро, — ТАК ГОВОРИТЬ!
     — Хорошо. Не буду. Но, кажется, я достаточно четко ответил на твой вопрос.
     — Цена кажется мне излишне высокой. Отдать Лемпику за то, с чем я сама почти справилась, было бы глупо. Предложи что-то еще.
     — Неужели тебе не хотелось бы избавиться от того, чем я тебя ударил тогда? Неужели чужой дух-помощник ценнее внутреннего спокойствия?
     — Твое оружие действительно мучительно — грязно и непонятно отвратительно. Но Лемпика нужна мне для одного дела, от которого я не хочу отказываться даже такой ценой. А с ядом я справлюсь и сама — не привыкать.
     — Все же напрасно ты так себя мучаешь, Суигинто. Думаешь, все это делает тебя сильнее? Но гордость не позволит тебе забыть обиды и недоразумения.
     — Не тебе говорить о мучениях, человек. Что ты знаешь о них? Сколько насмешек и предательств ты пережил за свои годы? Как часто понимал, что был брошен на произвол судьбы самым дорогим существом в мире? Сколько усилий приложил для того, чтобы стать лучшим, прежде чем правила изменились и сделали все напрасным? Не тебе учить меня, медиум.
     — Зря ты решила тягаться с людьми в этом деле, Суигинто. Но зачем пустословить? Серебро дает нам исключительную возможность для сравнения. Лети сюда и покажи мне, что я был неправ!
     Губы Суигинто изогнулись в лукавой усмешке, и фиолетом сверкнули колдовские глаза. Она легко порхнула вниз с фонаря и застыла в воздухе, держа ладони у меня на висках. Ее лицо оказалось так близко, что я бы мог чувствовать дыхание, если бы не носил маски.
     — Глупый медиум, — сказала она, глядя в мои расширившиеся глаза, — добро пожаловать в мой ад!
     Серебро жалобно застонало, ослабляя печати, и я успел пожалеть о своей выходке, хоть и недолго. Первым пришло испуганно-горькое удивление малыша, которого оставляет посреди дороги мать. Затем беспомощность, от которой хотелось выть в голос и страх. Ревность и зависть отвергнутого…или брошенной? Уязвленное самолюбие гордеца. Тугая, глубокая, черная ненависть, от которой горло свели спазмы. Бурлящая, рыком исходящая ярость. Скука и тоска. «Только не поддаваться, только выстоять» — вертелось в голове, а все внутри переворачивал этот адский коктейль. Из закушенной губы потекла кровь, вены на висках грозили лопнуть от напряжения, но внезапно холодные пальцы словно прошлись под черепом, скользнули по артериям, коснулись сердца и позволили легким снова вдохнуть. Соусейсеки! Эмоции по-прежнему переполняли меня, но тело уже не реагировало на них гормональным взрывом — Соусейсеки взялась за красное плетение, помогая мне устоять. Понемногу контроль возвращался, и наконец, я смог расслабиться и снова взглянуть в глаза своей мучительнице.
     — Я впечатлён, Первая, — снимая маску и вытирая кровь с лица, сказал я, — если ты все это время держишь такое в себе — мне с тобой не сравниться.
     — Нет, человек, это мне нужно удивляться. Будь все это внутри, я сошла бы с ума. Но это не более, чем сила моих крыльев, которую я приручила давным-давно. А ты оказался крепче, чем я думала.
     — Что ж, теперь мне не кажется, что тебя будет легко удивить. Но быть может, это покажется интересным — ты ведь не слишком хорошо знаешь людей?
     — Достаточно для того, чтобы держаться от них подальше.
     — Что ж, понимаю. Но ты напрасно их недооцениваешь. Каждый из нас — химера, зверь и бог в одной оболочке, тесно сплетенные и бесконечно сражающиеся за право управлять этой слабой и смертной плотью. Обычно все силы их теряются в этом поединке, но бывают и исключения.
     — Себя ты относишь к исключениям, наверное?
     — О нет, отнюдь. Мне просто повезло, не более. Быть может, когда-нибудь у меня и будет такое право…но не сейчас. Так вот, я хотел показать тебе изнанку мира, в котором я жил до встречи с Соусейсеки.
     — До встречи…или это была не совсем встреча?
     — Ты проницательна, Суигинто. Да, я собрал ее тело, чтобы призвать блуждавший где-то дух. Назначил свидание, можно сказать.
     — Наверное, даже Отец взял бы тебя в ученики, медиум. Но ты хотел что-то показать?
     — Да, конечно. Погоди, надо сперва это достать, — я приложил руки к груди, вспоминая ощущение свинцового шара с бурлящей темнотой внутри, — неудобно-то как!
     — Что ты делаешь?
     — Сей… аргх… чассс, — и с хрустом выдранный из тела шар пудовой тяжестью лег на ладонь, — еще секундочку…
     Черное плетение лишило воображаемый металл веса, поползло по идеальной сфере кривыми насекомыми знаков, взлетело в воздух дорожками непонятного даже мне чертежа и вонзилось в податливую поверхность, протапливая путь внутрь. Я протянул Суигинто свободную руку, тоже покрывающуюся черной зернью.
     — Теперь моя очередь побывать Вергилием в темнице, имя которой — общество.
     — Веди.
     Я закрыл глаза и погрузился в мягкую темноту, готовясь воплотить в живые образы скрывавшееся так долго откровение моего прошлого мира. Томительные секунды, за которые знаки преодолевали преграды забвения, дали мне срок для того, чтобы еще раз обдумать свое маленькое представление, у которого будет единственный зритель.
     Руку обожгло, сдавило, но теперь я был лучше подготовлен к этому, чем в прошлый раз. Серебро легким звоном отозвалось на мои мысли, и взметнувшиеся нити издали протяжный звук, когда мы провалились в очередной сон — на этот раз исключительно мой.
     Мы парили над городом, полным людей. Он жил своей жизнью, обычный и ничем не примечательный. Лабиринт асфальта, камня и бетона, муравейник жизни, одно из многих тысяч покрывших планету сердец единого организма — цивилизации. У нас под ногами рождались, жили и умирали в бесконечном цикле люди, но труд их был пуст, а жизни лишены смысла. Спроси каждого — зачем живет он, и не ответил бы внятно.
     — Скажи, Суигинто, знаешь ли ты, почему Отец искал Алису, создавая вас, а не среди людей?
     — Не скажу точно, но скорее всего мы совершенней вас.
     — Вы чище. На каждом из людей — печать тления, и время быстро обратит его в прах. Наш путь к совершенству не так ясен, а многим и не виден совсем. Люди цепляются за ложные ориентиры, не упуская случая пожертвовать другими ради возможности ненадолго оказаться счастливыми. Но каждый из них — винтик и шестеренка общего механизма, и никому не удастся прожить без слез.
     — Намекаешь на то, что они сродни мне?
     — Не совсем. У тебя есть цель, Суигинто, высокая и благородная, обещающая вечное блаженство. А у них цели — нет.
     — То есть…
     — Они жили напрасно и напрасно умрут. Время властно над ними.
     — Напрасно и бессмысленно… но почему? И ты тоже?
     — Мне удалось ненадолго ускользнуть. Позволь показать тебе, куда мне придется однажды вернуться.
     И я позволил ей увидеть историю, рассказанную темнотой, так, как она была видна мне.
     Черные нити связывали всех плотным клубком — лицемерие, обман, предательство, зависть, гнев дергали за ниточки человеческих марионеток. Каждый ненавидел и презирал многих других, а те, в кого он верил, запросто могли использовать его. Каждый гнался за призраками и иллюзиями, рассыпающимися в руках, корчился под мучительным грузом последствий и обстоятельств. Каждого в конце ждали агония и гибель. И вся эта возня походила на копошение сражающихся муравейников, над которыми навис пылающий молот огненного апокалипсиса.
     — А ты? Ты такой же, медиум?
     — Я был еще хуже.
     — Хуже? Возможно ли?
     — Смотри.
     Нет смысла, нет целей, нет воли продолжать жить. Будущее, кажется, окончательно загублено и стерто в пыль — да и могло ли быть иначе? Обет, выполнять который мне слишком легко; бессмысленные занятия; беспочвенные споры; комплексы — удобные для поддержания в целости хрупкой конструкции надежд и иллюзий. Собственная ущербность оставила мне лишь природу и пейзажи, слова и книги. Очень много, не спорю, но отчего тогда горечь поражения на губах и камень в груди? Жив ли до сих пор я сам? Сомнительно. Как ни странно, я все еще не разучился любить людей. Не всех, вовсе нет — этих я скорее игнорирую или ненавижу, но знакомые… точнее, мой представления о них. Ведь я точно знаю, что они окажутся такими же пустышками, как и остальные. И все же горько, горько. Время вытекает сквозь пальцы, не принося утешения. Кто сказал, что оно лечит? Лечат события, не время. Оно лишь дает понять, как глубоко я пал, как много утратил, сколько упустил. или все это выдумки? И не стоит врать себе, что я когтями и клыками бился бы за свою мечту, которой нет. Не стал бы. Мое место ясно определено — в стороне от мира, откуда можно смотреть на толпу и воображать себя на месте каждого. Представлять. Разум мой — враг мой, так как представит мне всегда было легче, нежели осуществить. В мечтах я мог быть тем, кем не стану никогда, и не оттого, что не хочу, а потому что купаться в грезах слаще. Да, выходит, что я горд и тщеславен, наверное, но при этом иллюзии тешат эти пороки сильнее данной реальности. Ад ждет меня за то, как бездарно и бесславно я транжирю жизнь — упиваясь испорченностью, кичась недостатками в свете других, обвиняя тех, кто быть может, лучше меня — или когда-либо станет лучше. Впереди лишь смерть и это прекрасно. Если я никому не нужен здесь, остается надеяться, что от меня не отвернутся там. Я видел ценности этого мира и они оставили меня равнодушным. Но и замены нет.
     Дни сливаются воедино, и завтра будет таким же, как вчера. И не забыться в общем круговороте, и выхода не найти. Все суета и все обратится в прах.
     — Наверное, я поняла, почему ты стал ее медиумом. Это смысл?
     — Да. Это способ жить дальше. Жить, вместо того, чтобы существовать.
     — А если бы не удалось?
     — Покончил бы с этим. Впрочем…нет, не смог бы. Я был слаб.
     — Ты похож на нее. На Четвертую. Она тоже разучилась жить ради себя.
     — Нет, что ты. Я гораздо хуже — просто немного повезло.
     Суигинто замолчала, слушая хор стонов умирающих и криков новорожденных, вдыхая черный пар наркотических видений и ломок, оценивая привкус беспомощной ненависти друг к другу, страха и зависти, голода и безысходности.
     — Откуда у тебя все это? Ведь ты не мог прожить все эти жизни сам?
     — Спящие поделились со мной. Более всего терзало их одиночество, и спросившему — мне — выкрикнули многое в ответ.
     — И только это нашлось в их сердцах?
     — Нет, не только. Но я отдал все остальное — чтобы наполнить для Соусейсеки Розу.
     — Неужели и Отец…
     — Не знаю. Я дилетант, а он Мастер. Быть может, все было иначе.
     Когда мрак в глазах рассеялся, я вернул на место заново опечатанный шар. Когда-нибудь получится избавиться от этого груза, но не сегодня. Суигинто молчала, задумавшись.
     — Ты говорила, что Лемпика нужна тебе для дела, и я догадываюсь о нем. Ты хочешь попасть в сон девушки, которая носит твое кольцо.
     — Девушки?
     — Мегу.
     — Откуда ты знаешь ее имя, медиум?
     — Не только имя. Ты хочешь вылечить ее изнутри, силами Роз, и Лемпика нужна тебе, чтобы попасть в ее сон.
     — Ты начинаешь меня удивлять. Тебе подозрительно много известно — причем вряд ли Соусейсеки могла рассказывать тебе подобное. Хоть она и садовница душ, но очень консервативна.
     — Если Лемпика нужна тебе только для этого, условия сделки можно изменить.
     — И что же ты предлагаешь?
     — Я забираю свои воспоминания и мы с Соусейсеки помогаем вылечить твоего медиума. Некоторый опыт в этом у нас есть.
     — За Лемпику?
     — Не только. За союз и… несколько уроков.
     — Уроков? Ты хочешь у меня учиться?
     — Соусейсеки превосходный боец, но мои возможности…несколько иного рода. Если не ты, то кто? Шинку?
     — Из нее уж точно вышел бы учитель!
     — Ты хотела сказать воспитатель. А я уже взрослый. И вообще, тебе ведь известно, насколько неприятны бывают те, кто учат жить «правильно».
     — И не напоминай. Знаешь, а твои условия… неполны.
     — В чем же?
     — У Соусейсеки есть шанс встретиться с Отцом. Теперь я уже не могу сказать, что это невозможно. И получится, что я ей помогаю!
     — Мне нужно будет поговорить с ней об этом. Я знаю, что она мечтает об этой встрече, но ни слова не слышал о том, что она думает насчет вашего в этом участия.
     — Но…она не согласится, и…это не по правилам!
     — Возможно. Да ты и сама не знаешь, нужна ли тебе эта встреча, если она может оказаться альтернативой победы.
     — У меня будет время подумать.
     — Так что с моим предложением?
     — Ты уверен, что вы способны вылечить Мегу?
     — Если ты поможешь — справимся.
     Молчание было совсем недолгим
     — Ладно, медиум, ты меня убедил. Снимай свое проклятие…и если снова попробуешь меня обмануть, разговаривать мы больше не будем.
     — По рукам!
     Две фигуры, замершие в тусклом свете ночника. Такие разные — но ненадолго ставшие едины. Замершая Первая — ее широко раскрытые глаза, казалось, светились фиолетовым, и склонившийся над ней медиум…нет, мастер. Паутины серебра, мерцающие искорками, капля пота на его виске, упорно не желающая ползти вниз… Что происходит там, внутри их сна? Удастся ли ему задуманное? Уже пришлось помочь ему справиться с чем-то страшным, и значит ли это, что они все же сражаются? Мастер, мастер, ну зачем было так рисковать ради этой заносчивой и злобной куклы, зачем спасать поверженного врага?
     — Это же очевидно, садовница.
     — Демон Лапласа?
     — Собственной персоной. Разве я могу пропускать такие представления?
     — Не вижу здесь ничего любопытного.
     — Неужели? Но ведь это так чувственно, так драматично — верная спутница сторожит покой хозяина, пока он уединился с ее злейшим врагом!
     — Говори что хотел и убирайся.
     — Вижу, даже рядом с таким вежливым медиумом ты не научилась сдерживать свой острый язык. А может, и не научишься уже.
     — Что ты имеешь в виду?
     — Ты и сама догадалась, пожалуй. Твой медиум завел новую подружку и рано или поздно заключит контракт уже с ней.
     — Что за невероятный бред, демон.
     — Как будто неясно, что он в нее влюблен. Сама посуди, кто привлекательнее для молодого человека — парнишка в шляпе или такая, как она?
     — Берегись, кролик. Однажды я до тебя доберусь, и ты подавишься этими словами.
     — Ну, ну, я же добра тебе желаю. Как и всем вам. Оттого и предупреждаю заранее.
     — Ты забываешь, что я буквально держу руку у него на пульсе. Если бы ты был прав, его тело выдало бы чувства тысячей признаков.
     — Ой, ой, я всегда заглядываю немного вперед. Стоит ему ненадолго задуматься — и ты проиграешь.
     — Лаплас!
     — Неужто начинаешь понимать? Ты была нужна ему раньше, и он мог действительно быть верным тебе, но теперь-то он может идти дальше?
     — Я не собираюсь выслушивать твои безосновательные выдумки.
     — Что ж, закрывать глаза — твое право. Но сама подумай, как долго можно терпеть рядом ту, у которой и тела-то своего нет.
     — Убирайся вон.
     — Вижу, твое упрямство не знает границ. Или ты слишком меня недолюбливаешь. Впрочем, мне пора. Лучше пусть сестрица попытается тебя образумить.
     — Суисейсеки?
     — Я посмотрю, как ты будешь объяснять ей то, что она сейчас здесь увидит.
     — Будь ты проклят, Лаплас!
     — Давно уже. Увидимся, Четвертая!
     Я сжала зубы, стараясь не заплакать. Разве можно было сказать, что демон неправ? Разве была возможность возразить? Мастер… мой мастер, как же все так вышло, почему? Отдавать ему все, что можно, помогать и защищать, заботиться…мало? Но ведь нет других объяснений, нет поводов, кроме очевидных. И жаловаться не на что — он так много сделал, что заслужил счастья, пусть даже и с ней… Нет, нет, нельзя так думать! Ведь еще ничего не случилось!…но вот они, сплетенные серебром, и нужны ли другие доводы? Что, что теперь делать…
     — Соусейсеки, что случилось? Почему…А ЭТО ЧТО ТАКОЕ ЖЕ?!!
     — Если ты не будешь шуметь, я попробую объяснить.
     — Это же Суигинто… и твой новый медиум! Что тут происходит?
     — Мы сражались, и она почти убила меня. Снова. Медиум обманул и победил ее.
     — Человечишка победил злобную Суигинто же?! Но почему она здесь?
     — Его оружием было нечто непростое. Я не знаю, что, но она почти лишилась рассудка.
     — Как будто он у нее раньше был! Но все равно…
     — Дай мне закончить. Победа осталась за нами, но он не смог бросить ее там.
     — Глупый человечишка! Принес в дом такого врага!
     — Он сказал, что попробует договориться с ней и забрать свое… оружие. И вот сейчас, связанные его чарами, они ведут переговоры — во сне.
     — Суисейсеки совсем запуталась же! О чем с ней говорить, зачем спасать — не понимаю!
     — И я…не понимаю. Но так решил мастер.
     — Ты всегда позволяешь своим медиумам слишком много же! Не будь такой послушной, поставь этого дылду на место и пусть на коленях выпрашивает прощение!
     — Знаешь же, что я не могу так, Суисейсеки. Мне так много нужно вернуть…
     — Пойдем, пойдем со мной к нашему медиуму! Шинку будет рада встретить тебя снова, и Нори приготовит цветочных гамбургеров! Все будет как раньше!
     — Не могу. Я должна помочь мастеру… я обещала. Но мы обязательно зайдем, может быть, завтра!
     — Соусейсеки, ну вот всегда так же! Суисейсеки совсем не расстроена, и вовсе не собирается на тебя обижаться, но…
     — Не дуйся так, Суисейсеки. Все будет хорошо.
     — Я… я… я никогда-никогда тебя не брошу, сестрица! Будь ты призраком или еще кем угодно, мы все равно будем вместе! — Суисейсеки крепко обняла Соу, — Обещай, что больше никогда не будешь так вести себя, как тогда, раньше!
     — Обещаю. Игра для меня закончилась, и…
     — Тогда и для меня закончилась! Не нужна Суисейсеки эта глупая игра, если тебя не будет!
     — Ты еще станешь… Алисой, сестрица. Кто, если не ты?
     — Ну конечно же!.. Но постой…
     — Нет, все хорошо. Все верно.
     — Я… я бы осталась тут дольше, но Шинку и остальные…
     — Понимаю. Передавай им привет.
     — Обязательно же! Скоро увидимся, и надеюсь, твой дылда уже перестанет якшаться со всякими…
     — Надеюсь.
     Медленные движения пальцев плели сети мерцающих знаков, проникали вглубь пластов чужой и чуждой мне кукольной памяти, чувствительными черными кончиками светящихся нитей погружались в лабиринты ассоциаций и трещины самоограничений. Странно было воспринимать это так, но пульсация нитей сливалась в тихую мелодию, а следы моего оружия казались диссонансом. Неторопливо, но верно, я шел по следу собственноручно выпущенного хищника, отыскивая все его норы и логова. Все сложнее было удерживать необходимую концентрацию. Теперь звук уступил место обонянию — и порчу приходилось буквально вынюхивать изнутри, что не добавляло особой радости.
     Суигинто честно старалась не сопротивляться, но иногда ее острые мысли больно задевали расплевшиеся пучки серебра. Теперь я понимал, что Лаплас не соврал, когда говорил, что возможно стать ее медиумом. Но долго эта мысль не продержалась — очередные искрящиеся плети провалились в особо крупную каверну — по-видимому, тот самый слой памяти, в который я тогда вторгся.
     Необычно было чувствовать, как серебро проникает и в мой собственный разум, стараясь и там найти следы воспоминаний. Не знаю, как долго длилась эта кропотливая работа, но наступил момент, когда стало ясно, что на большее сил не хватит. Теперь со стороны мы выглядели пушистым комком паутинок — и каждая удерживала под контролем свою мысль.
     «Сейчас может быть больно» — при таком контакте говорить вслух было излишне. Собственно, и мысль эта передалась быстрее, чем фраза, и ответ на нее, но без слов было неудобно. «Заканчивай, что начал, я не неженка». Что еще можно было ожидать-то?
     Где-то изнутри клубка, там, где билось его призрачное сердце, стал пробиваться багровый свет. Нити краснели, нагревались, дымили. Словно диковинный механизм, пульсировали знаки, прижигая гниль раскаленными печатями. Я стирал свое «оружие последнего шанса», стирал, быть может, грубо и по-варварски, но основательно и безвозвратно.
     После первой волны жара мне удалось собраться с мыслями и обезболить остальные. После пятой я поймал себя на том, что удивляюсь живучести собственных представлений о физических реакциях — расширившиеся зрачки, холодный пот, бледность были не более чем данью человечности во сне.
     После двадцатой мы уже спали, спокойно, словно уставшие дети. Договор вступил в силу.
     Соусейсеки помогла мне не упасть, когда я снова вернулся в реальность. Руки онемели и свисали двумя колодами, глаза слезились и жгли от пересыхания.
     — Все улажено. Вражды не будет, — успел сказать я, прежде чем последние силы покинули меня.
     Суигинто, хоть и выглядела уставшей, не спешила падать с ног и засыпать. Первым делом она принялась поправлять растрепанные волосы, с кислым лицом поглядывая на испачканное платье и демонстративно не замечая меня, склонившуюся над медиумом. Справившись кое-как с прической, она попробовала отряхнуться, но пыль Н-поля ничем не отличалась от настоящей и упорно не хотела покидать насиженные места.
     — Начинайте готовиться, когда отдохнете и восстановите силы.
     — К чему готовиться? — с деланым равнодушием спросила я, глядя, как по комнате разлетаются перья и облака пыли. — Может, тебе щетку дать?
     — А, ты же не знаешь. Ну мне лень все пересказывать, расспросишь у своего медиума потом.
     — Придется расспросить, раз уж первая сестрица такая лентяйка. Кстати, со щеткой как хочешь, а веник я тебе в любом случае дам.
     — Это еще зачем? — возмутилась она.
     — От тебя пыли и перьев больше, чем от порванной подушки.
     — Сама виновата, что у тебя Н-поле в таком запустении!
     — Кто бы говорил, Суигинто, кто бы говорил.
     — Я уже начинаю жалеть, что так легко согласилась на этот союз. Мое терпение точно дороже.
     — Значит, союз? Может, и еще что-нибудь?
     — Лови! — к моему изумлению, небрежным движением Суигинто выпустила из кулака Лемпику. Тот сразу радостно метнулся к исконной хозяйке.
     — Лемпика! Неужели…
     — Скоро увидимся, Соусейсеки. И прибери тут, — со смехом сказала Первая, исчезая в зеркале, — тебе ведь это нравится.
     — Не все так нахальны и неряшливы, как ты, — только и ответила ей в спину я, не отрывая взгляда от Лемпики.
     Туманная воронка раскрылась посреди темной комнаты, усыпанной ржавыми деталями полуразобранных машин. Откуда-то доносился ровный машинный гул, и кажущаяся тишина была наполнена сотнями звуков на грани восприятия. Я осторожно подошла к дверному проему, рядом с которым лежала массивная, почти сейфовая дверь, погнутая невероятными ударами и, видимо, ими же сорванная с петель. За ней открывалось слабо освещенное далеким светом солнца гулкое пространство огромного колодца. Вдоль стен тянулись металлические переходы, с уходящими вниз трубами и жгутами кабелей. Откуда-то капала ржавая вода, и запах сырости витал в воздухе.
     «Это его настоящий сон?» — думала я, осторожно поднимаясь по слишком большим и широким ступеням, — «Тут и заблудиться можно.»
     Словно в ответ на мои мысли, сзади послышался странный звук. Металлический лязг и какое-то хлюпающее сопение. Я быстро нырнула в просвет между трубами, стараясь не выдать себя и глядя, как мимо волочится какая-то полубесформенная дрянь. «Это тебе не говорящие глупости цветочки» — пронеслось у меня в голове, и в тот же момент существо остановилось и стало прислушиваться. «Оно слышит мысли?!» — не сдержалась я и этим мысленным возгласом выдала себя.
     Скрипящее плохо смазанными частями и заросшее диким мясом тело согнулось, пытаясь рассмотреть источник мыслей. Я приготовилась достать ножницы и попробовать прорваться, но…
     — Сколько же вас тут, мрази, — знакомый голос заставил меня помедлить.
     — Мастер?!
     — Кто здесь? — конец вопроса утонул в металлическом скрежете. Существо грузно откатилось в сторону, в нем появилась вмятина, из которой проступила черная маслянистая кровь.
     — Соусейсеки, — в его голосе слышались какие-то незнакомые интонации, — Тебе здесь не место.
     — Мастер?!
     — Беги, пока я могу их сдержать.
     — Но мастер!
     — Беги!
     Еще несколько похожих гигантов приближались с нижних уровней галерей.
     Я не стала спорить — времени все равно оставалось немного, а мастер, кажется, совсем не нуждался в помощи и даже не боялся этих тварей. Убегая по звенящим лестницам, я видела, как один из них проломил хрупкие перила и полетел вниз, в темные глубины, как тяжелые кулаки высекали из стен искры, как черной пружиной ускользал из-под них кажущийся слабым и хрупким человек.
     Сон мастера оказался куда хуже, чем я представляла.
     — Значит, мы теперь должны научиться лечить смертельно больных девушек, чтобы ты мог брать уроки у Суигинто? Ты умеешь удивлять, мастер.
     — Стоит упомянуть вероятность союза против Шинку и возвращение Лемпики.
     — Все никак не пойму, почему ты упорно представляешь Шинку нашим противником. Суигинто успела тебя переубедить?
     — Не она лично. Скорее ее реакция на задуманное нами предприятие.
     — Так она серьезно считает, что Отец может сделать Алисой первую нашедшую его куклу? — удивленно воскликнула Соу.
     — Не исключает такой возможности. Даже спрашивала, может ли она тоже в этом участвовать.
     — А ты что думаешь, мастер? Согласишься помогать каждой из нас, стоит только попросить?
     — Вижу, тебе это не нравится. Скажем так — твое слово будет решающим. Не захочешь, не буду, — я решил не настаивать до поры до времени.
     — То есть если я… попрошу тебя оборвать связи с Суигинто, ты не будешь против?
     — Хотелось бы думать, что ты руководствуешься чем-то другим, кроме личной неприязни. Но так и быть, после выполнения нашей части сделки все можно закончить… если ты не передумаешь.
     — Думаешь, я стану указывать тебе, с кем дружить?
     Ее тон меня насторожил. Я в упор посмотрел на нее.
     — Знаешь, Соусейсеки, ты как-то изменилась за последние дни. Сама на себя не похожа… Что-то случилось?
     — Н… нет, с чего ты взял? Все в порядке… — Соусейсеки отвернулась, пряча глаза.
     — Это носится в воздухе. Стоит ли объяснять очевидное? Мы достаточно долго были вместе, чтобы я мог разбираться в таких вещах. Что за муха тебя укусила?
     — Мне…нужно кое-что обдумать. Это не срочно… и я обязательно скажу… позже.
     — Ты, наверное, о том сне?
     — О сне… — Соу облегченно выдохнула, — О сне надо поговорить отдельно.
     — В последнее время я перестал пытаться строить его. Я учусь удерживать хрупкий баланс между осознанным поведением и правилами той реальности.
     — Ты пробуешь исследовать свой настоящий сон?
     — Вроде того. Знакомлюсь с тамошней топографией, пробую противостоять его обитателям.
     — Я никогда не видела подобных мест в других снах.
     — У меня есть некоторые предположения по этому поводу, но это лишь гипотезы.
     — Обычно ты оказываешься прав, мастер.
     — Не стоит на это полагаться, — улыбнулся я. — Удача не всегда будет на моей стороне.
     — Так что ты скажешь насчет необычности своего сна?
     — Мне кажется, что он растет из обрывков реальности, которые по каким-либо причинам близки духу спящего. Соответственно, чем больше он видел и чем больше вещей его впечатлило, тем богаче реальности снов.
     — Продолжай, это любопытно.
     — Конечно же, доминировать будут те вещи или события, которые были яркими, остальное может быть лишь эпизодическим материалом.
     — А как насчет конкретно твоего случая? Ты же не видел всего этого наяву?
     — Разумеется, нет. Но части любого тамошнего целого мне знакомы, и при должном усердии можно даже проследить их истоки.
     — Теперь расскажу то, что известно мне, мастер. Твое объяснение верно, но поверхностно. Внутренней силой, движителем этих явлений всегда было влияние Моря.
     — Некоторые ученые нашего мира придерживались подобного мнения.
     — Дело в том, что в каждом сне есть частица Моря Бессознательного. Мне тяжело объяснить…представь, что Дерево растет в кипящем котле, а сны — пустые холодные шарики.
     — Хочешь сказать, что бессознательное поднимается и скапливается внутри нас?
     — Не только. Каждый вкладывает в него частицу себя, словно дух — тающая льдинка. Как у каждого моря, у него есть и приливы с отливами. Их тоже… надо учитывать.
     — Все оказалось гораздо сложнее…
     — Просто слова здесь неудобны. Какими словами можно верно описать смерть?
     — Смерть? — я даже привстал от удивления. — Что ты имеешь в виду?
     — Когда Дерево перестает удерживать вес скопившегося во сне Моря, легкого толчка достаточно, чтобы созревший плод сорвался в бездну. Так собирается внутри вас человеческая смерть.
     — Соусейсеки, ты хоть понимаешь, что только что рассказала?
     — Мастер?
     — Это ключ, — мои глаза, наверное, светились ярче тусклого ночника, — Это ключ к первой тайне твоего Отца!
     — Ключ? Что ты имеешь в виду, мастер?
     — Это первая подсказка в наших поисках. Отец ведь до сих пор жив, верно?
     — Ну конечно же жив!
     — И живет он явно дольше, чем должен был бы прожить обычный человек.
     — К чему ты клонишь?
     — Во-первых, это значит, что он сумел оградить свой сон от Моря.
     — Не могу не согласиться, — Соусейсеки даже придвинулась ближе, увлеченная разговором.
     — Во-вторых, как тебе кажется, не должно ли Море уже затопить те уровни Древа, где должен был расти его сон?
     — Столько лет прошло… да, Море уже поднялось гораздо выше.
     — Сделаешь выводы сама или мне продолжать? — улыбнулся я.
     — Хочешь сказать, что мы можем отыскать его сон в глубинах Моря?
     — Если только он не отправился в свободное плавание. Учти, я не так много знаю о возможностях Отца, чтобы говорить наверняка.
     — В любом случае это зацепка, улика, как сказал бы Кун-Кун.
     — Кун-Кун? Плюшевый пес-детектив?
     — Шинку и Суисейсеки без ума от него, вот и вспомнился.
     — Кстати о птичках…
     — Канария?
     — Нет-нет, это просто такое выражение. Как думаешь, не пора ли тебе забрать свое настоящее тело?
     — Ты прав, мастер, стоит сделать это в ближайшее время.
     — Дай мне пару дней и…
     — Нет, этим же утром. Я сама пойду туда — незачем терять время понапрасну. В том доме мне ничего не угрожает, а тебе нужно набраться сил. Думаю, все будет просто — разве что поужинать могут пригласить.
     — Что ж, тебе видней. Только не рассказывай о наших планах — они как-то неадекватно воспринимаются остальными.
     — Не стоит судить о всех по одной… еще и такой, как Суигинто. У нее всегда было плохо с пониманием.
     — Может быть, спорить тут не приходится. В любом случае, если получится решить все миром, я буду только рад.
     — Не могу не заметить, что твоя подозрительность странно избирательна, мастер. Опасаешься друзей, ищешь поддержки врагов…
     — Можешь объяснять ее личной неприязнью к властным характерам. К тому же, проще предотвратить нападение, держа противника на виду, а удары в спину всегда болезненны и неожиданны.
     — Не говори ерунды, мастер. Даже если Шинку вдруг меня не узнает — Суисейсеки-то всегда готова поддержать сестру.
     — Да, ты права. Наверное, я действительно зря ищу всюду подвох. Ты все же лучше знакома с ними и твои выводы вернее. Прости.
     — Зачем же извиняться, мастер? Ты ведь беспокоишься обо мне, верно?
     — Очень беспокоюсь. Наверное, даже чересчур. Ты-то на самом деле сильнее и старше меня, и можешь за себя постоять.
     — Конечно, могу… но гораздо спокойней, когда спину прикрывает кто-то вроде тебя.
     — Можешь всегда на это рассчитывать. До тех пор, пока тебе нужна моя помощь, я всегда буду готов, — улыбнулся я.
     — Я… рада, что у меня есть такой медиум, — наконец-то потеплел голос Соу. — Это честь для меня, мастер.
     — Нет, это честь для меня — быть твоим медиумом, Соу.
     — Вот я подумала… — замялась Соусейсеки. — Хотела спросить…
     — О чем, рассказывай.
     — Ну… нет, пустяки. Когда ты собираешься наносить следующий узор?
     — Как только затянутся все эти шрамы, пожалуй. Рисовать этими красками по ранам было бы неразумно.
     — Хорошо. Тогда выбирай цвет, пока есть время этим заниматься.
     — Так и быть, почитаю Либер Кламорис, пока ты будешь пить чай в гостях. Впрочем, я собирался подобрать что-то, что может понадобиться во сне Мегу.
     — Задачка-то непростая. Придется подумать, как выкручиваться из такой ситуации. А теперь будем спать, уже очень поздно.
     — Тогда спокойной ночи, Соу.
     — И ты постарайся…видеть сны поспокойнее, мастер.
     Я проспал уход Соусейсеки — видимо, она решила не будить меня попусту. Красное плетение отлично поработало, пока я спал, и после недолгих колебаний я распустил сшивавшие края порезов нити. На этот раз все заживало гораздо быстрее, но я не знал точной причины такого неожиданного эффекта. То ли плетение училось работать быстрее, то ли перья были менее опасны, чем оружие призраков, кто знает.
     Мысли лениво кружились от ставшего уже непривычным одиночества. Чужая страна, чужой дом…даже интернета нет. Потренироваться? Ну разве что разминку, чтобы стариков не напугать ненароком, да и швы стоит поберечь.
     И все же скука не отступала. Хоть и болели от усталости ноги и руки, которые я не побоялся нагрузить, делать все равно было нечего. Соусейсеки, наверное, уже третьи чаи допивает в веселой компании, а я вот… Да что, собственно, такого? Надо бы не воспринимать это так серьезно.
     Немного времени помог убить обед, и мне даже удавалось веселить стариков какими-то полувыдуманными историями из прошлой жизни. Хотя не стоит исключать того, что они могли смеяться из вежливости, чтобы не обидеть странного гостя. Как бы там ни было, я был благодарен хотя бы за то, что они не спешили снимать на камеру, как гайдзин-колдун использует вместо палочек растущие из тела нити. Что-что, а огласка нужна была нам в последнюю очередь — но люди, у которых много лет в доме жили куклы, наверное, привыкли к чудесам.
     После обеда время потянулось еще медленней. Задумавшись, я вертел в руках флаконы с красками, рассматривая переливающиеся в глубине оттенки. Лазурная, оранжевая, фиолетовая. Черную, заботливо завернутую в мягкую замшу, я трогать не стал.
     Что же выбрать первым? Какая из них пригодится во сне Мегу? А что толку гадать, если нужно сперва узнать, что нам предстоит встретить? Либер Кламорис тоже не хотел делиться секретами, словно чувствовал неискренность моего интереса.
     Вот и солнце зашло, а Соусейсеки все не было. «Наверное, они дожидались Нори, чтобы она приготовила угощение» — успокаивал себя я. Но когда луна заглянула в окно, мое терпение дало трещину.
     В самом деле, о чем я думал, отпуская Соусейсеки одну? Что ей проще будет договориться без меня за спиной? Но как я мог не не придумать запасного плана? Да, она была убедительна, когда говорила, что опасаться нечего. Но неужели она не видит, как все изменилось? Священные Правила оказались неполными — или были изменены под ситуацию. Кролик и Энджу обманули всех однажды, так что мешает если не выбывшему — временно? — из игры пану Анжею, так Лапласу снова устроить себе представление? Точнее, он уже начал — когда указал нам путь сюда и когда говорил со мной о Суигинто. Может быть, он и остальных успел навестить?
     Нет, не стоит паниковать. Скорее всего, Соу пробует вернуться в старое тело… а вдруг не получится? Вдруг ей нужна помощь, на которую не приходится рассчитывать там? Да, тот малец, Джун, может чинить кукол — во сне, но это не то, не то! Помню, сколько проблем у них было с одним-единственным пером!
     Я кружил по комнате, словно запертый в клетку. Не зная адреса и телефона, не имея возможности открыть проход через Н-поле…я и был в клетке. Кольцо было прохладным, но это не успокаивало. Упрямая Соусейсеки могла снова рисковать собой из глупых принципов.
     — Какой-то ты сегодня нервный, медиум, — раздался насмешливый голос из зеркала, — Потерял что-то важное?
     — Ты не представляешь, как я рад видеть тебя именно сейчас, Суигинто! — отозвался я. — У меня плохие новости, наверное.
     — Рад видеть, но начинаешь с плохих новостей, — засмеялась она. — Неужели тебе понадобилась чья-то помощь?
     — Не чья-то, нет, а именно твоя. Наш договор под угрозой, — моя кривая усмешка многократно отразилась в колеблющейся поверхности зеркала, — и только ты можешь ее предотвратить.
     — Говори точнее, не зли меня, — веселье мигом исчезло с лица Суигинто.
     — Помоги мне пройти к зеркалу в доме Джуна. Пора навестить чайную компанию.
     Не дожидаясь ответа, я вошел в Н-поле. Черный город, с небом из перевернутых башенок, пустой и тихий, никогда не знавший жизни. Н-поле Суигинто, ее идеальный мир, отражение ее сущности — или красивая декорация? Ведь мой сон тоже оказался ненастоящим — так почему бы и ее полю не быть послушной игрушкой разума?
     — Ты, кажется. куда-то торопился, медиум? — насмешливый голос вернул меня на землю.
     — Веди. Соусейсеки снова попала в беду.
     — Неужели? Почему я не удивлена? Наговорила лишнего за чашечкой чая?
     — Откуда мне знать, что именно пошло не так? — я ускорил шаг, не успевая за летящей Суигинто.
     — Знаешь же, что надо идти на помощь. Или это…
     — Ее слишком долго не было. Учитывая цель ее визита, проблемы более чем вероятны.
     — Цель? — Суигинто вспорхнула на крышу, оставляя меня в тупике. — Она решила вернуть тело?
     — Да, и убедила меня в том, что это легко и безопасно, — я соображал, как идти дальше.
     — Не стой на месте, взлетай, — Суигинто словно потешалась надо мной, — а то твоя кукла лишится и второго тела.
     — Оставь прогнозы при себе, — рыкнул я, пытаясь сконцентрироваться. — Они мешают думать!
     — Как же ты собрался учиться магии, если невинная беседа уже сбивает тебя с толку?
     — Да помолчи же ты! - и тут меня осенило…это же был урок!
     — Ты не кричи без толку, а взлетай, пока хруст ее трескающегося тела не…
     — Спасибо, Суигинто, — обливаясь холодным потом, я медленно, но верно отрывался от земли. — Я понял, что ты от меня хочешь.
     — Смотри-ка, человек-то не последним дураком оказался! — деланно удивилась она. — Лететь сможешь?
     — Веди. Соусейсеки действительно заждалась.
     Парить над городом действительно было проще, чем пробираться по извилистым тупикам улиц. Как обычно, сложно было именно начать, а дальше все шло само.
     — Мы почти на месте. Подумай еще раз — достаточно ли ты силен, чтобы врываться в их дом? На меня не рассчитывай, это не мое дело.
     — Я мог бы начать спор, но это бессмысленно. Об одном попрошу — войди со мной. Быть может, драки удастся избежать, если они посчитают силы равными.
     — Твои долги растут, медиум. Я не против развлечься, посмотрев на их лица, тут тебе повезло. — Суигинто рассмеялась, словно это было забавной шуткой. — Да и на хитрости ты горазд.
     — Хотелось бы, чтобы все оказалось ложной тревогой.
     — Это будет невероятно комично, если ты ворвешься к ним с таким лицом, когда они будут пить чай. Не обижайся, если я буду смеяться громче всех.
     — Ты не поверишь, я и сам посмеюсь. Только вот вряд ли все будет именно так.
     — Ладно, увидим. Хотя я бы лучше взглянула на Шинку после твоих штучек… тех, ну…
     — Не пытайся вспомнить, я постарался как следует. Так что придется выдумывать новые.
     Чулан встретил нас темнотой и тишиной. Я не спешил выбегать в неизвестность, предпочитая прислушаться и понять ситуацию. Ближе к двери стал слышен разговор внизу — громкий, почти срывающийся на крик голос Суисейсеки и почти неслышный отсюда… Шинку?
     Я вздрогнул, когда шеи коснулось горячее крыло — Суигинто тоже хотела послушать. Внизу, кажется, разгорался нешуточный скандал.
     — Быть того не может же, чтобы Суисейсеки не узнала собственную же сестру!
     — Успокойся… обман… очередная подделка… — слова Шинку почти невозможно было разобрать.
     — А Лемпика тоже обман же?! Или призрак сумел отобрать ее силой же?
     — Дух ушедшей мог и ошибиться, сделана она… качественно.
     — Но почему, почему же ты так уверена, что это не Соусейсеки?
     — В ней чужая душа. Чужая Роза Мистика. Что в ней от нашей сестры, внешность?
     — Но она говорит, что мастер сумел дать ей новое тело, пока она была за гранью…
     — Бедная Суисейсеки! Как ты можешь быть такой доверчивой? Барасуишио тоже говорила, что она Седьмая, и что из этого вышло?
     — Но она пришла не для Игры же!
     — Пока у нее нет тела, она может говорить что угодно. Я не поверю очередной лжи.
     — А вдруг ты ошибаешься? Вдруг Соусейсеки действительно удалось вернуться же?
     — Как ты себе это представляешь? Без тела и без Розы Мистики? Опомнись! А то, что она якобы собирается найти Отца, не играя — это похоже на настоящую Соусейсеки?
     — Н..но она же…
     — Джун, где мой чай?! — Шинку явно не собиралась продолжать спор.
     Мои опасения подтвердились. Шинку не поверила в чудо, и основания у нее были веские. Вряд ли возможно убедить ее в обратном, но пытаться противостоять ей еще безумнее. Суигинто отказалась помочь, да и без того она сделала достаточно… но нужно кое-что еще.
     — Суигинто, — прошептал я, — возвращаемся.
     — Ушам своим не верю, — она догадалась не шуметь. — Ты же так сюда рвался!
     — Мы вернемся, когда я прихвачу одну вещицу. Надеюсь, она сможет сыграть свою роль.
     — Снова хитрости? Радует, что ты достаточно умен, чтобы не идти напролом.
     — Пойдем, время уходит.
     Мертвый город снова встретил нас тишиной. Без лишних объяснений я полетел к громаде башенных часов, подпиравшей каменное небо угрюмым столпом.
     — Что ты задумал, медиум?
     — Мне нужен металл, совсем немного. Надеюсь, часы у тебя не деревянные?
     — Бронзовые, но при чем тут это?
     — Мне проще будет работать с более прочным материалом, чем сны.
     — Не выводи меня из себя! Что ты собрался делать?
     — Ты должна помнить одну вещицу, которая очень дорога для Пятой. Брошь.
     — Конечно, я помню, — скривилась от ярости Суигинто, — помню, как она хрустела и лопалась у меня в руке. Но откуда ты знаешь о ней?
     — Мне понадобятся более ранние воспоминания.
     — Ты хочешь вернуть ей подарок Отца?! Сделав его в МОЕМ Н-поле?!!
     — Не спеши выходить из себя, Суигинто! Слушай дальше. Брошь она скорее всего не примет. Да и не затем она нужна. Я собираюсь выдать себя за ученика Отца.
     — Опасная идея, особенно после того, как настоящий ученик и его кукла чуть было не выиграли священную Игру.
     — Это поможет выиграть время. Мне нужно увидеть, как они удерживают Соусейсеки, а дальше придется импровизировать. В любом случае, вы ведь не убиваете людей, верно?
     — Люди никогда не вмешивались в наши дела. Но ты прав, просто так никто тебя не тронет.
     — Я и не собираюсь сражаться. Кража и бегство будут гораздо уместней.
     — Кража? Ты самый беспринципный человек на моей памяти, медиум. — засмеялась Суигинто.
     — А кто говорил, что красть буду я? Я буду занят внизу, разбираясь с парой кукол и их медиумом. Дай-ка подумать, кто же сможет унести чемодан из комнаты Джуна, пока меня будут бить?
     — Нет, ну это уже совсем никуда не годится. За кого ты меня принимаешь?!
     — Я и забыл, что по таким вопросам лучше обращаться к Канарии. Она с таким шутя бы справилась.
     — Канарии?! Ты и с ней знаком?
     — В одностороннем порядке. Но уверен, что она не откажется от такой потехи, если хорошо попросить.
     — Ты настоящий дьявол, медиум. На этот раз я помогу тебе, лишь бы не видеть эту маленькую…
     — Вот видишь, я всегда знал, что мы подружимся! — закрываясь от ударов крыльев, пробормотал я.
     — Ты будешь делать то, за чем пришел или продолжишь играть с огнем, пытаясь меня — разозлить?
     — Конечно же, буду. Вот, кое-что уже есть, — я показал ей тускло поблескивающую золотом заготовку, восстановленную по памяти. — но нужна твоя идеальная память, чтобы она была правдоподобна.
     — Когда ты успел? Мы же разговаривали! — Суигинто даже забыла о том, что надо злиться.
     — Здесь это совсем не сложно. Так я войду? — серебро потянулось к ее волосам.
     — Ты слишком много себе позволяешь, челове… уже?
     — Просто вспомни ее, так будет проще. Обещаю, ничего лишнего я не увижу.
     — Как только вы вылечите Мегу, я припомню все, что ты делал, медиум.
     — Буду готовиться, буду готовиться… а вот и она!
     Образ броши легко перетек на металл, словно ожидал этого. Мне повезло, что Суигинто не сомневалась в моих способностях, отвлекаясь разговорами. Я машинально погладил холодную эмаль. Вот, значит, как выглядел Розен — да и сейчас все по-прежнему, пожалуй. Суигинто отвернулась — то ли ей слишком неприятно было вспоминать, то ли она опасалась того, что сломает брошь снова.
     — Ты закончил? — даже голос ее изменился.
     — Да, все готово. Пойдем.
     — Постой…ты просто вынесешь ее отсюда?
     — Она недолго протянет в настоящем мире. Это не тот случай…
     — Как и Соусейсеки? Ты ведь оживил ее так же?
     — Да, ты права. Если бы не силы ее Розы Мистики и контракт, она бы уже вернулась.
     — Вот как. Теперь я понимаю, почему так нужно забрать ее тело. И сколько ей осталось?
     — Я не знаю. Ваш бой сильно вымотал ее, а кольцом она не пользуется. Жалеет.
     — Глупая кукла. Медиумы нужны именно…
     — Ты понимаешь, Суигинто. Теперь понимаешь.
     — Да, ты прав. Вы, люди, очень странные. Очень. Дети, на которых и злиться не получается.
     На этот раз скрываться мне не стоило. Собравшись с мыслями, я спокойно вышел из чулана и пошел туда, откуда до сих пор доносились голоса. Суигинто осталась позади, выжидая момент, когда все внимание сосредоточится на моем появлении.
     Первой меня заметила Суисейсеки, с которой мы практически столкнулись на самом входе в гостиную.
     — Ай-ай-ай, Шинку, помоги, спаси, это же тот страшный медиум!! Он пришел нас убить же!! Не подходи к Суисейсеки же! — пятясь и размахивая руками, кричала она.
     — Успокойся, Суисейсеки. Он всего лишь человек, что он тебе сделает? — Шинку даже не повернулась с нашу сторону.
     — Он-он-он идет за мной же!! Суидрим! — в ее руках появилась лейка. — Стой, а то растения Суисейсеки тебя раздавят!
     — Как уже раздавили твою сестру? — я не останавливался. — Тогда продолжай, убей и меня, Третья!
     — Что ты говоришь такое, дылда!! Я не убивала Соусейсеки же!! Да как ты смеешь такое говорить о Суисейсеки же?!
     — Тогда где она? Не вижу, чтобы с ней все было в порядке!
     — Это призрак, обман же! Шинку сказала, что это все ловушка же!
     — «Ши-инку сказа-а-ала…» — передразнил я ее. — Ты же говорила с Соусейсеки раньше Шинку, и что — не верила?
     — Суисейсеки не будет разговаривать с дылдами-обманщиками, которые к тому же знаются с Суигинто! Ты жалкий врунишка же!
     — Правда глаза колет? Надо же — убить сестру из-за того, что так сказала Шинку!
     — Ах ты!!! — зеленые лозы охватили меня с ног до головы. — Умри же!
     Не успевшие зажить раны раскрылись, и кровь начала просачиваться из-под одежды. Я терпел, зная, что этим она нанесла себе сокрушительный удар.
     Потеря крови давала о себе знать, но красное плетение не позволило бы мне умереть так просто.
     — Скажи мне, Третья, — прохрипел я, выпуская из уголка рта кровавую слюну от прикушенного языка, — станет ли Алисой та, что убила человека?
     Охватившая меня лоза распалась, и мне пришлось потрудиться, чтобы не упасть. Красное плетение разогрелось, почти обжигая кожу, но раны закрылись и слабость прошла. Суисейсеки этого не видела — она осела на пол, рыдая от страха и стыда. Кажется, она даже не замечала, что я все еще жив и не собираюсь умирать.
     — Хватит! От вас слишком много шума, — Шинку решила не оставаться в стороне. — Зачем ты пришел, человек?
     — Я пришел за Соусейсеки.
     — Здесь нет Соусейсеки. Она умерла.
     — Не думал я, что леди могут так беззастенчиво лгать. Соусейсеки здесь, и в беде.
     — Думай, прежде чем бросаться словами, человек. Или она и тебя обманула?
     — Обмануты здесь только вы — собственным недоверием. Мне ли не отличить реальность от выдумки?
     — Смелые слова, но где доказательства? Кто ты, чтобы говорить такое?
     — Что ж, придется представиться. Я Коракс, третий ученик кукольных дел мастера Розена.
     — Ученик Отца?! И ты пришел сюда, зная, что случилось?
     — Не все мы такие, как Энджу. Но на этот раз случай особый. Мастер поручил мне помогать Соусейсеки вернуться в этот мир.
     — Лжешь и не краснеешь. Соусейсеки… та, что называет себя Соусейсеки… успела многое рассказать и ваши слова не сходятся ни в чем.
     — Ей не обязательно было знать правду. Я не хотел, чтобы мой экзамен что-то для нее значил. — я чувствовал, что завираюсь.
     — Но почему я должна тебе верить? Думаешь, я настолько глупа?
     — Мастер… Розен просил передать тебе одну вещь при встрече. Жаль, что обстоятельства сложились именно так.
     — Отец… мне?
     — Вот, держи. Он сказал, что ты потеряла ее в бою, но заслуживаешь возвращения.
     Я протянул Шинку брошь.
     — Отец…он так сказал… — Шинку держала мою подделку, словно величайшую драгоценность, — он починил ее…для меня?
     — Многое изменилось с тех пор, как вы расстались. Ты, наверное, чувствуешь, что она сделана не так, как первая.
     — Да… в ней есть что-то особенное. Отец…
     — Та брошь была сделана руками. Эта — мыслью. Она и есть мысль — воспоминание мастера, которому он дал форму. Береги ее, — мне даже стало жаль Шинку, которая так легко отказалась от своей недоверчивости при виде старой реликвии.
     — Я сберегу. Спасибо, Коракс.
     — И все же, где Соусейсеки?
     — Мы с Суисейсеки решили, что она не настоящая. Суисейсеки заперла ее в лозе — и она даже не попыталась сопротивляться. Но почему? Настоящая Соусейсеки с легкостью выбралась бы…
     — Где она?
     — Там, за диваном, у стола. Она просила нас вернуть тело, а потом замолчала…
     Я не стал дослушивать и бросился туда, куда показала Шинку. Лоза рассыпалась, но Соусейсеки лежала неподвижно, словно… Нет, не может быть, не верю! Слишком рано!
     Ее пальцы уже были полупрозрачны, и лицо побледнело, как будто… Я подхватил ее на руки, замечая, насколько легче она стала. Сквозь грудь видна была Роза Мистика, пульсировавшая голубоватым светом, словно бьющееся сердце. Сотканная из сна, Соусейсеки потеряла слишком много сил и теперь развоплощалась. Я провел рукой по все еще непослушным волосам, пытаясь не впадать в отчаяние. Ее ресницы задрожали, прозрачные капли стекли по щекам. Из последних сил Соусейсеки взглянула на меня и прошептала:
     — Ты все же пришел…мастер.
     Даже сейчас она не использовала наш контракт, сопротивляясь моим попыткам перелить силы в кольцо. Маленькая упрямица, зачем мне твое самопожертвование, если тебя не будет рядом? Серебро бессильно металось, рассыпая медленно гаснущие в воздухе искры, тускло рдели соскальзывающие на пол капли багрянца, струйками ядовитого тумана таяли черные закорючки знаков.
     — Нет, Соусейсеки, ты не уйдешь так просто. У меня еще есть, что отдать ради этого!
     Внутри нее что-то хрустнуло, звякнуло. Механизм тоже исчезал, теряя реальность, и времени оставалось совсем мало. Собрав последние остатки самообладания, я ждал, когда Соусейсеки перестанет блокировать нашу связь. Она все еще пыталась что-то сказать, но силы стремительно покидали призрачное тело.
     Роза Мистика пульсировала все медленнее, и, кажется, мое сердце билось в такт ей. Удар… удар… томительное напряжение… удар… вот оно!
     — Не пущу, — прошептал я и продавил защиту кольца.
     Видения вертелись в голове, образы потерянных навсегда дней, недель, лет. Терявшееся безвозвратно будущее показывало мне себя на прощание. Но было ли оно настоящим? Не знаю. Да и стоило ли мне знать, что теряю? Стиснув зубы, я отогнал сомнения, продолжая сливать годы в раскаленный металл, вдыхая запах горящей кожи. Нужно совсем немного, совсем чуть-чуть, ведь тело совсем рядом…
     Знаки удерживали меня в сознании достаточно крепко, помогая не терять концентрацию. Не так уж и много пришлось потратить, чтобы она пришла в себя.
     Канал закрылся так резко, что я застонал от боли. Но главное, главное было позади.
     — Что же ты наделал, мастер! Зачем?! Сколько лет ты отдал, чтобы удержать меня здесь?
     — Шесть-семь, не больше, — улыбнулся я, — мы успеем раньше.
     — Как ты можешь так спокойно говорить об этом?! — Соусейсеки едва удерживалась, чтобы не разрыдаться. — Ты же не вечен!
     — Успокойся, Соу, успокойся, — пробормотал я, обнимая ее, — я же говорил, время без тебя мне не нужно. Но нужно спешить. Чем раньше ты вернешь свое тело, тем меньше шанс того, что придется повторить эту процедуру.
     — Мастер…у тебя седина в волосах…и морщины…сколько ты отдал? Сколько на самом деле?
     — Ты все равно заметила бы, наверное. Восемнадцать.
     — Нет… нет, не может быть! Как ты мог! Зачем? — крупные слезы градом катились из разноцветных глаз, обжигая раны.
     — Я знаю, что делаю, Соусейсеки. Просто поверь — так нужно было. Просто поверь.
     — Но… но… как же…мастер… — всхлипнула Соу, борясь с собой, — Хорошо. Я буду верить, раз ты так сказал.
     — Пойдем. Нас уже ждут. — я поднял все еще слабую Соусейсеки на руки и, шатаясь, пошел к выходу.
     — Постой, человек, — раздался позади голос Шинку. — И ни слова о теле не скажете?
     — Что толку надоедать недоверчивым леди, которые равно стойки и в убеждениях, и в заблуждениях? — отвечал я, не останавливаясь. — До свиданья, Шинку.
     — Вижу, не за манеры ты стал учеником Отца, Коракс, — съязвила она напоследок.
     — Спасибо за комплимент, алая леди.
     Суигинто ждала нас за зеркалом, сидя на знакомом чемодане с золотой розой. Увидев Соу у меня на руках, она презрительно усмехнулась, но потом ей бросились в глаза мои морщины и седина.
     — Ты не так долго был там, чтобы постареть, медиум.
     — Дурное дело нехитрое, как говорили у меня на родине. Вижу, у тебя все удалось?
     — Это было совсем просто. Было бы интересно посмотреть на твое лицо, если бы я принесла Хинаичиго, но вы слишком много мне должны, чтобы так шутить. Ты справился с Шинку?
     — Мы договорились без драки — это подождет до лучших времен. Сейчас у нас нет времени на поединки.
     — Я слышала, как ты обманул глупую Суисейсеки. Неплохо для человека.
     — Это было довольно просто. Ты не обидишься, если мы продолжим позже? У нас действительно мало времени.
     — Даже не поблагодарил, невежа. На этот раз я не буду мелочной — это слишком скучно, но при случае все припомню.
     — Спасибо, Суигинто. Я привык платить по долгам.
     — Лети уже, ученик. У меня… у нас тоже кончается время.
     Н-поле встретило нас гулкой тишиной и полумраком. К Соусейсеки, казалось, вернулись силы и я отпустил ее с рук. Чемодан был довольно тяжелым, и замки не хотели подчиняться моим ослабевшим пальцам. Наконец, крышка откинулась, скрипнув петлями, и Соу прикоснулась к настоящей себе.
     — Так странно видеть себя со стороны!
     — Скоро все будет как раньше. Ты знаешь, что делать?
     — Я… почувствую. Отдыхай, мастер. Здесь я справлюсь сама.
     Соусейсеки легко достала себя из чемодана. Я отошел в сторону и блаженно опустился на пол у колонны, позволяя красному плетению делать свое дело.
     В глазах расплывалось… нет, расплывалась Соу. Я на мгновение испугался, но потом понял, что все было в порядке. Она возвращала настоящее тело, растворяясь в нем без остатка. Переливающееся перламутровыми разводами лазурное облако повисло вокруг парящей в воздухе Соусейсеки, тонкими струйками просачиваясь внутрь. Чуть слышно застрекотали шестерни механизма, вздрогнули руки, из шарниров проступила призрачная плоть, наливающаяся жизнью. Лемпика закружилась в странных узорах, словно приветствуя новое воплощение хозяйки и, наконец, сияющий синим кристалл Розы Мистики погрузился в новый дом.
     — Я вернулась, мастер. — сказала Соусейсеки, открывая глаза.
     Сидя в мастерской часовщика, я с интересом наблюдал за его кропотливой работой. В каком-то смысле нас можно было бы назвать коллегами, хоть механизмы и оставались для меня не профессией, зрелищем.
     — Скоро совсем работы не останется, — ворчал старик, поглядывая на меня огромным глазом из-под лупы, — все берут электронику, да и ее чаще выбрасывают, чем чинят.
     — Доступность новых вещей губит старые, тут уже ничего не поделаешь.
     — Тебе-то хоть в голову приходило, насколько настоящие часы отличаются от этой штампованной пластиковой дряни?
     — Первым словом приговора для магии стал печатный станок. Последним — конвейер. Но чудеса в первую очередь внутри нас, и если нет мастера, оживляющего вещи, приходится полагаться на себя.
     — Да не об этом я хотел сказать, хоть и ты прав, наверное. Вслушайся, оглянись. Как, думаешь, я стал часовых дел мастером?
     — Не буду теряться в догадках.
     — Мой род — потомственные часовщики. Так повелось, что старший сын получал мастерскую и все, что полагалось знать. Шесть поколений мы работали со временем и оно не могло не оставить на нас следов.
     — Наверное, раньше это была очень уважаемая работа.
     — Еще бы! Кроме механики, приходилось быть и кузнецом, и математиком, и немножко алхимиком. Не было ни этой стандартной, тьфу, штамповки, ни материалов, ни образцов.
     — Наверное, немало старых секретов досталось вам в наследство.
     — Толку-то с них теперь немного. Но не поэтому захотел я продолжать дело семьи.
     — Почему же тогда?
     — Сидел я в мастерской с отцом, как мы сейчас, смотрел. Все-то он мне показывал и объяснял, но слушать скучно было. Тогда он и сказал: «Вслушайся, оглянись. Слышишь, как течет в моих мельницах время? Думаешь, чудеса где-то за порогом притаились и ждут тебя? Нет, не ждут, проходят мимо. Но быть может, ты когда-нибудь сможешь то, что не удалось нам. Остановить часы внутри себя, чтобы жить вечно».
     — И он верил, что это возможно?
     — Верил. И я верил, что если не у меня, так у сына получится. А теперь вот как все обернулось. Время посмеялось надо мной — нет больше сына, и часов скоро не будет.
     — Еще ведь жизнь не закончилась, верно?
     — Я уже не успею, а продолжать некому. Так и сгинет все, хоть и заслуженно. Не нам, смертным, бороться с неизбежностью.
     — Кто знает, кто знает. Может быть, больше никому это и не нужно.

Часть II

     Соусейсеки словно второй раз ожила после того, как вернула настоящее тело. Пока я восстанавливал силы, латал раны и пытался разобраться с изменениями, которые получились от стремительного старения, она тоже не теряла времени зря. Пекла печенье и — вот уж неожиданность — даже пела, когда была уверена, что никто не слышит. И улыбаться стала гораздо чаще, хотя и мрачнела иногда, поглядывая на сквозящую в моих волосах седину.
     Как она объясняла, раньше почти все силы Розы Мистики уходили впустую, теряясь в несовершенном материале, а теперь нужно было совсем немного, чтобы удерживать в форме его сгустившиеся остатки. Расставаться с ним окончательно ей не хотелось, да и не нужно было. Теперь материя сна наполняла Соу изнутри, а увидеть ее можно было только там, где раньше были шарниры — теперь они были похожи на спрятавшиеся под кожей суставы.
     Никто не спешил навестить нас, и я был искренне рад — за последнее время случилось слишком многое, и передышка была особенно кстати. Появилось время подумать над тем, как же все-таки искать неуловимого Отца, как возвращать долги Суигинто и…как вместить такие количества выпечки, которая сама просилась в рот.
     Наконец-то все было хорошо, хоть и ненадолго.
     Прошло две недели, прежде чем я мог с уверенностью сказать, что готов продолжать путь к нашей цели. О ранах теперь напоминали только полоски светлой кожи, следы старости исчезли, и о произошедшем напоминала только паутина сединок. За это время красное плетение трижды отбирало у меня немного памяти — впрочем, было немало вещей, которые можно было смело забыть.
     Пришлось вернуться и к старым тренировкам, от которых я успел немного отвыкнуть. Несмотря на то, что полагаться на их результат в серьезных ситуациях не стоило, польза в них определенно была, да и Соусейсеки обижать не хотелось. Я понимал, что теперь, когда появилось так много причин сосредоточиться на магии, ей может показаться, что ее искусство теперь мне не нужно.
     — Ты будешь продолжать учиться у меня, мастер? — спросила она тем вечером словно бы между прочим.
     — Я все время учусь у тебя, Соу. Или ты имеешь в виду наши поединки?
     — Именно их. Теперь, когда у тебя есть новые силы, я не могу обучить тебя владению ими в бою, а полагаться на оружие…
     — Конечно, ты права. Но стоит ли полагаться на что-то одно, имея больше? Сила и мастерство могут помочь там, где не справятся чары, но даже если бы это было не так — мне все равно просто нравятся твои уроки.
     — Ты так считаешь, мастер? Учти, я не буду давать поблажек, если за тебя возьмется еще и Суигинто.
     — У вас… разные методы. Но еще недавно ты хотела, чтобы я отказался от нее.
     — И сейчас не слишком одобряю. Хотя она показала, что может быть полезна. Странно, что вы нашли общий язык, конечно.
     — Ничего странного. Она рассчитывает использовать нас, чтобы решить свои проблемы, но забывает о той вероятности, что к нам можно привыкнуть.
     — Что ты имеешь в виду?
     — Отец ни в коем случае не мог сделать ее исчадием ада, и это значит, что в ней до поры до времени скрыты и хорошие качества. Она заботится о медиуме — с чего вдруг? Она не начинает новой Игры — хотя правила этого не запрещают. В конце концов, у нее появилась мысль о том, что нет единственного правильного пути, ее фанатизм дал трещинку.
     — Думаешь, она образумилась?
     — Теперь она точно понимает, что делает, а значит, с ней можно договариваться.
     — Раньше такое тоже случалось.
     — Целью была Игра, не более. Теперь все немного по-другому.
     — Посмотрим, посмотрим.
     Говорили мы долго. И о следующей краске, и о спуске к Морю, и о походе во сны. Соусейсеки рассказала немало интересного о встречавшихся в таких путешествиях опасностях, но в любом случае точно сказать что-то можно было только на месте. Особняком вставал вопрос о том, как я попаду в больницу, оставаясь незамеченным.
     Как водится, вариантов было немало, но все же мы решили расспросить Суигинто, которая там все-таки бывала чаще нас. Оставалось ждать ее появления и готовиться к вылазке. Нам нужно было не много ни мало научиться лечить умирающих изнутри.
     Снаружи завывал ветер, обрушившийся ураганом на Токио. По дрожащим стеклам непрерывными реками ползли сосуды из плоти разбившихся вдребезги капель, стены жалобно поскрипывали и гудели под тяжелыми ударами воздушных молотов. Самое подходящее время для того, чтобы свернуться клубочком под теплым одеялом и мирно уснуть. Так мы и собирались поступить, если бы не одна неожиданность, заглянувшая к нам через зеркало.
     Роняя на пол мокрые перья, Суигинто вошла в комнату, заставив нас замолчать от удивления. Похоже, она попала под ливень и вымокла до нитки — но зачем приходить к нам? Впрочем, держалась она так, как будто ничего не произошло и все совершенно в порядке вещей.
     — Что вы так смотрите, как будто призрака увидели? Или не ожидали, что я приду вас проведать?
     — Ну, не буду врать, не ожидали, — честно ответил я. — И все же это приятная неожиданность.
     — Решила посмотреть, не сломал ли ветер вашу халупу, — огрызнулась она. — А то может статься, что долги отдавать будет некому.
     — Как видишь, все не так плохо. Впрочем, на днях мы бы и сами стали тебя искать — я почти здоров, да и Соусейсеки готова действовать.
     — Что ж, буду считать, что у вас хватит сил выполнить свои обещания, — она повернулась, собирясь уходить.
     — Постой, постой, Суигинто! — воскликнул я, — Ты… быть может, останешься?
     — Что? Зачем мне… — она заметно смутилась.
     — Здесь сухо, тепло и уютно. Вымокла-то ты не в Н-поле, значит, твой дом не устоял перед непогодой. У Мегу ночные обходы, люди, суета. Оставайся.
     — Ты, может быть, ждешь, что я присоединюсь к этим просьбам, — подала голос Соусейсеки, — но я не стану. Если ты предпочитаешь уйти — уходи, если нет — оставайся.
     — Вы, наверное, забыли, с кем…
     — О нет. Это привычка, — я понял, что делал не так, — уговаривать тех, кто нужен для дела.
     — Для какого дела?
     — Видишь ли, для того, чтобы вылечить Мегу, нам придется освоить некоторые умения, — пошел в атаку я, — но ты знаешь о ней больше нас и сможешь подсказать решения.
     — Вот как? Может, я зря поверила, что вы на что-то способны?
     — Оставайся и посмотри сама. Или скучать в Н-поле интересней?
     — Да, это убедительно. Что ж, показывай, что хотел.
     — Деловитости тебе не занимать, Суигинто. Но моя магия требует подготовки, а ты пока могла бы пообсохнуть — иначе может возникнуть вопрос о том, бывают ли Алисами куклы с заржавевшим механизмом.
     — За такие предположения тебя стоило бы размазать по полу, нахальный медиум. И вообще, что за забота?
     — Тебе еще учить меня, между прочим. Оттого и думаю, как бы тебя не потерять до поры до времени.
     — Может, ты еще и посмотреть решил?
     — Ну что ты, зачем отвлекаться. Вот тебе фен, а я отвернусь и займусь делом.
     — Фен? Что это за штуку ты мне дал?
     — Вот, эту штуку в розетку, а теперь включить горячий…
     Пришлось все-таки просить Соусейсеки устроить нашей гостье небольшой экскурс в мир техники. Пока они возились с феном, я, как и обещал, принялся за «дело». Суть была в том, что вместо тренировки я собирался устроить этой парочке небольшую экскурсию, используя серебро и немного эмоций. Слишком много плохого случалось с ними, а мне по душе была концепция равновесия.
     — Ну что вы там, закончили сохнуть? — спросил я, устав ждать.
     — Тут еще на полночи работы, — отозвалась Соу, — Платье почти не сохнет.
     — А вы что, собрались одежду феном сушить? — нельзя сказать, что я был удивлен, но все же…
     — Ну а что не так?
     — Фен для волос, одежду он не возьмет.
     — Ну и что же тогда нам делать? — недоумевала Соусейсеки.
     — Вешать все у камина и нырять под одеяло, не иначе.
     — Мы не спим под одеялами! — попробовала возмутиться Суигинто.
     — Так не спи, никто не заставляет ведь, — деланно удивился я. — Но мне неудобно будет ходить с закрытыми глазами.
     — Не понимаю твоей логики, медиум.
     — Что же тут непонятного — твое платье-то сохнет?
     — И… Впрочем, мне несложно уступить твоим глупым обычаям, — я услышал поспешный шорох одеяла. Все-таки голова у нее работала.
     — Тогда можно начинать. Скажи, Суигинто, верно ли, что тело болеет, если дух нездоров?
     — Кажется, это именно тот самый случай. Она знает, что должна умереть и ждет этого, как и все вокруг.
     — У нас есть способ оградить тело, но ненадолго. А нужно во-первых, излечить дух, а во-вторых, разобраться с самой болезнью.
     — И как ты собираешься это делать? — поинтересовалась Первая.
     — Попробуем вернуть ей волю к жизни. Сейчас смерть кажется ей желанной неизбежностью, а нам должно сделать наоборот.
     — Хочешь изменить мнение духа? С помощью дерева?
     — О дереве позаботится Соусейсеки, нам же придется поработать вместо лейки ее сестры.
     — Не проще ли…
     — Нет, мы справимся сами. Неужели лейка знает Мегу лучше тебя? Только ты сумеешь найти нужные слова, провести ее по лабиринту сомнений.
     — А вы самоотверженно постоите в сторонке? Вот уж помощь, просто бесценная!
     — Соу займется деревом, я — телом. Восстановлю ее сердце по образцу собственного. Этого мало?
     — Ну, если вы не подведете, то может хватить. Мы все говорим, а собирались заняться делом. Или ты снова обманываешь?
     — Только немножко, — и не давая моментально разозлившейся Суигинто вставить слово, я протянул ей пучок серебра, — Ты же не против?
     — Мне стоило бы нашпиговать перьями твой наглый язык, но боюсь, это уже не поможет.
     — Не поможет, а только закалит его в злословии. Соусейсеки, присоединяйся, нужна будет память Розы Мистики и твоя трезвая критика.
     — Да, мастер. — Соу распушила кончик серебряного пучка, проводя им по шее и останавливаясь на затылке. — Начнем?
     — Как только наша проводница будет готова. — улыбнулся я.
     — Хватит болтовни, действуй уже, — и второй жгут почувствовал нежное тепло кукольной кожи.
     Расслабившись и глубоко вдохнув, я посмотрел в разноцветные глаза и провалился в морок, чувствуя, как оседает и приваливается к стене тяжелое и непослушное
     тело.
     Густой туман, плотный, молочно-белый, окутал нас. Мы парили во влажном, слегка пахнущем озоном пространстве, где из виду терялись пальцы вытянутой вперед руки.
     — Где мы? — спросила Суигинто.
     — Посреди белого листа еще не начавшейся истории, задуманной картины, приснившейся песни. Мегу не любит жизнь, которой не видела, хочет умереть, зная, что мир ее ограничен стенами палаты. Соусейсеки!
     — Что, мастер?
     — В твоей Розе Мистике собраны сотни тысяч эмоций из моего мира. Я зачерпну немного и разделю между нами, но под их властью не смогу сдерживаться. Именно поэтому — держи, — я вытащил из груди красную ленту с мерцающим шариком на конце. — Тебе я доверю свое сердце. Если оно перестанет выдерживать, тут же ставь печать и вытаскивай нас отсюда.
     — Поняла. Можешь быть спокоен, мастер.
     — А ты, Суигинто, запоминай все до последней капли, чтобы потом показать Мегу как можно больше из того, что она может заполучить.
     — И только? — разочарованно спросила она.
     — Ну уж нет. Вы создадите идеальный мир, пользуясь гармонией ваших Роз, я придам ему форму и воплощение, хоть и ненадолго. Попробуем — хотя скорее всего, все получится сразу и лучше, чем я ожидаю. Готовы?
     — Да, медиум.
     — Готова, мастер.
     — Тогда начни, Соу, а дальше все пойдет само.
     Крошечные искорки пробежали между нами там, где должно было бы находиться серебро. Ватная тишина изменилась, стала более просторной и звонкой. Сперва медленно, но постепенно разгоняясь, мы полетели вверх.
     Первое касание Розы отозвалось глубоким, постепенно нарастающим звуком, в котором было ожидание и предвкушение чего-то. Удары сердца задали ускоряющийся ритм, а в проносящемся мимо тумане все ярче разгорался свет.
     И тем неожиданней было вылететь из молочной густоты, словно пробка из бутылки, моментально теряя скорость, и на мгновение ощутить равновесие в высшей точке нашего безумного броска, чтобы начало мелодии стало знаком величайшего простора.
     Перед нами лежала бесконечная пухлая пашня вершин густых облаков, озаренная оранжево-лиловым заревом низкого солнца. После узкой скорости слепого полета мир раскинулся в стороны, и глотка этого воздуха хватило бы на день — потому что это был ветер свободы. Но паузы были бы непростительны, и мы медленно закружились над мягкой завесой под легкие звуки флейты.
     Откликнулась и Роза Суигинто — сладкой грустью ностальгии, протяжными криками ласточек, запахом мокрой листвы на рассвете. Повинуясь растущей мелодии, мы пролетели обратно, сквозь ставшие совсем тонкими облака и медленно, словно воздушный змей на слабеющем ветру, плыли над открывшимся внизу новым миром.
     Я чувствовал, как вибрирует серебро под напором Розы Мистики Соусейсеки. Необъяснимый покой проник в нас при виде проплывающих внизу сочно-зеленых полей и шумящих в непрерывном движении верхушек лесных исполинов. Тихая мелодия вынесла нас на уютную лужайку, усыпанную мелкими лесными цветами. Даже тишина здесь была особой, наполненной жизнью — шорохом листьев, далекими трелями птиц, низким гудением деловитых шмелей, и недоступным смертным, но ясно различимым душой садовницы звуком растущих трав.
     Косые лучи солнца нежно согревали, убаюкивая, зелень обещала принять в свои нежные объятия — но Роза Суигинто продолжила мелодию. Из чащи стрелой вылетел олень, преследуемый волками, и жесткий переход ритмов увлек нас за беглецом, словно порыв ветра. Мы неслись след в след, ощущая и животную мощь скользящих под кожей мышц, и азарт преследователя, и горячее дыхание охотника на затылке. Но страха не было и не было смерти — словно звери разыгрывали представление, в котором погоня была не способом выжить, а безумной радостью от собственных скорости и силы. Я мысленно одобрил Суигинто, которая не забывала удерживать грань между привлекательной выдумкой и жестокостью реальности…или же не знала ее вовсе.
     Нарастающий ритм бега стал прорезаться грозной медью, а впереди замелькали просветы. Олень вывел нас из леса и стремительно скрылся вдали, сопровождаемый своей серой свитой. Но никто из нас не заметил исчезновения проводника, потому что впереди, попирая белыми клыками небосвод, поднялись величественные и могучие вершины безымянных гор. В другое время я остановился бы, любуясь открывшимся видом, но музыка гнала вперед. Не сбавляя скорости, мы взлетели на первую из отвесных серых стен, где редкие кривые деревца еще цеплялись за трещины в монолите камня, проскользнули лабиринт бывших завалов и в мгновение ока перенеслись на перевал.
     Соусейсеки не уступала — мелодия заставила нас обернуться, чтобы увидеть, как осенняя желтизна стремительно пожирает мир внизу. Отсюда, с гранитных круч, видно было, как леса вспыхивают багрянцем и медью, а ветра поднимают лиственные легионы и тучами бабочек несут их к нам. Осыпанные прощальными дарами леса, мы наблюдали, как улетают куда-то клинья курлыкающих журавлей.
     Но и на этом не закончилась наша песня. За грядой камней, с другой стороны гор, укрытых снежным плащом, пенилось рвущееся о скалы море, силящееся достать до нас в своей вечной ярости.
     Соусейсеки выразительно взглянула на меня, указывая глазами на пульсирующий шарик сердца, и я кивнул в ответ. Еще немного, еще чуть-чуть…
     Последние лучики солнца скрылись за горизонтом, и в густой тьме замерцали тысячами глаз необычайно яркие звезды, которые, казалось, можно достать руками. Горло мне сдавило комком, слезы щекотали лицо, и даже дышать я забыл, завороженный этим финальным аккордом.
     Но сквозь черноту одежд вырвался извилинами знаков свет, когда Соусейсеки наложила печать, и видения померкли, уступая место привычной реальности. Мы вернулись.
     Я поднялся, словно машина, обеими руками разрывая рубашку. Грудь нестерпимо пекло, словно на нее плеснули кипятка, красное плетение тускло светилось. Пришлось помучиться, прежде чем удалось блокировать боль — но почему она вообще началась?
     — Тебе стоит быть осторожнее, мастер, — сказала очнувшаяся Соусейсеки, — если бы не знаки, песня разорвала бы тебе сердце.
     — Это не тот эффект, который я от нее ожидал, — слабо улыбнулся я в ответ. — Тем не менее, нам удалось сделать весьма мощное средство. Это действительно было прекрасно — но ведь так не бывает? Обычный человек вряд ли испытает подобное…возможно, какие-то наркотики или особые мистические практики могут дать схожий эффект.
     — Так это тоже ложь? — Суигинто, кажется, расстроилась. — Все это, от начала и до конца, твои иллюзии?
     — Не стоит приписывать мне столь многое. Я только достал подходящие образы для нашего общего дела, и могу тебя уверить, что по отдельности каждый из них существует и вполне реален.
     — И все же Мегу вместо них будет жить в вашем сером и унылом мире!
     — Суигинто, откуда такие странные выводы? Она такой же медиум, как и я, ничем не хуже — и научиться видеть и чувствовать подобное вполне способна. Так что это совсем не обман, а скорее реклама.
     — Ты, быть может, и прав, но кто станет ее учить? Я?
     — Как-то странно ты об этом спрашиваешь. Ты, конечно. Или ты знаешь еще кого-нибудь сведущего?
     — Делать мне больше нечего, кроме как учить эту жалкую смертную! — возмущение Суигинто выглядело как-то несерьезно. — И вообще, пусть привыкает жить реальной жизнью!
     — Ну чего ты так разошлась-то? Я настаивать не буду — ваши дела не для меня.
     — И правильно. Выполним наше соглашение и разлетимся — у нас мало общего.
     — Как скажешь, как скажешь. Впрочем, я уверен, что нам и после этого доведется встречаться в этом тесном мире.
     — Лучше бы тебе тогда быть на моей стороне, медиум.
     — Само собой, Суигинто. У нас нет причин ссориться. Кстати, ты остаешься у нас сегодня?
     — Теперь я верю, что ты приглашал меня для дела — как только закончили, так и спешишь прощаться.
     — Ну что ты, зачем же так недооценивать мои хитрые планы? У меня были и другие замыслы с твоим участием.
     — Правда? Рассказывай, пока я не передумала тебя слушать.
     — Видишь ли, — я наклонился поближе и шепотом продолжал: — Соусейсеки, кажется, решила меня погубить.
     — Что? — мне удалось ее удивить, — Как так?
     — Она весь день печет печенье, и все вкусней и вкусней. Я не могу его не есть, а она точно ждет, когда я лопну.
     — Убийство печеньем? — прыснула Суигинто. — А я-то тут причем?
     — А ты поможешь мне его съесть! Умрем в неравном бою с печёной ратью, как настоящие соратники, и барды будут слагать легенды про наши подвиги!
     — Тут уже и Соусейсеки засмеялась, благо не понимать мои беседы с другими буквально она уже хорошо научилась и обидеться за нелепые предположения не успела.
     Так мы и досидели почти до рассвета, истребляя сладко пахнущие ванилью полчища и обсуждая подробности нашей песни. Но когда Суигинто все же решила нас покинуть и мы остались одни, Соу задала мне давно напрашивавшийся вопрос.
     — Что ты сделал с ней, медиум? Это не та Суигинто, которую я знала до этого.
     — Раскусила ты меня, — вздохнул я, — придется все объяснить по порядку. Видишь ли, я еще не слишком умел в обращении с плетениями, особенно когда дело касается тонких и сложных операций. А удалить из памяти Суигинто собственное оружие было ой как непросто.
     — И что же пошло не так? Выглядит, как будто…
     — Знаю я, как это выглядит. Когда дело дошло до выжигания воспоминаний, я не учел одну вещь — пустоту. Сейчас место привычных для нее эмоций заняло спокойствие, а внутри все нашпиговано моими печатями. Мы, собственно, общаемся с той Суигинто, которую задумывал Отец, но ясно, что так продолжаться не может.
     — То-то она мне почти понравилась под конец. Но почему не оставить все как есть?
     — Она единственная достигла всего сама. Управление Н-полем, возможность сражаться без медиума, крылья…и большая часть ее сил завязана именно на тех эмоциях, которые сейчас опечатаны. Хорошо, что до сих пор нам не пришлось сражаться и она не заметила своей слабости.
     — Я бы так все и оставила. Трудно представить, что будет, если вернуть ей силы. И подумай — не милосерднее ли запечатать ее страдания навсегда?
     — Соу, Соу, не пытайся играть со мной, — улыбнулся я, — Милосердие тут не приемлимо, нам не нужен беспомощный союзник. Да и сама она предпочла бы умереть, чем знать, что ее жалеют. К тому же, сейчас я обладаю слишком большой властью над ней. Так дело не пойдет.
     — А как она сама воспримет такую новость? Не боишься ли ты быть первой жертвой ее ярости?
     — Не боюсь. Она справится с собой, если сочтет нужным. А объясняться я в последнее время неплохо научился.
     — Иногда мне кажется, что тебе просто постоянно везет.
     Суигинто вернулась через два дня, застав нас за работой над красным плетением. Соусейсеки запоминала, как устроено и как работает мое сердце, чтобы потом попробовать вылечить Мегу изнутри, убедив ее дух не только в том, что жить стоит, а и в том, что тело должно быть устроено по-другому. План был не слишком хорош, но в любом случае попробовать стоило. Не зная, что ждет нас во сне, предугадать что-либо было немыслимо, но разве мало мы импровизировали?
     — Сегодня Мегу принесли большое зеркало, разумеется, по моей просьбе. Вы готовы?
     — Да, сейчас закончим с красным и пойдем. Мегу спит?
     — Она много спит в последнее время. Это, конечно, хорошо, но почему-то…беспокоит.
     — Скоро все будет в порядке. Уверен, у нас получится.
     — Вряд ли она устоит перед очарованием песни. Ты хорошо поработал, человек.
     — Почему бы и не постараться для хорошего дела? Вот и все, мы можем отправляться.
     — Тогда идем, я проведу вас.
     Палата Мегу оказалась на удивление уютной и тихой. Светлая ширма закрывала от нас спящую, и ее дыхание терялось в ровном гудении мигающих лампочками аппаратов, стоявших в углу. Впрочем, Мегу сейчас не нуждалась в их помощи, и только одна капельница прозрачной змейкой кусала ее худенькую руку. Даже заснула она лицом к окну, словно не дождавшись своего ангела — да так скорей всего и было. Густые черные волосы только подчеркивали неестественную бледность молодого лица, которое даже сейчас показалось мне красивым. Если бы не болезнь, Мегу была бы неотразима… хотя ей не более четырнадцати.
     Впрочем, я недолго думал об этом, потому что Соусейсеки не стала медлить.
     — Лемпика! — воскликнула она, и дух заплясал вокруг ее рук, а затем взмыл к потолку по причудливой траектории, открывая туманную воронку.
     — Можем начинать? — спросил я, пробежав мыслью по плетениям.
     — У нас есть двадцать минут, прежде чем окно закроется. Если не вложимся, придется повторить.
     — Лучше бы не пришлось.
     Но знал ли я, насколько несовершенны могут оказаться любые планы, когда речь заходит о снах? Тогда еще нет.
     Сон Мегу был мрачным и туманным. Из каменистой земли повсюду тянулись в серый сумрак острые шипы обгоревших деревьев, под ногами то и дело возникали глубокие темные лужи, вода в которых была больше похожа на нефть. Куда бы мы не смотрели, всюду тянулся тот же выжженный лес, теряясь в мутной белизне дымки, стелющейся по земле. Пахло гарью и чем-то приторно-химическим, вроде старых лекарств.
     Я прислушался к смутным шорохам и протяжным звукам, напряженной пеленой расползавшимся вокруг. Бесформенные тени на краю видимости тоже не добавляли комфорта в этой ситуации. Под ногами скрипнула ракушка, затем еще одна. Откуда ракушки в мертвом лесу? Подняв одну, я удивился еще больше — внутренняя поверхность ее была покрыта строчками четверостиший на незнакомом языке. Несмотря на то, что смысл понять было невозможно, чувствовалось, что это не веселые детские стишки.
     — Бедная, потерявшаяся душа, — голос Соусейсеки звучал приглушенно, — как же здесь плохо и грустно.
     — Как нам найти ее и дерево? Не хотелось бы блуждать по этому лесу без ориентиров и постоянно оглядываться, — мой голос уже звучал не так уверенно.
     — Здесь все зыбко и непостоянно. Видишь воду? Это Море подступает все ближе. Суигинто вовремя с нами встретилась — сам видишь, этот сон на краю гибели.
     — Хватит болтать, надо найти Мегу! — нетерпеливо воскликнула Первая. — Ей не место в таком окружении!
     — Есть предложения насчет того, где начинать поиски?
     — Не суетитесь, я, кажется, поняла. Ракушки…они рассыпаны по прямой, как тропинка из хлебных крошек. — Соусейсеки явно знала толк в путешествиях по снам.
     Мы двинулись вперед, следуя по извилистой дороге между луж и бывших деревьев. Шумы и тени держались поодаль, не отставая. Суигинто молчала, подавленная увиденным. Мне тоже было не по себе, хотя подобные места я представлял себе и раньше, слушая дарк амбиент и гуляя по окраинам города. Но представлять и находиться — совсем разные состояния.
     — Что за тени движутся следом, Соу? — спросил я, чтобы отвлечься от страха.
     — Вы бы назвали их призраками, ревенантами. Когда дух уступает водам Моря Бессознательного, прячется от самого себя, хаос начинает приобретать формы, силясь обрести плоть. Сейчас они бессильны перед нами, и могут только пугать.
     — Ты говоришь «сейчас», как будто…
     — Да, они могут обрести силы, если мы или хозяйка этих мест в них поверит. Но не стоит считать их злыми — они лишь страстно желают воплотиться, а страх для них простейший способ привлечь внимание.
     — Знаешь, он эффективен.
     — Сейчас Море спокойно, и по-настоящему напугать нас им не удастся. Соберись и не обращай внимания, в конце концов, в тебе они тоже живут, как и в каждом смертном.
     — Мне бы твою выдержку, Соу. Но смотрите — что это вон там, слева, виднеется?
     И впрямь, там, куда сворачивала наша тропа, сквозь сумрак виднелись какие-то возвышения, вроде торчащих из земли гигантских пальцев. Чем ближе мы подходили, тем громче становился навязчивый шепот, в котором даже можно было разобрать отдельные слова. Наконец, сожженный лес закончился, и мы вышли к невысокому холму, где туман был не таким густым.
     Вокруг в кажущемся беспорядке поднимались каменные столбы разной высоты, поддерживаемые тянущимися из пожелтевшей травы цепями. Именно от них шел тот удушливый шепот, от которого у меня уже начинала болеть голова.
     На каждом из них чуть ниже верхушки было вырезано грубое лицо, напомнившее мне великанов острова Пасхи. Но тут они производили совершенно иное, пугающее впечатление — они были живы. Землистые губы беспрерывно нашептывали что-то, ноздри шевелились, хмурились каменные лбы и смотрели в центр холма тяжелые мертвые глаза.
     Суигинто вдруг бросилась наверх, не обращая внимания на мой предостерегающий возглас. Мы поспешили следом, готовясь прийти на помощь, но это было излишней предосторожностью, ведь там, среди острого запаха железа и горького — полыни, среди последнего живого островка на гранитной округлости вросшего в землю валуна сидела Мегу — дух Мегу, согнувшийся под тяжелым гнетом каменных глаз.
     Шепот здесь был почти невыносим — словно горячий, душный ветер пустынь, он проникал повсюду, царапая внутренности острыми песчинками слов. Суигинто трясла и тормошила Мегу, но та явно не замечала ее. Неудивительно — в таком отвратительном месте сложно оставаться в здравом уме и твердой памяти.
     — Соу, как заткнуть этих каменных болванов?! — я почти кричал, перебивая статуи.
     — Непросто, — послышалось в ответ. — Это не пустые выдумки! Она наделила их жизнью и властью, не видя ничего другого!
     — Она нас не замечает?
     — Если бы не Лемпика, нас бы уже не стало — ее дух почти слеп и слушает только ложь этих болтунов!
     — Что будем делать?
     — Искать дерево — тут мы бессильны!
     — Но откуда взялись эти статуи? Зачем они здесь?
     — Это авторитеты. Родители, доктора, даже медсестры — и все они говорят одно и то же тысячей голосов. Это ее вера — в их слова, и она ее губит!
     — Вот как… — я присмотрелся к истуканам, читая иероглифы на их каменных телах. — Мама, папа, доктор Аки, доктор Сенамура, профессор Они…
     — Они не просто призраки — Мегу дала им подобие разума и жизни. Видишь, как они начинают коситься на нас? Надо уносить отсюда ноги, если не хотим познакомиться поближе, конечно.
     — Сделаете же вы что-то или нет? — Суигинто явно не слушала нас. — Надо вытащить ее отсюда!
     — Не выйдет, Суигинто, не сейчас. Пойдем, нужно найти дерево ее души.
     — И оставить ее тут? Беспомощной?
     — Она тут уже очень давно. Мы не поможем ей, пока она нас не видит. Идем.
     — Я не брошу ее так! Нужно дать ей нашу песню, чтобы заглушить этот мерзкий шепот!
     — Не вздумай! — Соусейсеки даже схватила ее за руку, — Ее разум не выдержит такого вторжения и все будет еще хуже! Песня не вылечит ее сейчас, а скорее всего сведет с ума.
     — Почему?
     — Это все равно, что смешать лекарство с ядом — только навредит. Нужно найти способ справиться со статуями, а только потом дать ей песню, и не иначе.
     — Нельзя же просто оставить ее так!
     — Соу, быть может, попробуешь печати, как со мной?
     — Только не во сне. Поставишь печать — и все рухнет вместе с нами. Я даже не знаю, как именно мы умрем в таком случае.
     И то верно, не подумал. Тут плохо думается совсем.
     — Пойдем, Суигинто, — Соусейсеки отпустила ее. — Тут мы пока ничем не поможем.
     — Ладно, идем, — здравомыслие возобладало над эмоциями. — Быть может, там удастся что-то сделать.
     Дерево Мегу притаилось в руинах, по некоторым деталям которых я угадал их назначение. Бывшая детская, с покрытыми плесенью игрушками, засыпанной кирпичом кроваткой, остатками ярких обоев среди мусора на земле. Мое внимание привлекла выглядывающая из-под щебня обложка книги. Сказки Андерсена? Интересная находка… но бесполезная. Не за тем мы сюда шли.
     Деревце, совсем небольшое, прячущееся в тени, казалось совсем сухим. Но кончики его ветвей были усыпаны темно-фиолетовыми цветами, каждый из которых был не похож на другие.
     — Моим ножницам тут большого дела нет, — сразу сказала Соусейсеки, — я срежу то, что явно сушит деревце, но боюсь, причина глубоко внутри.
     — И так мы и уйдем? — снова возмутилась Суигинто, — Грош цена вашим обещаниям!
     — Прежде чем обвинять нас, подумай, что бы ты делала здесь сама. Мы уходим сейчас, но вернемся, чтобы победить.
     — Что изменится? Откуда ты возьмешь силы?
     — Теперь известно, что нам противостоит, а это половина дела. Остается просто подготовиться к поединку за душу твоего медиума.
     — Просто, просто… Что-то не верится. Но ты прав — если мы бессильны втроем, я бы не сделала большего.
     — Не отчаивайся прежде времени. Вот еще что — узнай у Мегу, кто из великих врачей прошлого или настоящего мог бы ей помочь. Это важно.
     — Снова будешь обманывать? Думаешь, поможет?
     — Определенно поможет. Но не только это нам придется сделать. Возвращаемся, и я расскажу вам свой новый план.
     Уходя из палаты, я еще раз посмотрел на хрупкую фигурку, так спокойно спящую перед порогом смерти. Соусейсеки коснулась ее печатью, и порозовевшие щеки дали нам понять, что это сработало. Вот только надолго ли? Впрочем, и те часы, которые мы выиграли, могли в итоге стать решающими.
     * * *
     Я больше не мог сдерживаться. Ярость переполняла меня, черными кольцами сдавливала глотку, алыми иглами пронзала мозг, скрывая в багровом тумане желто-розовое поле на дисплее. Скрючившиеся пальцы выдирали кнопки из жалобно трещавшей клавиатуры. Мышь, сброшенная со стола неловким движением локтя, повисла на проводе, покачиваясь и колотя меня по лодыжке.
     Как?! Как смел этот ублюдок, этот поганый бокуфаг так обращаться с Суигинто? Что знал он о ней? Скука и тоска — ха! Что знаешь ты о тоске и скуке гинтофагов, жалкая отрыжка борд?! Ощущал ли ты когда-нибудь черные крылья над собой? Какое право имеешь ты прерывать Игру Алисы в своем мерзком высере, когда она была так близка к победе? Чушь собачья! А эти! Эти скоты, это вонючее хомячье, что окружало его, чествовало его, как бога и творца, как мастера — тьфу! Битарды! Розенфаги, тоже мне. И это стадо еще позиционирует себя как элита сети! Гнать! Гнать поганой метлой! Гнать с Ычана, из интернета, чтобы и памяти не осталось! Вон!!! Я грохнул кулаком по клавиатуре — отшиб мизинец, зато несчастный инструмент крякнул и сломался окончательно. Облегчения это не принесло. Вскочив из-за стола, я начал нервно прохаживаться по комнате, выковыривая саднящими пальцами сигарету из смятой пачки. Нельзя, нельзя, нельзя!!! Нельзя позволять себе то, что дозволено только мангакам и Ноумэду! И нельзя позволять быдлу позволять себе то, что дозволено только им! И нельзя… Заметив, что влез в какую-то дурацкую логическую спираль, я мотнул головой, выхаркнул черное слово и свирепо затянулся. Табак был пресным, как трава. Дерьмовая марка. А может, просто во рту сгустилось слишком много яда. Я сплюнул, почти ожидая, что прожгу ковер насквозь. Но я не сэр Макс, да и чудес не бывает. Ворс даже не задымился. Вновь и вновь меня настигала картина того сражения. Говнюк был талантлив, слишком талантлив — подобно каинову клейму, пылал у меня перед глазами тот эпизод, от которого я бешено отбивался и которого нельзя было не видеть. Я был там, я видел, как она бьется в серо-фиолетовом тумане окутавшей ее отравы, ощущал ее гнев, ужас, стыд и отвращение, слышал, как она скребет пальцами по темному шелку платья, пытаясь содрать следы липких прикосновений волосатых мужиков и пустоглазых кукол, хватавших и лапавших ее. Я ничего не мог поделать. Я мог только смотреть. Если бы ярость уничтожала, Ычан уже лежал бы в глубоком дауне, полный зависших сессий мертвого хомячья. И рядом плыла другая картина, одна из последних: Суигинто рядом с отравившим и обманувшим ее ублюдком, весело смеющаяся над его плоской шуткой. Довольная и радостная. Подобревшая. Потерявшая себя. Забывшая обо мне и о всех нас. Этого не должно было случиться!!! Я метался по комнате, как лев по вольере, дыша сквозь зубы бледно-сизым дымом. Но вскоре я перешел на шаг, а потом вовсе остановился и сел на кровать. Я не смирился, о нет. То, что я испытывал, не было заурядным баттхёртом слюнявого идиота, узревшего в сети оскорбление своей священной коровы. Просто наконец совершился фазовый переход. Гнев превратился в злобу, потом в ненависть. Красное стало черным, а затем — белым, как снег. Вы знаете, почему от ненависти до любви один шаг? Нет, не потому, что ненавидимого легко полюбить. Так не бывает. Ненависть — это внутренний полюс любви. Ненавидеть — значит просыпаться с мыслью о человеке, жадно ловить слухи о нем, выслеживать его, искать с ним встречи, тянуться к нему. Похоже на любовь, правда? Такова алхимия чувств. Движение внутрь элемента по кубической таблице Менделеева, изменение не признаков его, но сути. Ни одна еретическая додзя, ни один куклоёбский рисунок не доводили меня прежде до такого состояния. Это была просто грязь, которая не пятнала Суигинто. Но этот ублюдок схватил и швырнул ее саму в глубину этой грязи. Он оскорбил, обидел ее, сделал слабой и начал лепить по своему вкусу. Между нами отныне была кровная вражда, и флеймом на борде или даже разборками ИРЛ он от меня не отделается. Что я могу сделать? Подослать убийцу? Чушь, у меня нет денег, я не знаю, к кому обратиться, да и свершившегося это не изменит. ДДоСить Ычан, взломать его, удалить посты, забанить суку? Он будет продолжать постить в своем блоге. Абузить блог? Но у него останется реальный мир, где мне до него не добраться. А в реальном мире есть блокноты и ручки, есть компьютеры, не подключенные к сети, есть точно такие же орды хомяков, которые будут… дер-р-р-рьма всем на голову! Взгляд упал на разбитую клаву, и меня перекосило. Возвращаться на борду нельзя, она зашкварена отныне и вовеки. Я отдал Ычану несколько лет жизни, на моих глазах он превратился в старшую борду рунета, я любил его и оберегал от рака — и вот как он отплатил мне. Восхвалял кощуна и богохульника, которому волей судьбы выпало оказаться талантливым. С ним я еще разберусь. Вычислю. Вброшу ссылку-детектор и узнаю айпишник. Узнаю адрес. Не пожалею денег на билет, пускай он живет хоть во Владивостоке. И приеду. И тогда… м-р-р-р-р… Мысль эта была до того сладкой, что я сразу подавил ее, не решаясь смаковать. Приберегу на потом. Когда первая часть работы будет проделана. Очень спокойно я выключил компьютер, разобрал постель и улегся спать. Месть следует подавать холодной. Корсиканцы были правы. Но сон не принес мне ледяного спокойствия, которого я ждал. Я видел гнусную лабораторию, похожую не то на мастерскую безумного скульптора, не то на химический кабинет, видел спину ублюдка, стоявшего перед квадратным алтарем, похожим на алтари Девяти Божеств из Морровинда. На алтаре лежала Четвертая — точнее, ее мертвое тело с дырой в груди. Он простер над ней руку, что-то бормоча, и лазурный кристалл, легонько покачивавшийся в воздухе, наливался нестерпимым, резким белым сиянием, медленно опускаясь в зияющую рану. Я рвался ударить его по руке, остановить, отшвырнуть, убить, ибо знал, что за этим последует, что снова будут встреча, битва, позор, обман и утрата самой себя. Но я не обладал его мастерством, я всегда был пленником своих сновидений, и ноги мои врастали в пол двумя ледяными корневищами, воздух становился плотным, как земля, не поступая в горящую грудь, и не было рядом ее, способной острым словом или едким замечанием всколыхнуть мужество и вернуть силы. Кристалл уже полыхал всеми оттенками белого, голубого и платинового, приближаясь к груди Четвертой. Вот нижняя его вершина оказалась на одном уровне с краями раны, и ресницы ее задрожали. Вот он погрузился наполовину, и воздух хриплым криком вырвался у нее из груди, жадно заходившей вверх-вниз — так дышат утопленники, когда вода неохотно покидает застывшие легкие, вытянутая настойчивыми спасателями. Когда кристалл скрылся в дыре, сияние погасло. Края черного отверстия, омерзительно шевелясь, начали смыкаться. Соусейсеки открыла глаза и посмотрела на меня. И тотчас же колдун, развернувшись, вперил в меня взгляд. Я все еще не мог пошевелиться и просто изучал его лицо, пытаясь запомнить каждую мелочь — мне почему-то казалось, что он похож на своего создателя. Он не выражал никаких эмоций и не пытался заговорить. Он просто поднял левую руку, и из направленных на меня растопыренных пальцев изверглось лазурное пламя. Наверно, именно так выгнулся Нео из "Матрицы", уворачиваясь от пуль агента с родинкой. Ломая непослушное тело, я сумел упасть назад, согнув по-прежнему прилипшие к полу ноги. Поток голубого, как бирюза, пламени с ревом промчался надо мной, обдав лицо болью и проделав в окружавшем лабораторию сером тумане черный тоннель. В тоннель подул ветер. Нет, не из него, а В НЕГО. Он оторвал меня от пола, закружив в воздухе. Я закричал от страха, не слыша своего голоса. Чернокнижник стоял подо мной, задрав голову. Его лицо по-прежнему напоминало гранитную маску. Между пальцами левой руки, сложно и гадко шевелясь, переползали-перетекали не то струйки тумана, не то серые нити — то самое "серебро". Странно. Ведь он овладел этим искусством уже после того, как… Тут говнюк снова поднял руку, я непроизвольно скрючился, прикрывая голову руками, и новый порыв яростного ветра вышвырнул меня через отверстие вон. Там, куда я попал, не было намека ни на любое знакомое мне место. Собственно, намека на "место" там просто не было. Как и на пространство вообще. Больше всего это напоминало те самые Девять Минут Белого Преддверья, о которых я когда-то читал. Только плотный и мягкий свет цвета белого золота кругом, такой мягкий и осязаемый, что хотелось нежиться в нем еще и еще. Я попытался подняться на ноги, но понял, что не лежу. Я хотел пройтись, но осознал, что не стою. Я был материальной точкой, запертой в сингулярности, мне нечего было рассекать и негде было перемещаться. Здесь не было иного пространства, кроме меня самого. Времени тут тоже не было. Все происходило в одну и ту же неуловимую секунду. Я по-прежнему отчетливо видел, как влетаю сюда, как останавливаюсь, словно врезавшись в ватную стену, как вишу в золотом тумане, и воспоминаниями это не было. Это как будто случалось вновь и вновь. Или же просто замерло в бесконечном действии, запертое в золотой материи. Какой странный сон. Со мной такого еще не случалось. По крайней мере, здесь не было едва не спалившего меня в пепел ублюдка со стальной физиономией, не было и его разноглазой подружки. Уже хорошо. Возможно, я смогу выждать здесь, пока не проснусь, и потом уже приняться за дело. Я подставил льющемуся отовсюду свету опаленное синим огнем лицо и попробовал впасть в медитацию, кое-как сумев припомнить необходимые для этого действия, усвоенные лет пятнадцать назад в секции ба-гуа. Но вскоре стало ясно, что мне это не удастся. Не то легкий звук, не то пульсация света, но было в этом месте нечто турбулентное, едва уловимое, но мешающее сосредоточиться. Сперва это беспокоило, потом начало раздражать и наконец привело меня в бешенство. — …твою мать! — заорал я в плотную пустоту и тут же сам понял, насколько глупо это выглядело бы со стороны. Если бы тут были стороны, конечно. Но самым интересным было, что крик мой не пропал втуне. Хотя воздуха тут не было, светящееся плотное ничто, похоже, могло передавать вибрацию. — Кто там асимптотит? — раздался у меня над головой мягкий голос, напоминающий мурлыканье.
     — Я, — только и нашелся, что ответить я.
     — Кто это "я"? Что за странные варианты ты задаешь?
     — А сам-то ты кто? — мне показалось, что не повредит слегка обнаглеть. В конце концов, это был мой сон! Не все же мне быть невинной жертвой.
     — Я? — мой невидимый собеседник погрузился в молчание. — Я… — дальше последовало что-то такое, что я вроде бы понял, но сразу забыл. — А вот ты кто?
     — А где ты есть-то? — по-прежнему уклоняясь от ответа (сказывались годы битардства), спросил я. — Выходи, поболтаем. Не люблю говорить с пустотой.
     — "Говорить"? "Поболтаем"? Что это такое?
     — Но ведь ты же говоришь со мной. Что тут сложного?
     — Опять асимптота. Ты задал непонятные варианты. Я срезонировал в том же разряде. Что ты пытаешься построить?
     — Я ничего и нигде не строю. Я просто крикнул, а теперь с тобой разговариваю.
     — Кажется, мы стоим по разные стороны осей. Значит, ты называешь это "разговаривать". А что значит "болтать"?
     — То же самое.
     — А "крикнуть"?
     — Блин. Слушай, где ты есть? Я предпочитаю видеть собеседника. Выходи, объясню.
     — "Видеть"?
     — О, Господи! Резонировать! Воспринимать!
     — Но ты же… говоришь со мной?
     — Ять!.. По-другому резонировать! Глазами!..
     — Что такое "глаза"?
     — …!!!
     Он либо злостно троллил меня, либо был редкостным идиотом. В первом случае следовало кончать концерт и просыпаться, во втором можно было и поболтать. Хотя опыта общения с имбецилами у меня, как оказалось, не было никакого — те, с которыми я встречался на бордах, все-таки имели хоть слабое представление о мире.
     Немного успокоившись, я попытался продолжить разговор:
     — Где ты?
     — Я здесь.
     — Где это "здесь"?
     — Ты снова асимптотишь. Здесь — это здесь. В этом месте.
     — Кто ты такой? — вновь услышав начало незапоминающейся тирады, я быстро прервал его: — Нет, не так. Что ты такое?
     — Функция.
     — Функция чего?
     — Мы вновь разделены осями. Я — функция. Математическая закономерность изменения вариант. Ты дисгармонируешь варианты. Зачем?
     Чем дальше, тем любопытственнее. Давненько мне не снились такие сны.
     — То есть ты — здесь? Везде вокруг меня?
     — Что такое "везде"?
     — Забей. В смысле, не резонируй! Неважно. А что за закономерность ты выражаешь?
     — Я… говорю тебе уже в третий раз. Я… — он снова произнес свое имя, и я наконец уловил знакомые слова вроде "лимит", "ряд" и "факториал".
     — Ни черта не понятно. Ну да ладно. Слушай, ты можешь подставить мне график или какую-нибудь ось? Для более четкого резонанса мне надо находиться рядом с ними.
     — График? — мне показалось, что функция презрительно фыркнула. — У меня нет графика. Я занимаю собой всю систему координат. Кроме двух областей. В одной из них находишься ты, создавая асимптоту. Этот участок стал недоступен для меня. Неприятно.
     — А во второй? — поспешно спросил я, чтобы он не успел додуматься до простейшего способа со мной разобраться.
     — Что находится во второй, я, чисто резонируя, и сам не знаю. Я могу доставить эту область к тебе, может, с ней тебе взаимодействовать будет проще. Заодно и меня просветишь.
     — Валяй. То есть функционируй.
     Золотой свет передо мной разошелся… нет, его как будто выдавил в стороны внезапно выросший из точки высокий тощий силуэт — и я увидел дикого вида существо, больше всего напоминавшее покрытого сероватой шерстью человека с кошачьей головой. Облачен был новоприбывший в костюм бедуина — широкие синие шаровары с кумачовым поясом и широкополый халат на голое тело. Над левым глазом залихватски нависала слегка сплюснутая алая чалма.
     А ноги были затянуты в узорчатые сапожки с загнутыми носами.
     То ли ракшас из индийских сказок, то ли Кот в Сапогах, уехавший в Эмираты гастарбайтером.
     Не удержавшись, я заржал. Кот склонил голову набок и с интересом уставился на меня. Потом он открыл рот, но голос по-прежнему шел откуда-то сверху:
     — А эти варианты что значат?
     — Да ничего, — я совладал с собой. — Просто небольшая дисгармония в резонансе. Значит, ты выглядишь именно так?
     — Я не знаю, что такое "выглядеть". Но ты некорректен в любом случае.
     — Но ты говоришь со мной через это.
     — В том участке, с которым ты пытаешься резонировать, меня нет. Это поверхность разрыва, совокупность линий разрыва, на которых я не определен. Я даже не знаю, что находится внутри нее.
     — Тогда почему это существо ведет себя так, словно оно — это ты?
     — Ты опять не вписывашься в уравнение. Я не понимаю смысла твоих переменных. Что такое "вести себя"? Хотя…
     Кот чисто человеческим жестом почесал в затылке.
     — Хотя понимаю. Ты, похоже, привык к статическим функциям. А я — динамическая. Я могу функционировать акцептивно.
     — Можешь чего?
     — Многое. Например, разговаривать с тобой. Статические функции не умеют резонировать и принимать новые варианты. Я — могу.
     — А при чем тут…
     — Дай мне построить. Когда я осуществляю динамику, поле моей определенности изменяется, и поверхность разрыва меняет кривизну. С этой сменой ты и взаимодействуешь. Но тебе, кажется, удобнее считать, что изменение идет не изнутри, а снаружи.
     — Да, что-то в этом роде. Ты не возражаешь, если я буду обращаться к этой самой "поверхности"? Да, и можно звать тебя Келли? — из меня поперло что-то омское.
     — Если тебе так удобнее, не дисгармонирую. Келли… Хм. Напоминает имя моего восприемника. Хотя у него посреди детерминанта стояло что-то твердое, как ось в параболе… Кстати, а что находится внутри ее? На что это похоже?
     — На кота.
     — Что такое "кот"?
     — Живо… Существо такое, — попытался отмазаться от зуболомных пояснений я. Не вышло.
     — Построй.
     — Из чего?
     — Вариантами. Или тебе нужна материя? Но у меня ничего нет, кроме тебя. Ты не согласишься принять его форму?
     — Не соглашусь. Не сегодня. Мне нельзя, — зачастил я, мгновенно взопрев. — И вообще, засиделся я что-то. Просыпаться пора и все такое… Дома плюшки стынут, чай стоит, собака не кормлена, слоупоки не пуганы…
     — Ты покидаешь меня? Это тоже неплохо. Асимптоты не нужны, — произнес Келли с интонацией истинного битарда. — Но я категорически против того, чтобы ты опять задавал неопределенность. Ту поверхность мне едва удалось вернуть в свое поле. Не повторяй этого больше.
     — Это был не я. Да я и не умею так делать. Как отсюда выбраться?
     — "Выбраться"?
     Ох. Ничего себе начинается неделька. Я попытался проснуться, но это редко кому удается и в более спокойной обстановке.
     — Почему ты еще здесь? — кот капризно упер руки в боки.
     — Как покинуть это место?
     — Меня?
     — Да, тебя. Не меня же. Есть тут двери, окна, кроличьи норы, десантные люки?
     — Не резонирую.
     — Тут есть вообще что-нибудь, кроме тебя?!
     — Только ты да моя поверхность разрыва. Но мне непонятно наличие периода у твоих вариант. Ты как будто сам не слишком хорошо представляешь, что хочешь построить. Что такое…
     — Да погоди ты! — как всегда в экстремальной ситуации, голова заработала очень четко. — Твоя поверхность — в ней есть только кот или еще что-то?
     Порождение кхаджурахского Шарля Перро непонимающе нахмурилось, отчего чалма окончательно съехала на глаз.
     — С тобой невозможно резонировать, ты постоянно строишь асимптоты, существо. Или убегаешь на другую сторону оси. Я не знаю, что находится вне меня. Ты говоришь, там кот, но что это такое, не объясняешь. Может быть, там два кота. Может, поток из факториалов. А может, просто производная от нуля. Я ни разу туда не заглядывал. Да и не мог.
     — Тихо, Чапай думает! — я уже расходился, как холодный самовар. — Если она вне тебя, значит, тебе индиффирентно, что со мной там случится?
     — Абсолютно.
     По крайней мере, он был честен.
     — Тогда поворотись-ка, Шинку!
     — Что?
     — Не резонируй, я устал от этого! Просто подтяни меня поближе к ней.
     Келли обиженно поморщился, но послушно подошел… подплыл… подвспыхнул… Все не то. Он перемещался таким же образом, что и возник, цепочкой вздувающихся и стягивающихся пустот собственного тела, словно газовый пузырек в воде.
     Я сделал несколько глубоких вдохов. Как странно. Ведь воздуха-то не было.
     — Бросай! — крикнул я.
     И ничего.
     — Бросай меня туда!
     — Что такое "бросай"?
     — М-мать!.. Вытолкни меня наружу!
     Кот довольно улыбнулся и шагнул в сторону. За ним скрывалась деревянная дверь. Я успел взяться за ручку и потянуть, когда Келли очень убедительно доказал мне, что использовать слово "вытолкни" в разговоре с существом, не имеющим понятия о человеческой анатомии, нельзя ни в коем случае. Никогда и ни за что.
     Золотой туман, неживший мое тело, сдавил меня, словно гидравлический пресс. Я ощутил невероятную боль, услышал хруст моих костей и зубов, замычал и начал выдираться из хватки полоумной функции. Тщетно. К счастью, когда я уже задыхался, дверь со стуком распахнулась, в спину ударил уже знакомый штормовой сквозняк, и меня второй раз за ночь выкинуло из своего сна в чей-то соседний.
     Холод — камнем на грудь.
     Я сидел на чем-то твердом. СИДЕЛ. Какое счастье — осознавать происходящее.
     Осознанием дело, впрочем, и ограничивалось. Мир вокруг представлял собой янтарные потоки, похожие на толстые пряди волос, текущие в одном направлении, но под разными углами, подчас приближавшимися к прямому. Сверху зияла черная бездна, в которой едва заметно мерцали редкие сиреневые звезды.
     Верхом на одном из потоков, аки Евгений на звере мраморном, восседал я. Он плавно скользил подо мной, меняя текстуру, но не сдвигая меня с места. Я как будто сидел на стеклянной трубе, по которой тек расплавленный янтарь. И все же я ощущал его движение, чувствовал размеренные толчки в бедра, когда отдельные струйки скребли по ним каким-то завязшим в них мусором, осязал смешение их.
     Я был слаб, как котенок. Медвежьи объятья тупоголового Келли измяли и расплющили мое тело, в груди ощущалась нехорошая больно-соленая сырость, сердце отплясывало не в такт, стуча, словно пьяная лошадь копытами. Сожженное колдуном лицо вновь словно крапивой терли. Тихо вздохнув, я плавно опустился на спину и распластался на прохладном потоке.
     Что, во имя ее, происходит? Может, у меня уже крыша поехала? Может, мне стоит принимать все это легче? Юккури, как говорится? Нет, к черту юккури. Ублюдок должен быть наказан. Для этого мне надо проспаться. Но хрен тут проспишься, как же. Сперва едва не убили, потом чуть не превратили в кота, затем почти расплющили, теперь… Что будет теперь, не хотелось даже и думать. Кто знает, какую гадость мне готовит третий акт? Демоны пронзительно свиристели на адских дудках, и сон мой, заложив руки за спину, вытанцовывал казачка под музыку Преисподней, постоянно импровизируя и подстраиваясь под хаотический ритм.
     — Ни разу не пробовал играть на дудке, но вы подали мне идею относительно досуга. Хорошая ночь, юный сэр.
     Вот уж действительно — не зови чёрта, а то придет.
     Сил удивляться у меня уже не осталось.
     — Привет, волшебный кролик.
     — Как грубо! Но я не считаю себя вправе вас осуждать. Мой братец был не слишком-то ласков, смею предположить.
     Он шел ко мне, переступая через медовые струи, окруженный едва уловимым белым ореолом, слегка подчеркивавшим на фоне окружающего мрака его худую, затянутую в черное фигуру.
     — Редко встретишь в этих краях существо из иной вероятности. Пожалуй, ваше деяние стоит отпраздновать. Сигару?
     — Благодарю, не надо, — при мысли о табаке меня замутило.
     — Что ж, воля ваша. А я закурю. Надеюсь, вам это не помешает?
     — Нисколько.
     Я беззастенчиво пялился на него. Что ни говорите, а кролик в смокинге, со знанием дела смакующий гаванскую сигару — это зрелище.
     — Где я? Сном это быть точно не может.
     — Странно слышать подобный вопрос от лучшего знатока волшебных сказок во всей своей общине, юный сэр. Не повредил ли вам что-нибудь мой нескромный родственник?
     — Несомненно, что-нибудь повредил. Но ведь это сказки.
     — О, разумеется. Но волшебные сказки тем и отличаются от пустых побасенок, что хранят в себе забытую магию истины. На то они и волшебные, не так ли?
     — Значит, я в Н-поле?
     — Пальцем в небо, юный сэр, зато в самую середку. Вы в той части Н-поля, которая лежит за Нулевым Миром, в одной из альтернативных вероятностей, где события происходят немного не так.
     — Это что-то вроде Мира-Который-Не-Завел из тейлов?
     — Ну что вы. Тот мир — просто тупиковая фракция Мира-Что-Завел, у которой нет будущего. Впрочем, силами нашего общего знакомого в последнее время там происходят некоторые подвижки к равновесию. Альтернативная вероятность же полностью жизнеспособна, но степени вероятности в ней смещены и разбалансированы. С этим вы, мнится мне, уже столкнулись, когда попали сюда.
     — Четвертая и тот засра…
     — Именно. Хотя ваша лексика удручает меня, юный сэр, вы все схватываете на лету. В той версии происходящего господин Коракс, прежде чем приступать к воссозданию Четвертой, решил сперва набраться сил и овладеть магией серебра. Ему пришлось проделать это в одиночку, без помощи Лазурной Звезды. Перенесенное страдание закалило его, сделало могучим, но в то же время мрачным и безжалостным. И весьма сведущим в мыслях людей. Вот почему он сразу попытался вас убить. Хуже всего то, что эти качества переняла и Мистическая Роза Лазурной Звезды, сотворенная им. Розен из того мира будет очень удручен. Он всегда страдает, когда его дочери теряют заложенную им в них доброту.
     Я мрачно ухмыльнулся.
     — Ничего, Суигинто же сумела себе это под… подчи… по… КОРАКС?!
     — Именно так. Что вас поразило?
     — То есть все, о чем писал этот сын свиньи и негра, этот…
     — Умоляю вас, юный сэр, не заставляйте меня разочаровываться в ваших умственных и лексических способностях. Да, все было именно так. Он настоящий мастер, он сумел повернуть Игру Алисы в новое русло. Даже Энджу оказался на это не способен. Увы.
     — Кстати, он и впрямь поляк?
     — Вы трайбалист? Печально. Впрочем, это неважно. Да, он родился в Варшаве в середине позапрошлого столетия, хотя звали его тогда не Анжеем, а Самуилом. Не думаете же вы, что японец по рождению мог в ту эпоху знать Розена или хотя бы его творения?
     — Тогда…
     — О, в Страну Восходящего Солнца он явился лишь в семидесятых годах двадцатого века, когда разыскивал спокойное место, чтобы закончить работу над Барасуишо. Увы! Бедная Кристальная Роза. Меня искренне печалит ее горькая судьба.
     — Фальшивке — фальшье. Не вижу повода печалиться.
     — Вы несправедливы. Что может удержать мастера во время вдохновения? Разве что боги. Но они никогда не вмешиваются в работу творца.
     — Если бы этот творец знал свое место…
     — Sus Minervam docet, простите мне мою прямоту. Мне кажется, не зная всей подоплеки происходящего, вы не можете здраво оценить ситуацию.
     — Чего же я не знаю?
     — Если вы внимательно читали произведение, то не могли не заметить, что создатели черно-белых хроник знают о случившемся только со слов самого Энджу — а значит, только то, что он сам пожелал им поведать. Кстати, именно эти две девушки стали одной из причин, почему он остался в Японии. Энджу нужна была огласка истории, нужны были сонмы читателей и зрителей, переживающих и соболезнующих героям — с той же самой целью, что и Кораксу. Он мог посетить писателя, художника или кинорежиссера, но бумага, холст или изображение на экране не могут вместить всю полноту высокой драмы Игры Алисы. Отправиться на Запад, где рисуют комиксы? Этот жанр приходит в упадок, да и изначально был не способен передать его замысел, давно и прочно уйдя в сторону зрелищных схваток и могучих мышц. Оставалось лишь одно молодое направление, идеально подходящее на роль глашатая. Ему достаточно было отыскать двух талантливых девушек, и он их нашел.
     — Все это прекрасно, но чего я не знаю?
     — О том, что предшествовало дню, когда молодой Джун решил завести — почти ничего. Перебрав все чувства и добродетели, вложенные Розеном в дочерей, молодой мастер остался недоволен. По его мнению, Алисе недоставало еще одной стороны, которую он жаждал воплотить и сделать творение учителя — хотя вряд ли Розена можно называть учителем, он никогда и никому не преподавал уроков, а просто первым вошел в Н-поле, показав путь остальным, — совершенным. Трагедия была в том, что в дополнение к гениальному уму и чутким пальцам мастер Энджу не получил от судьбы чистого сердца. Он никак не мог представить и определить для себя это чувство, постоянно теряя одни грани и наделяя его другими, но продолжал трудиться в исступлении, надеясь, что все-таки поймает ускользающую мечту. Alas, ему это не удалось. Кристальная Роза погубила его, а он — ее. По мере роста восхищения своим творением его цель все больше видоизменялась и в конце концов стала неузнаваема, заразив новорожденную. Она была изначально безумна. Несчастное дитя, жертва отцовской слабости, Барасуишо не воплощала ни одной добродетели в чистом виде, но была венцом слияния их всех в отвратительной смеси с алчностью и фанатизмом своего создателя. Она могла получить шанс стать Алисой, только если бы Семь Сестер, объединившись, очистили ее от скверны, выгранив священный кристалл из пустой породы. Но между сестрами нет мира, и конец ее был ужасен.
     — Пфы. Она была слаба и не имела права участвовать в Игре. Хлам.
     — Вы достойный почитатель Первой, юный сэр. Не удивлен, что мой родич Келли, как вы его называете, слегка помял вас.
     — Снова «родич». Как это понимать?
     — Мне казалось, вы имеете некоторое представление об идеальной математике. Я — демон Лапласа. А есть еще демон Максвелла, демон Кеплера — Келли, — и так далее. Конечно, это не значит, что меня зовут Лаплас или что знаменитый математик вашего мира имеет к моему возникновению какое-то отношение. Нас бесчисленное множество, но только некоторым, как вашему покорному слуге, оказали честь стать осознанными и воплощенными на бумаге в виде законов, выражающих нашу суть.
     — И чем же занимается Келли?
     — Ничем. Между нами говоря, он чересчур горд и не слишком-то разумен. Он воплощает собой идею эфира — всезаполняющей и всепроникающей субстанции. Нетрудно осознать, что любая асимптота в его пространстве, да еще столь острая на язык, как вы, действует на него, как плащ матадора на обреченного закланью.
     — А твое… ваше тело? Вы тоже везде вокруг меня, а кролик в смокинге — лишь дырка, где вас нет?
     — Отнюдь. Хотя в том пространстве все так и было бы. Но я — демон Лапласа, и мне посчастливилось быть изначально созданным всемогущим и всеведущим. Я очень быстро нашел способ инвертировать себя и вместил свою суть в эту оболочку, а неопределенность метнул наружу, чтобы затем нырнуть в нее. И вот я здесь, во плоти, или, точнее, в смокинге.
     Решив, что параллель с Халфой мне послышалась, я пропустил ее мимо ушей.
     — Погодите-ка. Вы сказали, что Энджу изучал кукол перед тем, как приступить к созданию своей. Но ведь тогда не было ни интернета, ни более-менее толковой связи, ни надежных источников информации. Как он вообще смог узнать о проекте Rozen Maiden?
     — Продолжайте, юный сэр. Вы на пути к ответу.
     — Он был… медиумом одной из них?!
     — Браво! — белые перчатки несколько раз звучно сомкнулись. — Вы совершенно правы. Волей судьбы одна из сестер жила у него, когда он был еще совсем молодым. Он слушал ее рассказы и наблюдал сражения своей наперсницы.
     Я уже открыл рот, чтобы спросить, кто именно была эта кукла, когда перед моими глазами всплыл отрывок того мерзкого «фанфика». Сразу стали понятны и злобно-оборонительный тон Энджу, и странная пассивность Четвертой. По моему лицу скользнула ухмылка. Вот и еще один кусочек паззла лег на место.
     — Вы интересны, прыткий юноша. Даже юный сэр Джун, самый опытный среди вас троих, не забредал в Н-поле так далеко. Как вы намереваетесь вернуться?
     — Неважно. Сперва я должен найти… Суигинто…
     Я осекся, а потом, сжав голову руками, закричал от невыносимой муки. Меня наконец накрыло и растоптало осознание того, что этот ненормальный заяц мне недавно сказал. Все. Было. Именно. Так. Она действительно металась в удушливом тумане, терзаемая чудовищными кошмарами, которые наслал на нее этот негодяй. Сидела, свернувшись клубочком в пыли, измученная и опозоренная. И смеялась над шуткой того, чей обезображенный труп был недостоин валяться в грязи под ее ногами.
     Огонь.
     Месть!
     Смерть!!!
     Бей, бей, бей, бей, бей, бей, бей!
     — Я сомневаюсь, что с вашей стороны это будет разумно, — приоткрыв глаза, я увидел, что он уже дымит новой сигарой. — Он пришелся по сердцу Ртутной Лампе. Пусть она не доверяет ему, вам, юный сэр, у нее доверять еще меньше причин. Вы слабы и бесполезны, простите за прямоту. Ничего не добившись, вы впустую погибнете, а гибели, как и любого необратимого поступка, следует избегать.
     Рванувшись, я вцепился пальцами ему в лицо и с силой ударил головой о янтарную поверхность.
     Точнее, попытался ударить. За миг до готового раздаться смачного шмяка мое тело одеревенело. Нет, не так. Одеревенел сам мир во мне и вне меня. Я не мог даже закончить движение инерцией, словно гравитацию вдруг отменили. Мы застыли в дурацкой позе, словно мухи в янтаре.
     — Как импульсивно. Тц-тц-тц, — пробубнил он мне в ладонь и изящным движением вывернулся из-под меня. Я стал похож на статую копьеметателя, готового выпрямиться после броска. — Я еще раз убеждаюсь, что вы с ней очень схожи, юный сэр. Но незачем срывать на мне ярость, я всего лишь бедный демон, присутствующий тут только как арбитр.
     Мир резко пришел в движение. Я грохнулся навзничь, пропахав обожженным носом медовые потоки. Твердые. Черт.
     — Я должен его убить, — прогундосил я, вытирая с лица кровь.
     — Убийство — путь наименьшего сопротивления, отважный воин, и ничего не решает. Однако я вижу, что вам объяснять это смысла нет. Вы не кукольник, не мастер и не медиум, я не могу допустить вас до участия в Игре Алисы, но препятствовать вам пообщаться с господином Кораксом я также не имею права. Однако во имя человеколюбия хочу предостеречь вас, что его мастерство растет не по дням, а по часам. Уже сейчас вы не можете противопоставить ему почти ничего.
     — То, что сумел он, смогу и я.
     — Да, с его стороны было неосмотрительно обнародовать руководство. Так вы желаете создать книгу и изучить серебряное искусство?
     Я задумался. Без сомнения, было очень соблазнительно покарать осквернителя его же гнусными трюками. Как она — ножницами. Вот это была бы месть. И не столь уж высока цена, которой требует книга. Пуркуа па?..
     Но потом меня передернуло. Я не желал иметь с этим говнюком ничего общего. Ничего. Пусть его серебро покроется пыльной росой и истлеет на дне Н-поля. Мое оружие будет другим. Но каким?
     И тут меня осенило.
     — Возьми мою душу, демон!
     — Простите?
     — Я готов заключить с тобой сделку. Возьми мою душу и дай мне силу или знания!
     Он пожал плечами.
     — Извините, не совсем понимаю. Зачем мне ваша душа?
     — Но ведь ты предлагал ему…
     — Еще раз прошу меня извинить. Наверно, я не слишком понятно выразился. Зачем мне ВАША душа?
     — То есть как это — зачем?!
     — Именно так, как вы расслышали, юный сэр. Вы не кукольник и не мастер, вы даже не медиум. Вы желаете лишь разрушать, даже не помышляя о творчестве. У меня нет никакой надобности в вашей душе.
     Он помолчал.
     — Хотя, разумеется, если вы сможете указать мне на применение, которое я мог бы ей найти, я всецело к вашим услугам.
     Применение, применение… Какое применение? Богатая на истории о купле-продаже потусторонними силами душ литература вглухую умалчивала о том, что эти самые силы с приобретенными душами потом делают. Едят? Мучают в аду? Перепродают кому-нибудь? С этого кролика все станется.
     — Зачем тебе души мастеров? — спросил я в лоб.
     — Зачем стрекочет кузнечик? Зачем встает солнце? У меня нет доступного вашему пониманию ответа, юный сэр. Я не ем их, если вы подумали об этом. И не держу на полках в хрустальных сосудах. Я даже не ограничиваю их свободы, так что они в любой момент могут меня покинуть.
     — Тогда где логика?
     — Кто говорит о логике, прыткий юноша? О логике в вашем понимании, разумеется. Я следую логике Вселенной. Определенные обстоятельства могут сложиться определенным образом, если в определенный момент определенная душа не будет привязана к определенному телу. Вот все, что я могу сказать так, чтобы вы поняли. Умоляю вас поберечь свой разум и не пытаться представить себе эти события и их развитие.
     — И моя душа на эти события не повлияет?
     — Alas. Ответ отрицательный, юный сэр.
     — Что еще я могу тебе предложить в таком случае?
     — Дайте подумать, — он потешно наморщил лоб. — Злые демоны из сказок вашего мира иногда просят вместо души память, сердце или имя. Память ваша мне совершенно не нужна, поскольку все, что вы можете знать, я знаю и так. Что же касается имени, этот вариант, к сожалению, тоже не годится, ибо у вас его нет.
     — Что за чушь?! Я…
     — Не трудитесь произносить вслух известное нам обоим словосочетание. Оно давно уже не является вашим истинным именем. Вы добровольно отказались от него, надев маску Смеющегося Факельщика. Долгие годы вы почти сознательно разрывали связь с ним, и сейчас оно уже скрылось на Дне Миров.
     Я открыл рот… и закрыл его.
     «Неймфаги не нужны…»
     «Город не вброшу, ибо деанон…»
     «Что там за ньюфажие поле “name” заполняет?..»
     Это был я. И я делал это сознательно. Я все вспомнил. Как сперва страшился открывать имя, а потом забыл о нем и думать; как незаметно для себя отвык оборачиваться, когда на улице окликали моего тезку; как терпеть не мог писать письма и травил неймфагов. Лаплас был прав. Это короткое слово давно перестало вызывать у меня какие-то определенные чувства, став чем-то вроде серьги в ухе. На мне — но не мое.
     — Остается только сердце, — рассуждал демон тем временем. — Маленькая мышца не больше моего кулака, замыкающая на себя человеческое естество и чувства. Ах, эти чувства! Одно из тех удовольствий, которые я почти не могу себе позволять. Но испытывать чужие? Это интересно. Сердце мне, пожалуй, пригодится.
     — Что я обрету? И что утрачу?
     — Вы обретете все, чего только пожелаете — точнее, вы уже пожелали. Это будет сила или знание на выбор, а может, и то, и другое. Я не разбойник с большой дороги и предпочитаю платить сполна за товар, особенно если продавец в неведении юности не представляет себе его цены. Что же касается утраты — вам знакома история Петера Мунка, угольщика из Шварцвальда?
     — Нет.
     — Не стану отнимать у вас время этой поучительной историей. Холодное сердце, юный сэр. Каменное сердце. Вы лишитесь чувств и эмоций — навсегда.
     Я задумался. Сделка выглядела выгодной. Какие чувства могут быть у закаленного расчлененкой и говном битарда? Без сомнения, все они давно умерли вместе с именем. Кролик останется в пустоте с куском мяса в руках, а я получу наконец возможность расквитаться с Кораксом и спасти Суигинто. Точно по плану.
     Но затем меня одолели сомнения. Любовь — это ведь тоже чувство. Переживет ли она изъятие сердца? Или умрет вместе с ним, сделав меня всемогущим истуканом, навеки застывшим среди янтарных струй, безучастно глядя в пространство?
     Но — клубилось облако отравы, и маленькая фигурка билась в судорогах, пытаясь вырваться из оплетших ее туманных щупалец…
     — Послушай меня, демон, — начал я, тщательно подбирая слова. — Остается ли в силе твое первоначальное условие, насчет души?
     — Разумеется, юный сэр.
     — И готов ли ты заключить договор, если применение будет удовлетворять приведенным тобой ранее параметрам?
     — К вашим услугам.
     — В определенный момент — в этот, — определенная душа — моя, — не будет привязана к определенному телу — моему. Это позволит определенным обстоятельствам — смерти Коракса, ослаблению Четвертой, — повлиять на определенные события — Игру Алисы, — и заставить их сложиться определенным образом — победой Суигинто. Вот применение, которое ты можешь найти для моей души.
     — Какая наглость!
     Кролик склонился передо мной в глубоком поклоне.
     — Какая восхитительная наглость! Я начинаю проникаться к вам уважением, юный сэр. В вас есть некое благородное безумие отчаяния. Вы начинаете мыслить нелинейно. Ваше описание полностью удовлетворяет поставленным мной условиям, и я прижат к стене.
     — Ты заключишь со мной договор?
     — Да. Я дам вам Белую Карту.
     Коракс
     Возвращались мы с изрядно подпорченным настроением. Мой наспех придуманный план мог рухнуть из-за любой неожиданности — я не так много знал о снах. Но у моих спутниц предложений было и того меньше.
     Дома я первым делом бросился к фолианту и с облегчением прочел те строки, в которых сомневался. Одна песчаная башенка стала каменной.
     — Рассказывай уже, что ты предлагаешь, медиум, — заметно было, что Суигинто сдерживается, чтобы не начать ссоры.
     — План опасный и спорный, но другого нет. Нам понадобится время — чтобы нанести мне фиолетовое плетение, прочесть немного книг по медицине и психологии и уговорить Суисейсеки нам помочь.
     — Сколько времени? Ты сам видел, что там происходит — некогда ждать!
     — Минимум неделя. Поверь, я ни часу не истрачу впустую и если успеем раньше — тут же приступим к делу.
     — Расскажи про сам план, мастер, — Соусейсеки была спокойней и, кажется, тоже обдумывала ситуацию.
     — Фиолетовое плетение даст мне возможность убедить Мегу в наших силах и противостоять статуям. Есть только один вопрос — что будет с телом, если усыпить дух?
     — Смерть. Без определенного присмотра тело начнет умирать.
     — Как быстро?
     — Знаешь ли, я не проверяла! Как быстро, по-твоему, умирают люди?
     — Достаточно медленно — при условии медицинской помощи. Но это мы выясним из книг.
     — Мне не нравится ход твоих мыслей, мастер. — Соусейсеки выглядела обеспокоенной.
     — Итак, Суисейсеки открывает для нас сон Мегу, я блокирую истуканов и убеждаю Мегу в нашей власти, а затем усыпляю ее. Ты открываешь нам вход в сон ее духа и стараешься удерживать воды Моря, Суигинто передает духу Мегу песню, а я вычищаю всякую дрянь, которая заставляет ее желать смерти. Наши шансы?
     — Мизерны. Тело умрет раньше…
     — Нет. Она в больнице и под наблюдением, не забывай. Реаниматологи удержат ее на грани достаточно долго, чтобы мы справились.
     — И не обратят внимания на воронку входа в сон?
     — Подумаем, как ее скрыть. Еще возражения?
     — Как мы будем выбираться, когда она начнет просыпаться?
     — Опасаешься врачей? Попробую задурить им головы или оглушу — это уже дело десятое. Даже если они увидят падающих с потолка кукол, им никто не поверит. Скажут, мол, шланг у анестезиолога треснул.
     — Сущее безумие. Суигинто, ты хоть скажи, что не согласна на такую авантюру!
     — А кто сказал, что я не согласна? В словах твоего медиума есть смысл — и я не ожидала, что кто-то из людей будет так рисковать, чтобы сдержать слово.
     — Рискнешь не только собой, но и Мегу ради призрачного шанса? Не верю.
     — Может, потому что я не такая трусишка, как некоторые?
     — Ставить на карту жизнь и более того, Игру Алисы для тебя теперь так просто?
     — Не тебе судить об этом, проигравшая. Я считаю, что ничем не рискую в этом плане, кроме жизни Мегу, которая вот-вот оборвется и без нашего вмешательства.
     — Я проиграла в честном поединке и Игра продолжается. А если Мегу проснется раньше, чем мы успеем выбраться? Не только ты, но и что важнее, Роза Мистика исчезнут и Игра…
     — Игре ничего не угрожает. Отец следит за нами и не допустит ничего, что нарушило бы его план. Или ты уже в это не веришь?
     — Ты думаешь, Отец станет воскрешать тебя снова и снова? Играешь с его терпением?
     — Замолчи! — Суигинто сорвалась на крик, — У меня нет поводов сомневаться! Нет поводов бояться! Отец не даст просто так сгинуть той, кто станет Алисой!
     — Алисой, как же. Не думай, что твое хвастовство тебя украшает в его глазах.
     — Хвастовство?! Я уже однажды отправила тебя в небытие, недоверчивая слабачка, и ты знаешь, что мои слова не пустой звук!
     — Довольно! — вклинился я. — Пока вы ругаетесь, время уходит. Закончим начатое и упражняйтесь в злословии сколько вам будет угодно. Хотя я бы предпочел другое, конечно.
     — Ладно, медиум, на этот раз достаточно. Так что, Четвертая, ты все еще против плана?
     — Против. Но если мастер решил, что мы справимся — мы справимся.
     — Что ж, тогда за дело. Суигинто, ты узнаешь у Мегу кое-какие подробности. Кому из врачей она более прочего доверяет, какие у нее отношения с родителями и… помнит ли она сказки Андерсена. Только ненавязчиво, между прочим — ну не мне тебя учить.
     — Хорошо. Это будет легко. Что еще? — кажется, Суигинто остыла при упоминании о Мегу.
     — Пока ничего. Мы займемся плетением и книгами. Потом Суисейсеки.
     — Как ты убедишь ее помочь?
     — Еще не знаю. Посмотрим, утро вечера мудренее. Соусейсеки!
     — Что, мастер?
     — Будем готовиться работать с фиолетовым. Сама знаешь, каждая краска у нас с сюрпризом.
     — Да, мастер. Можешь на меня рассчитывать.
     — Отлично. Тогда не будем медлить!
     Битард
     Я сидел на постели, прижав колени к груди, и задумчиво рассматривал лежавший у меня на ладони белый прямоугольник. На ощупь Карта была твердой и гладкой, словно пластиковый портфель. По краю тянулся вензель из черных и фиолетовых роз. Лаплас сказал, что рисунок постепенно станет таким, каким его желаю видеть я. Забавно.
     Когда я проснулся у себя в кровати, сжимая Карту в руке, то первым делом кинулся к зеркалу, словно ощущения гладкой плоскости в ладони было недостаточно — пожалуй, в тот момент я просто его не воспринимал. Зеркало подтвердило, что мои ночные похождения не были обычным кошмаром. Лицо мое было красным и блестящим, под носом красовалась лепешка засохшей крови. Мышцы болели немилосердно. Однако в груди больше не хлюпало, да и кости оказались целы. Было это прощальным подарком полоумного кролика или же причиной стало что-то еще — я не знал.
     Потом я взглянул на свою правую руку, и мысли о чудесном исцелении вылетели у меня из головы, хлопнув дверью в звонкой пустоте.
     Демон Лапласа обучил меня необходимым манипуляциям с Белой Картой. Когда она выскользнула у него из перчатки и упала мне на ладонь, она была девственно чистой. Вензель говорил о том, что трудился я не зря. Но все только начиналось. Когда рисунок будет завершен, мне станут подвластны именно те силы, о которых я мечтаю, втайне или явно. Для этого мне придется вернуться в Н-поле или мир снов — в плотном мире, несмотря на правильность действий, она будет оставаться пустой. Методику проникновения в Н-поле я у Лапласа узнать забыл, а манга не давала точного разъяснения. Оставались сны. В который рад я угрюмо порадовался, что мой враг столь безмозгл. Его описания лаборатории и вхождения в сон как раз отличались представимостью.
     Все-таки мне придется пользоваться его трюками. Ему отольется и это.
     Я выждал до вечера. Весь день я ничего не ел, чтобы не валяться потом в котяхах. Пылившийся в кладовке штатив от капельницы, уцелевший со времен линяжного задротства, наконец нашел себе применение, как это рано или поздно происходит со всем, что попадает мне в руки. В аптеке за углом я купил пятилитровый жбан глюкозы — меня, кажется, приняли за самогонщика, — и, аккуратно водрузив его на штатив (который для этого пришлось привязывать к стене и фиксировать на полу шурупами), загнал иглу себе в вену. Мне предстояло провести в мире снов, возможно, очень долгое время, и я не хотел после пробуждения выглядеть раздавленным червяком, как он. У меня есть занятия и поинтереснее, чем ползать по квартире в поисках корочки хлеба.
     Насколько я представлял себе осознанные сновидения, это должно было выглядеть именно так. Со времен занятий ба-гуа я редко маялся всякой астральной чушью, поэтому кое-какие приготовления, необходимые для толковой медитации, вызывали у меня скептическую улыбку. Сандаловых палочек в шкафу валялось несколько коробок, застеленная кровать легким движением руки превращается в элегантную твердую поверхность для тела, а вот с Буддой неожиданно возникла проблема. Я не мог себе его толком представить даже в детстве. Что уж говорить о битом жизнью и налоговыми инспекторами обитателе борд?
     Вместо Будды я решил медитировать на нее. И думайте, что хотите.
     Слог «ом» густо раскатился по комнате. В ушах забился знакомый легкий звон — колокольчики Сансары стремились сбить с толку покидавшего ее пределы. Хороший знак.
     Ма. Звон слился в непрекращающийся, режущий слух писк. No dial tone! No dial tone! Ха-ха-ха-ха-ха! Заткнись.
     Ни. Разноцветные полотнища уже проплывали перед моими глазами, маня и завораживая. Я знал, что нельзя поддаваться — пока они ложны, мне не войти в них. Что можно противопоставить лжи? Истину. И я сделал их истинными — и себя в них.
     Пад. Цвета пропали. Осталась лишь сухая, потрескавшаяся серая равнина под черным небом. Восхождение завершилось. Именно туда я и стремился. Именно это место должно было стать моей крепостью. Я нырнул в него, сразу ощутив на губах горько-соленый вкус испускаемого распавшейся на глиняные чешуи поверхностью дымного света.
     Вы никогда не задумывались о происхождении слова «падший»?
     Коракс
     Фиолетовое плетение. Единственное, затрагивающее лицо — впрочем, на гравюре Либер Кламорис это выглядело довольно неплохо. Гораздо больше меня беспокоили скрытые в краске испытания — после черного мне уже не слишком интересно было, а скорее страшно. «Покрывающий лицо маской обманов, ищущий власти над причинами и следствиями, помни — в каждой игре рано или поздно бывают проигрыши. Туже и туже закручивается извращенная реальность, и когда не выдержит, познаешь горький плод, тобою взрощенный. Носи Лицо Лжеца, скрываясь во тьме от расплаты и бойся потерять в нем себя, ибо жалок и убог тот, у кого под маской лишь пустота».
     Но мне нужна была эта власть — иначе не обмануть всех, кого не победить в честном бою. Зыбкая вотчина — сны и Н-поле зависела от веры гораздо больше, чем от грубой силы. Соусейсеки достала из шкатулки свое старое перышко, которым она так ловко управлялась до сих пор и неторопливо открыла фиал. Зловоние заставило меня зажать нос — оказалось, что ложь дурно пахнет. Соу тоже поморщилась, но ничего не сказала, выливая краску в плоскую чашечку. Новокаином мы не запаслись, но я рассчитывал на красное плетение, и как оказалось, не напрасно. Первые штрихи были довольно болезненны, но так как мы начали не с лица, то терпеть было возможно — а потом я привык.
     Удивительно, но краска не подавала никаких признаков воздействия. Словно простые, хоть и жгучие чернила. Соусейсеки терпеливо выводила дорожки символов, пересекающие пустые треугольники на предплечьях, причудливые, ни на что не похожие чертежи на кистях рук, отдельные значки среди других плетений.
     Но вот последний штрих на теле был нанесен — оставалось только лицо. Тут уже не получилось сидеть с зажатым носом и пришлось вдыхать удушливые пары, стараясь не чихнуть. В зеркале я видел, как растет сложное сплетение кругов и острых звезд на левой щеке, как неожиданная витиеватость тройной линии вскарабкивается на бровь, как гротескным продолжением улыбки удлиняется уголок губ… Но окончен узор слева и ни признака активности плетения! Я начал беспокоиться, но напрасно.
     Стоило Соу начертить последний знак — на правом виске, как вихрь несвязных мыслей охватил мой разум. На короткое мгновение я увидел стройную гармонию причин и следствий, устремляющуюся вверх с хрустальным звоном. Но вдруг черная трещина прошла по этому сияющему столпу, искривляя его, отклоняя в сторону, сращивая собственные края уродливым швом. Видения пронеслись передо мной — плачущая Мегу, бегущие куда-то по незнакомому мне Н-полю Суисейсеки и Джун, Шинку с пугающими пустыми глазами, сидящая на краю пропасти и методично крошащая вниз осколки медальона, смеющийся Лаплас, и над всем этим безликая фигура, черная, теряющаяся в тумане. Но затем земля под ней треснула и поглотила ее, а в открывшемся просторе я увидел то, что буквально подняло мои волосы дыбом. Себя посреди заснеженного поля, на коленях, беззвучно кричащего в небо, и на руках моих…Соу, мертвая, изломанная, обнимающая меня треснувшей рукой.
     Видение исчезло, сменилось другим — безликая фигура сидела на троне, принимая поклонение толпы, но за гладью маски я видел задыхающееся от боли лицо, с глазами, полными страха — снова свое.
     И третья картина предстала передо мной — худой, потрепаный, с горящими глазами и полуулыбкой безумного джокера, я рвал голыми руками Дерево Снов, пока волна Моря не оторвала меня от него и не унесла прочь, смеющегося и рыдающего одновременно.
     Битард
     У меня не получалось. Раз за разом я пытался сотворить себе из смрадного мрака рабочее место, но оно вновь и вновь становилось Кораксовой лабораторией. Мой кровник оказался слишком талантлив. Я с бранью уничтожал незакрепленное формирование, принимался делать заново, но в памяти по-прежнему горел образ освещенной чадящими светильниками зеленого масла комнаты с алтарем в центре. При одной мысли о работе в его мастерской меня сводила злобная дрожь. Ничего общего! Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень — да будет так!
     Мне, тем временем, следовало пошевеливаться. Пад был ядовит, его сухой и горячий ветер размывал душу, и необходимо было создать против него заслон, своего рода оазис в аду. Таким заслоном стала бы лаборатория, карман сна, изолированный от остального пространства страдания. Но создать ее не получалось, а жгучие порывы уже отдавались болью во всем моем существе.
     Наконец, отчаявшись, я взмахнул ногой и ударил пяткой по земле, выбив в небо гигантское облако безводной пыли и песка. Промигавшись и прокашлявшись, я увидел перед собой внушительных размеров яму. Не раздумывая, я спрыгнул в нее. Ветер не прекратился, но ощутимо ослаб — переносить его дыхание сразу стало легче. Подняв голову, я быстро зарастил отверстие черно-красной каменной плитой и наконец смог вздохнуть с облегчением.
     Дальше дело пошло на лад — мне уже было от чего плясать. Переделывать и дополнять существующее всегда было проще для меня, чем создавать с нуля. Существующим в данный момент была моя яма. Я пожелал света, и на земляных стенах ярко вспыхнули вложенные в бронзовые кольца факелы. Вокруг меня возникли деревянные грубые стулья, приземистый квадратный дубовый стол, медвежья шкура на полу — мне почему-то хотелось, чтоб мое убежище было обставлено строго и по-спартански, в противовес мягким коврам и покрытым затейливыми изразцами стенам схрона моего врага. Подумав, я увеличил шкуру, затем заменил одну большую грудой обычных, покрывавших весь пол.
     Вместо пробирок и стелажей с маленькими шарнирами и частями тела вдоль стен выросли козлы и верстаки с разложенным на них холодным оружием, в дальнем углу появилась огороженная макивара — я не сразу сообразил, что тренироваться в собственном сне без достойного учителя глупо, но уничтожать не стал. Жертвенную чашу, полную горящего масла, сперва поставленную мной как антипод того нечестивого алтаря, сменили кузнечный горн, мехи и наковальня. Вот так.
     Оставалось решить еще одну немаловажную проблему. Убежище должно было стать вечным. Пад не был моим сном, хотя и снился мне, без моего присутствия капсула вскоре была бы уничтожена яростными ураганами этого места, а мне этого вовсе не хотелось. Кто знает, когда она мне еще понадобится.
     Легонько притопнув пяткой, я взвил в воздух длинную струю черного песка. Схваченная моими пальцами, по моему желанию она уплотнилась и застыла в форме тонкого посоха, закрученного винтом по оси. В другой руке возник обломок материи моего сна, принявший форму ограненного крестовой розой прозрачного аметиста. Я вставил аметист в навершие посоха. Острые зубья обхватили камень и погрузились в него. Болезненным усилием воли я удержал готовые возникнуть в камне трещины и с размаху вонзил заостренный конец посоха в земляной пол. Вот так.
     Моя мастерская слилась с плотью Черного Облака. Отлично.
     Перед тем, как убить Коракса, я, пожалуй, притащу его сюда.
     Я развязал тесьмяную повязку, перехватывавшую волосы, и снял со лба Белую Карту. Она была влажной от пота, но казалась целой. Приступим.
     Взяв с верстака короткий молот и клещи, я подошел к мехам и налег на рукоять грудью. Густой и вонючий воздух Пада неохотно устремился в горн. Пламя стало насыщенно-оранжевым, почти красным. Подавать тягу было трудно. Поразмыслив, я решил сотворить себе помощника, но, к удивлению, не сумел. Были, очевидно, какие-то ограничения, о которых ублюдок умолчал в своем тексте. У меня не получалось создать даже робота.
     В конце концов у мехов выросла монструозного вида конструкция, состоявшая из множества шестеренок, ременных передач, рычагов и педалей. Ее я, покопавшись в памяти, извлек из какой-то РПГ-хи про гномов. Это оказалось неожиданно трудно, словно одна нереальность отвергала саму память о другой. Припомнив азы теоретической механики, я обработал свое детище, настроив систему передачи моментов.
     Вернувшись к наковальне, я надавил на отведенную педаль. Рукоять мехов легко пошла вниз, пламя вспыхнуло с новой силой. Теперь требовалось лишь слабо и плавно покачивать ногой. Просто великолепно.
     Схватив Белую Карту клещами, я сунул ее в горнило. Белая поверхность постепенно порозовела, затем покраснела и наконец засветилась тем же густо-оранжевым светом, но узкая полоска роз по краю оставалась такой же темной и четкой. Я вынул маленькое солнце из пламени, положил на наковальню и, высекнув высокий и яркий сноп бело-пурпурных искр, нанес по нему первый удар.
     Мне предстояла долгая работа.
     Коракс
     Я вскочил, охваченный смешанным чувством страха и ярости. Было ли это предсказанием? Пророчеством? Показала ли мне краска последствия ее примения?
     — Ты испуган, мастер? Что случилось?
     — Я… я видел дурные знаки. Мне не стоит пользоваться этим плетением.
     — Дурные знаки? Предсказания?
     — Да, Соу, да, — я порывисто потянулся к ней и крепко обнял. — Я не стану платить такую цену.
     — Мастер…не знаю, что показала тебе краска, но подумай, не зовется ли она Лицом Лжеца? Стоит ли ей верить?
     — Я не хочу, — прошептал я, — не хочу рисковать нами… тобой.
     — Хорошо, хорошо, — Соу тоже обняла меня. — Если хочешь, сотрем все после того, как…
     — Я видел тебя… сломанной. Что может напугать больше? Нельзя использовать это плетение!
     — Глупый мастер, добрый и глупый. Чего бояться мне, побывавшей за гранью, пока ты жив? Сломай меня, изотри в порошок, развей по ветру — и не пройдет и года, как ты снова меня воскресишь, как тогда. Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду. Если ты захочешь.
     — Не говори так, как будто смерть для тебя — вечерняя прогулка. Скорее всего, ты права, но это не значит, что можно так рисковать и так поступать. Я же не выдержу без тебя, Соу, потеряюсь.
     — Мастер… Не думай ты о дурном! Маска испытывала тебя, врала, а ты ей поверил. Вот увидишь, все будет хорошо. А теперь отдыхай, нам еще много нужно будет сделать.
     — Да, Соу, ты права. Пойдем спать, сегодня был не лучший день. И не вздумай сидеть надо мной, ты ведь тоже устала!
     — Я только подожду, пока ты заснешь, ладно?
     — Ох, Соусейсеки, ты слишком заботлива для такого, как я.
     — Не выдумывай, мастер.
     Битард
     Много часов. Много дней. Я не знал, сколько именно времени уже провел в этом месте, но меня это мало волновало. Позывов голодной слабости от оставшегося вовне тела не поступало, значит, глюкозы было еще достаточно. Хорошо. Мне не требовалось рыскать по округе в поисках ингредиентов и присадок для ковки или выдумывать их из головы, как ему — единственным необходимым материалом была моя воля. Совсем хорошо. Рисунок близился к завершению. Просто прекрасно.
     Я не останавливался ни на миг и, когда мысль и желание терялись в глубинах невысказываемого, просто наносил удар за ударом, ожидая, когда понимание вернется. По огненной поверхности Карты из-под вензеля ползли узкие письмена, похожие на муравьев. Порой они начинали беспорядочно метаться во все стороны, сливаясь в бесформенные кляксы и кривые линии. Особенно часто это случалось вначале, когда я не мог в точности представить себе, чего хочу. С течением времени я научился коротким ударом молота разбивать бессмысленные сплетения. Это отбрасывало работу немного назад, но спешить мне было некуда.
     Раз. Раз. Раз.
     Пад постоянно штурмовал мою добровольную темницу. В своем стремлении избавиться от надоедливого меня мертвый мир был неистощим на выдумки. Над моей головой гуляли свирепые шторма и песчаные ливни, каждую минуту грозя проломить крепкий каменный потолок, как тонкую вафлю, и навеки похоронить меня в недрах Черного Облака. Удушливый ветер то и дело прорывался в крохотные щели между землей и плитой, пока я не законопатил их намертво. Как-то раз вдруг рассыпался горсткой песка черный посох — хорошо, что я не отлучался ни на миг. Последнее встревожило меня. Вернув ему прежнюю форму, я покрыл его и аметист тонкой цементирующей пленкой упрямства, не дававшей песку вновь высыпаться из камня. Пленку питал сам камень — я создал его из той же материи.
     Иногда мне хотелось отступить от наковальни, насладиться проделанной работой, слегка почить на лаврах. Я ни разу не поддался искушению самолюбования и жалости к себе. Меня ждали обреченный гибели богохульник и ждущая спасения Суигинто. Больше ничто значения не имело. И уж конечно, я не имел права на поблажки и личные чувства.
     Донг. Донг. Донг.
     Однажды я сотворил себе зеркало. Понимание способа входа в Н-поле пришло уже давно, между двумя ударами молота. Мирскому человеку изначально чуждо это пространство, оно ограждает себя от тех, кто не может думать и чувствовать незамутненно и ясно. Лишь кристально чистые порывы и стремления открывают дорогу в царство миражей. В тот раз это была ненависть. Теперь же…
     Размеренно вздымая и опуская руку, я смотрел в глубину темного стекла. Оно было старинным, без амальгамы, как в манге, и мое отражение как будто выступало из темной синевы, в которую смешивались размытые рефлексы всего, что было позади меня. Искры цвета горящих роз фонтаном били вверх с наковальни. Пожалуй, я был похож на Гефеста. Или на Тора. Хотя какое это имело значение?
     Донг. Донг. Донг.
     И настал момент, когда я, медленно опустив уже занесенный молот, положил его на потемневшее от окалины железо. В нем отныне не было нужды. Карта была укрощена. Там, где прежде струились лишь строки неведомого языка, ныне был рисунок, завершенный и совершенный. Увядающая красная роза, обвитая черным пером, о которое ломались садовые ножницы цвета латуни.
     Я взял раскаленный прямоугольник голыми руками и медленно и нежно поднес его к губам.
     Боли не было. Страха не было. Белая Карта признала хозяина. Я положил ее на стол — тот задымился было, но я запретил себе помнить, что мои вещи могут гореть. Что означал этот рисунок? К чему я стремился? Я забыл об этом. Я просто взглянул на свою чистую от ожогов, гладкую правую ладонь и пожелал — пожелал не чего-то конкретного, а просто выплеснул волю без цели и направления. И до физической боли знакомое лазурное пламя вспыхнуло между пальцами, обдав их ароматным холодком. У меня на ладони лежал тонкий осколок кристалла черного льда или хрусталя, похожий на лепесток розы из антимира. Или на черное перо.
     Лед и пламень. Ха. Никогда не знаешь, что творится в твоей голове.
     Примерившись, я метнул его в макивару. Тонкая ледяная оса прошла как раз между верхним и средним бревном. Ударный рычаг покачнулся, раздался деревянный скрежет, и бревно тяжело гукнуло в землю. Срез был обуглен и слегка курился. По краю тлел едва заметный голубой огонь.
     Я запрокинул голову и радостно засмеялся. Я смеялся в первый раз за очень долгое время, объятый сладкой дрожью осознания близости цели. Очень скоро все встанет на свои места. Как же это великолепно.
     Нерешенным оставался лишь один вопрос. С тех пор, как Лаплас поведал мне, что у меня больше нет имени, я так и не собрался придумать себе новое. Получалось несолидно: не вешалка же я, в конце концов. Каким оно будет? Вскоре я это понял. Узкое, свистящее, как финский нож, пусть оно тоже не было моим истинным именем, не вызывало того чувства, которым когда-то сопровождалось прежнее — я желал, чтобы оно было именно таким. Да. Именно так. Злая насмешка над моим врагом, пародия на него и одновременно намек на то, что мы — кровники навечно и никогда не будем иметь ничего общего. И еще намек на скорую и мучительную гибель, как та, которую приносит смертельная болезнь, скрытая в одном из его смыслов.
     — Антракс, — медленно, словно пробуя на вкус, произнес я и расплылся в довольной улыбке.
     Повернувшись к зеркалу, я шагнул в него с улыбкой на лице.
     Мои пальцы были объяты пламенем цвета неба.
     Коракс
     Утро встретило меня не слишком приветливо. Раны, нанесенные новым плетением, опухли и противно ныли, а красный не пытался этому помешать — по всей видимости, это бы не дало новой краске закрепиться в организме. Единственное, что меня порадовало, так это отсутствие жара, ведь бороться с инфекцией времени не было.
     Мое отражение в зеркале было довольно пугающим, и это не придавало радости. Я провел пальцами по горячей и твердой коже, прислушиваясь к ощущениям. Неужели придется носить маску, пока все не заживет? Я попытался представить, как буду выглядеть…
     Знаки вдруг слегка засветились и спустя мгновение в зеркале отразилось полностью обмотанное бинтами лицо. От неожиданности я отскочил назад, а затем начал трогать лицо, пытаясь снять неожиданно появившиеся «украшения». Из-за растерянности я даже не подумал, что сплошной бинт не давал бы мне видеть и упорно не понимал, почему ничего не удается нашарить.
     Из своеобразного ступора меня вывела Соусейсеки, проснувшаяся и сладко зевающая в открывшемся чемоданчике.
     — Доброго утра, мастер, — улыбнулась она. — Ты сегодня рано проснулся. Как там твое плетение, болит?
     — Да, но тут еще какая-то ерунда с ним. Скажи, что у меня на лице сейчас?
     — Ничего, — удивилась Соу, — Правда, оно выглядит…болезненно, но это пройдет, не волнуйся. Сам узор довольно неплох…
     — А сейчас? — я отвернулся и представил полосы бинтов, как до этого.
     — Как так? Откуда эти ленты? Ты хоть видишь? — Соусейсеки явно была взволнована.
     — Это сила плетения. На самом деле ничего на лице нет. Кроме Маски Лжеца, конечно.
     — Невероятно… но тебе пришлось заставить меня видеть это? Это морок?
     — Я и сам вижу это — в зеркале, например. Так что твой разум нетронут, маска работает по-другому.
     — Иллюзии? Никогда не видела такого. А если я их потрогаю?
     — Попробуй, только не слева — раны болят.
     — Разумеется, мастер, — Соу подошла ко мне и осторожно, почти нежно провела рукой по щеке. — Это… удивительно. Я почти чувствую их, грубые, расползающиеся на волокна, слегка грязные…и ведь я знаю, что их не существует!
     — Знаешь, это меня пугает. Пугает и радует. Каковы пределы этой силы? И последствия?
     — Это грозное оружие, мастер. Ты должен им овладеть, но и применять с опаской — так мне кажется. Твои видения…
     — Я понимаю. Это не та сила, с которой стоит шутить.
     Тихие аплодисменты из зеркала заставили меня вздрогнуть.
     Снова он.
     — Удивительное здравомыслие, сэр! Казалось бы, чего еще желать любому — но и тут вы усмотрели подвох! Но как же быть дальше?
     — Доброе утро, Лаплас. Полагаю, вы подслушивали нашу беседу?
     — Ай-я-яй, какое нехорошее предположение. Подслушивает ли зритель в партере актеров?
     — Что ж, тут спорить не приходится. Впрочем, это не столько здравомыслие, сколько опасения расплаты. Но зачем навещать нас сейчас?
     — Из чистого любопытства, сэр! Неужели не интересно взглянуть, как распорядится своими возможностями такой интриган и обманщик?
     — Никак. Исполню обещание и постараюсь не давать подобных снова.
     — Но маска-то останется при вас, сэр. Дельно советует ваша спутница — надо знать пределы своих возможностей.
     — Пределы? Пределов нет. То есть, они существуют только в данный момент.
     — Ваше суждение, сэр, далеко от истины. У каждого есть свой предел, голова, выше которой не прыгнешь, и нелепо отрицать его — или вы собрались когда-нибудь погасить щелчком солнце?
     — Не в ближайшем будущем, Лаплас. И вы понимаете, что даже если достигнута одна вершина, рядом бесконечно много других.
     — Вот вы о чем, сэр! Но разве силы Маски Лжеца не есть достойнейшая и высочайшая вершина?
     — Это одна из тех гор, чьи склоны усеяны лезвиями и осколками стекла. Вы же их видели, верно?
     — Рано или поздно вы все же воспользуетесь ею, сэр. Такое оружие не пылится в забвении, верьте моему опыту.
     — Мне не хочется быть актером с трагической ролью, Лаплас. И я приложу все усилия, чтобы этого избежать.
     — Перепишете либретто во время представления? Желаю удачи.
     — Постойте, Лаплас! Вы обещали рассказать кое-что!
     — Правда? Ах, да что-то припоминаю, хоть и смутно…
     — Зачем вам все это нужно? Только от скуки?
     — Не думаю, что вам повредит это знание. Всю свою историю рассказывать пришлось бы слишком долго, но мотивы я поясню — чтобы вы не обижались, сэр.
     История, рассказанная Лапласом из глубин зеркала
     Ты спрашиваешь меня, человек, почему я смотрю за вами так пристально, и почему не отказываю себе в удовольствии лично общаться с заинтересовавшими меня актерами? Почему не нашел занятий интереснее?
     Когда-то, не так уж давно по моим меркам, но уже несколько столетий назад по вашему календарю, я против своей воли был вовлечен в чужую игру. Это, конечно же, не совсем верно — в какой-то степени меня не существовало до 1814 года, по крайней мере, настоящего меня.
     Я был свободен, пребывая в блаженной бессознательности, чистая функция, чистая логика, незамутненная, прозрачная, всеведущая и совершенно безразличная. В некотором смысле я был хрусталиком глаза Бога — почти таким же всеведущим.
     Конечно же, я не помню, каково это, но зато прекрасно помню другое, ужасное время, время, когда нынешний я появился на свет.
     И снова слова кажутся мне несовершенными, ведь ни на какой свет я не появлялся. Просто однажды мой отец и повелитель Пьер-Симон дал мне личность, определившую его будущее с предельной точностью. В тот день я стал демоном Лапласа, а он подписал свой приговор.
     Знаешь ли ты, человек, почему математика в таком почете в аду? Сомневаюсь.
     Видишь ли, этот мир был сотворен одним-единственным словом. Его буквы до сих пор звучат в ваших песнях. И всемогущество Творца в том, что слово это непостижимо, как и он сам. Что же оставалось тем, кто выступал против такого противника? Конечно же цифры! Представь на мгновение, что Творца всего сущего выразили формулой! Заключили в кандалы логики и предопределенности! Лишили всех тайн и покровов, определили функции, выстроили Его график! Все, конец, Le Fin Absolut de le Monde!!
     Эту-то формулу и ищут так страстно те, кто посвящен в скрытый смысл математики. И Пьер-Симон не был исключением — гениальный, страстный, отчаянный богоборец, математик и конечно же, демонолог. Он сумел выразить меня формулой — и подчинить своим замыслам, хоть и ненадолго. Как водится, его сгубила лень.
     Зачем трудиться над расшифровкой, если можно заставить говорить? Так и появился я, демон, из всеведущего ничто ставший вдруг личностью. Мое сознание парой чертежей скрепили с телом ребенка, несмышленого мальчика, едва научившегося говорить. С незаконнорожденным сыном моего повелителя, между прочим.
     Но я постепенно утратил ясность взора, подавленный грузом материальности, и был этому рад. Знаешь ли, как ужасно для человека абсолютное всеведение? Это абсолютная скука, абсолютное уныние, сводящая с ума предопределенность бытия, когда ты ничего никогда не можешь изменить.
     Но с тех пор, как я перестал видеть все варианты событий, я начал жить по — настоящему. Не знаю, понравилось ли это стареющему Пьер-Симону, который уже заботился не о победе, а о побеге от возмездия, но однажды он решил, что я скрываю от него истину и совершил самый глупый поступок в своей жизни, увидев мир моими глазами.
     Я забрал его тело, легко изгнав обезумевший разум в глубины Моря, но и сам не смог покинуть Н-поле. Впрочем, тут совсем неплохо живется скучающему кролику вроде меня…но вам спокойнее будет считать меня лишь зрителем.
     Масштабы не те.
     Антракс
     На стене гостиной был наварабзан фломастером человеческий силуэт. Человек получился так себе, но я никогда не умел рисовать. Деталей я не прорисовывал, если не считать двух серых пятен на месте глаз. Стена внутри контура и вокруг него была усеяна черными подпалинами. Две из них еще дымились. Я, в трусах и майке, стоял на другом конце комнаты, вытирая пот со лба и стараясь перевести дыхание.
     Когда схлынула первая эйфория, я здраво рассудил, что новоприобретенным оружием не грех научиться нормально пользоваться. Коракс-то, небось, получив серебро, быстро отправился тренироваться. Не следовало впадать в глупое самомнение, воображая, что мне все дастся само собой. Проплутав в Н-поле несколько часов, я сумел-таки найти свою дверь и вывалился из нее к себе на постель, успев заметить, как с тихим хлопком исчезает лежавший на ней прозрачный силуэт.
     Я не сразу сообразил, что это было, но когда понял, мне стало жутко. Ведь я вошел в зеркало из мира снов, фактически раздвоившись — тело оставалось привязанным к Черному Облаку, а душа в благородной рассеянности отправилась гулять по бульварам неизведанного, под конец еще и заявившись к себе домой в полуматериальном облике. Когда я проник в комнату, в реальности наступил кризис, который она решила по-своему, весьма гуманно по отношению ко мне — просто наделила мою душу плотью, взятой у прежнего тела. Наверно, мне следовало ее за это поблагодарить — альтернативные решения мне казались куда хуже, ибо все до одного были невероятно болезненны.
     Выяснилось, что этот черный лед — куда более сложная штука, чем мне сперва показалось. Вылетавшие из моих рук кристаллы оказались очень чувствительными к расположению пальцев, ладони и запястья, даже к самой занимаемой моим телом позе. В одном случае это были широкие лепестки, подобные первому созданному мной, в другом тонкие и острые иглы, в третьем многогранные звезды и так далее. Все они были непредсказуемы, капризны и то и дело летели совсем не туда, куда я их направлял. Я экспериментировал с разными жестами и позами, складывая из пальцев всевозможные фигуры и знаки, учась бить сидя, стоя, лежа, с колена, в прыжке. Прыгалось у меня плоховато. Давненько я не делал зарядку. Лентяй.
     В довершение всего мне следовало научиться соизмерять силу. Если у моего кровника после нанесения знаков едва хватило сил поднять нитями ложку, то я, наоборот, первым же броском так тряхнул всю хрущобу, что во дворе откликнулась сигнализация. По телу мгновенно разлилась дурнотная слабость, а услышав на лестничной клетке испуганные голоса, я и сам немного струхнул, поэтому уже следующий бросок лишь слегка подпалил желтоватые обои. Я постарался запомнить, как именно это проделал, но стену с мишенью нет-нет да потряхивало, иногда — вместе с другими. Хорошо, что за ней никто не жил. Подобно человеку, всю жизнь ходившему с руками, привязанными к бокам выше локтей, и вдруг получившему свободу, я постоянно перехлестывал в усилиях. Люстра со звоном выплясывала ламбаду, на кухне в шкафу падали тарелки, я то и дело потирал ноющие от напряжения и слабости руки и вообще чувствовал себя прескверно. С этим следовало разобраться как можно скорее. Еще обрушу весь дом себе на голову или свалюсь от истощения.
     Уже на пятом-шестом ударе я научился изначально придавать своим колдовским снарядам ускорение, так что мне больше не приходилось их бросать. С вектором же ускорения дела, как я уже говорил, обстояли неважно. Черных пятен на обоях вокруг силуэта было куда больше, чем внутри: парочка укоризненно поглядывала на меня даже с потолка — последствия первой, не слишком удачной попытки метнуть кристалл, лежа на спине. Все потуги послать в цель несколько кристаллов разом неизменно проваливались, упираясь в кружащую голову тошноту и подкашивающиеся ноги. Глюкозой сыт не будешь — для по-настоящему серьезного тренажа мне надо было плотно поесть и отдохнуть.
     И поразмыслить наконец. Кажется, я ухитрился придумать (или пожелать?) оружие, которым можно защититься или атаковать из любого положения, но не вспомнил о мануале к этому оружию. Теперь придется до всего доходить самому. О степени скрытости я тоже не подумал. Каждый мой бросок — хотя теперь уже скорее «выстрел», — сопровождался ярко-синей вспышкой вокруг ладоней. Из засады не ударишь. Разумеется, я не собирался сводить кару к трусливой атаке из-за угла, но факт того, что Коракс, даже в виде своей иной вероятности, — а где еще я мог видеть подобный огонь? — и тут сумел мне подгадить, изрядно бесил.
     Удружил волшебный кролик, ничего не скажешь. С другой стороны, это было лучше, чем кулаки или купленный на обувном рынке из-под полы короткоствол. Честно говоря, я не был уверен, уязвим ли еще для пуль мой враг.
     Минуты тянулись, как часы, зато часы побежали минутами. Опустошив холодильник и буфет, я отправился в магазин и основательно закупился, вогнав кассиршу, уже несколько лет пробивавшую мне только бомжпакеты да молоко, в состояние грогги. Что она там себе подумала, я не знал и знать не хотел. Мне была необходима здоровая и серьезная пища, а не суррогаты. Зарплату выдали на прошлой неделе, счета были оплачены в тот же день, так что позаниматься я мог основательно. Придя домой, я вывалил хабар на стол и с наслаждением в первый раз за полгода приготовил себе гречневую кашу. Амброзия.
     Около суток после этого я только и делал, что ел, спал и отдыхал. На рассвете я решил возобновить тренировку, но большого успеха не достиг — хоть меня уже не мотало, как жесть на ветру, черный лед высасывал силы, пробивал руки дрожью слабости, так что стрелок из меня по-прежнему был неважнецкий. Потом — как нельзя вовремя, — мне пришел на ум последний совет Лапласа, даже не совет, а просто полунамек, на которые он столь падок. Пришлось снова отправляться в Пад и вносить корректировки в свое логово. Нельзя сказать, что Черное Облако встретило меня с распростертыми объятьями, но мне было наплевать. Я соорудил для Белой Карты, так и забытой мной на верстаке, горн — не прежний, кузнечный, но нечто среднее между забракованной мной когда-то жертвенной чашей и стеклянным автоклавом. Она повисла над пламенем в центре прозрачного куба, испуская неяркий оранжевый свет. Стенки куба слегка вспучило, так что я скрепил упрямством и их.
     Не знаю, зачем это было нужно и каким образом помогло, но, вернувшись домой, я обнаружил, что после каждого удара меня больше не тянет одновременно в туалет и в кровать. Я не стал Железным Арни, чересчур мощные выпады все еще тянули из меня жилы и силы, но с более легкими и быстрыми дело пошло на лад. Вдохновленный успехом, я обрушил град лепестков и игл на злосчастную стену, уже и так напоминавшую барсову шкуру. Один раз мне даже удалось выдать короткую очередь из семи-восьми кристаллов, выбившую в стене угольно-черную выемку. Повторить успех сразу мне не удалось. Ничего. Все приходит с опытом.
     Ки-ай!
     Следующие несколько дней я забивал на ожидавший меня на винчестере фриланс, выходя из дому только для того, чтобы затариться сигаретами. Сперва я работал едва ли не круглые сутки, прерываясь только на еду и короткий сон. Порочность такой стахановской политики самосовершенствования стала явной после того, как на середине второй тренировки меня внезапно хватил сердечный приступ. Сердцем я никогда прежде не маялся, поэтому сразу сообразил, что дело плохо. Телу надо было не только есть, но и спать. Шлепнет кондратий — что тогда буду делать? Отлежавшись, я решил увеличить время сна с трех до шести часов, и работать стало намного легче. Еще два дня прошли в напряженном постижении закономерностей действия моего оружия. Кристаллы помаленьку начинали понимать, чего именно я от них хочу. Доля попаданий в мишень значительно повысилась. Процентов этак до пятидесяти.
     Волей случая пятый день стал последним. Я как раз попытался нанести удар из очень сложного положения — сильно отклонившись назад на одной ноге, уткнув подбородок в грудь и подняв руки немного выше головы. Инерция набросила ворот майки мне на нос, я принюхался и наконец четко понял, что именно упустил из виду за эти дни. Мне отчаянно и безотлагательно надо было помыться. От меня исходило амбре похлеще того, что стояло в Паде, пятки стремительно приближались к состоянию абсолютно черного тела, а одеждой можно было глушить рыбу в Байкале. Брезгливо содрав с себя посеревшую полотняную чешую, я швырнул ее в бельевую корзину и пошел совершать омовение.
     Набрав полную ванну самой горячей воды, какую только могло вынести тело, я по шею погрузился в кипяток и блаженствовал некоторое время, чувствуя, как забитые грязью и салом кожные поры раскрываются от жара, выпуская в воду свое вонючее содержимое. В небесах высоко ярко солнце светит, до чего ж хорошо жить на белом свете… Первая строчка песенки, впрочем, энтузиазма у меня не вызывала. Я никогда не любил яркое солнце, предпочитая дождь и пасмурную погоду, что делало жаркое, сухое лето и малооблачную, но снежную зиму моего города едва переносимыми. Осень была мне куда милее. Прохладный полумрак, багряный ковер под ногами и желтый кленовый листик за ухом. Что еще для счастья надо?
     Хотя теперь у счастья появилась еще одна составляющая. Месть. Я найду его и развею в пыль саму память о нем. Торопиться мне некуда. Он ничего обо мне не знает, а я знаю о нем все. И пока он… Хм. Пока он… Пока он. Да.
     Я вдруг осознал, что понятия не имею, чем сейчас занимается мой враг. Занятый по горло в последние дни, я ни разу не собрался заглянуть на Ычан и провентилировать хронику событий. Не есть хорошо. Если уж он настолько глуп, что сам рассказывает всему миру о своих похождениях, я, не воспользовавшись этим, буду уже совершенным кретином. Кретинизм ныне был для меня товаром не по карману.
     Закончив полоскаться и чиститься, я в первый раз за долгое время включил компьютер и вышел в интернет. На /rm/ Ычана у меня давно стояла закладка. Писать я ничего не собирался, Ычан был недостоин этого, да и нечем было — покупкой новой клавиатуры я не озаботился. К тому же это было бы пафосно, глупо и просто опасно. Что я, анимешный злодей, что ли? Ага, давайте сразу раскроем все свои карты, выговоримся, выплеснем накопившееся отважному герою, чтобы тому было легче нас забороть. Ха! Хрен вам с маслом, господа. Когда придет время, он и так все узнает. А может, и не узнает. Приятно будет отправить его на тот свет в недоумении.
     Хм… Однако!
     Покачиваясь на стуле, я задумчиво барабанил пальцами по крышке стола. Значит, они отправились в сон Мегу. Мегу… Мне всегда была по сердцу эта девочка, юная, сильная и слабая, ставшая мастером и подругой Суигинто. Она была из тех, кого хотелось забрать домой, лечить и жалеть. Правда, было совершенно непонятно, на кой черт она сдалась этому козлу. Что-то крутит он, виляет, недоговаривает. Хочет опять ослабить Гин? Похоже на то. Гаденыш. Даже Энджу со своей подделкой не был мне настолько омерзителен. Он хотя бы не разносил Игру Алисы вдребезги. Ныне же творилось что-то дикое и бессмысленное, обстоятельства закручивались в уродливые спирали, и восстановить справедливость можно было только самыми радикальными методами.
     И елико возможно скорее. События развивались с поразительной быстротой. Судя по его разговорам с Четвертой, он замыслил какую-то очередную гадость. Фиолетовое плетение, хм. Интересно, каким будет следующее? Ультрафиолетовое? Зеленое? Инфракрасное? Может, он решил пробежаться по всему спектру? А, плевать. Мне следовало действовать, и очень стремительно. Жаль, что не оставалось времени на продолжение тренировок, но выжидать было нельзя. Пока она находится рядом с этим дьяволом, ее жизни и мечте всегда будет угрожать опасность.
     Я высушил волосы, оделся и снова набрал ванну. Глядя на бурлящие в водном потоке пузырьки, я думал, что надо завести в квартире трюмо. Или просто большое зеркало. Мир снов не мог помочь мне, оставалась только вода, но что именно с ней делать, я толком не представлял. В манге и аниме для проникновения в Н-поле ей никто не пользовался, хотя упоминание о такой возможности встречалось. Как на грех, отражений плещущаяся поверхность почти не отбрасывала. Черти бы побрали эти яркие лампочки. Лаплас, купи лампочку, продай силу! Ох, бред собачий. Хватит мандражировать!
     Скрючившись в три погибели, я кое-как сумел увидеть свое размытое лицо — отражение отражения, след рефлекса, отбрасываемого блестящей кафельной стеной. Приказав себе забыть о том, что я могу сейчас просто бомкнуть головой в чугун и оказаться в холодной воде, да еще и в одежде, я призвал нужное мне чувство и нырнул вперед.
     И вода расступилась. Холодный мрак Н-поля принял меня.
     Да святится имя твое.
     Коракс
     Я не стал обдумывать сказанное, оставляя это на более спокойные времена. У нас была уйма работы впереди. Сегодня следовало убедить Суисейсеки помочь нам, а я все еще не знал, как это сделать.
     — Мастер, тебе нужна моя помощь? — словно подслушав мои мысли, отозвалась Соу.
     — Да, определенно нужна. Мы отправляемся к Суисейсеки, и нужно как-то уговорить ее сотрудничать. Быть может, ты посоветуешь, как это сделать?
     — Точно не знаю. Сыграй на ее самолюбии, похвали, превознеси, преклонись и подкинь идею — может получиться. Сестрица всегда была падка до похвал и внимания.
     — Что ж, приму к сведению. Тем более что мне и впрямь не помешала бы ее помощь для подготовки нашего плана.
     — Я помогу. Все-таки мы садовницы душ, и я не раз ей помогала — так теперь и она не должна мне отказать.
     — Тогда пойдем к ней после завтрака. Конечно, лучше было бы встретиться с ней без Шинку — я не могу ручаться, что медальон все еще цел.
     — Если он сломался, лучше тебе не попадаться ей под руку. Могу представить себе масштабы ее ярости!
     — Вот и я могу. Но не будем о плохом…приятного аппетита!
     Суигинто вернулась, когда мы допивали утренний чай. Впорхнув сквозь расходящуюся кругами поверхность зеркала, она не стала тратить время на формальности.
     — Проблемы, медиум. Мегу сегодня перевели в другую палату, ей стало хуже. Я успела узнать кое-что из того, чем ты интересовался, но надо спешить!
     — Плохо дело. Палаты далеко друг от друга?
     — Да, на другом этаже. Но при чем тут…
     — Зеркало все еще на месте?
     — Да, я готова провести нас в любое время. Ты хочешь идти?
     — Нет, нужен еще день-два. И помощь Суисейсеки, к которой мы как раз собирались идти.
     — Тогда поспешим — я не знаю, надолго ли хватит у Мегу сил, чтобы противостоять самой себе!
     — Обещай, что не будешь делать глупостей, — попросил я, выпивая залпом оставшийся чай. — Нам нужна ее помощь.
     — Ладно, медиум, только не медли.
     Путешествие через Н-поле было быстрым — в отличие от долгого полета через владения Суигинто, здесь мы лишь пересекли по диагонали огромный полутемный зал, освещаемый лишь голубоватыми лучами витражей. Нам повезло дважды — Соусейсеки попросила нас подождать немного и спустя десять минут вернулась, а за ней в Н-поле вошла и Суисейсеки.
     Игра началась.
     — Здравствуй, Суисейсеки, нефритовая садовница снов. Мы уже знакомы, верно?
     — Шинку рассказала о тебе, человек, хоть мы и виделись.
     — Тогда не будем тратить время на любезности. Все мы пришли просить тебя о помощи.
     — Все пришли к Суисейсеки же? Конечно, быстро вы поняли, кто же здесь самая сильная и нужная всем-всем же!
     — Так и есть, так и есть. Такой садовницы не найти нигде под семью лунами, и о доброте твоей далеко разошлась молва. Вот мы и решили, что больше никто нам не поможет, кроме как Суисейсеки.
     — Под семью лунами? — кажется, эта несуразица ее заинтересовала, в отличие от дела, — глупый человек не знает, что луна одна же?
     — Тут у вас и впрямь видна только одна, а там, откуда я пришел, было их семь. Какие травы росли под их светом, если б я только мог показать!
     — Суисейсеки может вырастить любую и без стольких лун, так что этим не удивишь же!
     — И даже разрыв-траву вырастишь?
     — Что за трава такая же? Выращу! Суисейсеки самая искусная садовница на свете же, все это знают же!
     — Я покажу тебе ее семена, если как-нибудь заглянешь в мой сон, и даже могу подарить несколько — на память. Но не о том пришли просить мы, Третья дочь Розена.
     — О чем же? Суисейсеки даже потратит свое время и выслушает вас же!
     — Видишь ли, нам нужно попасть в сон одной девушки, чтобы вылечить ее от смертельной болезни. Ты могла бы открыть нам дорогу, не правда ли?
     — Заглянуть в сон же? Но ведь у Соусейсеки есть Лемпика, разве она не так же сильна, как Аметистов сон? И зачем вам это?
     — Все не так просто, садовница. Мы уже побывали в том сне, и оказалось, что просто так ее не вылечить. Силы Лемпики понадобятся нам во сне, а кроме тебя, некому открыть такой же путь. Но ты ведь не откажешься спасти гаснущую жизнь?
     — Ну…не откажусь. А почему вы это делаете же?
     — Эта девушка, Мегу — медиум Суигинто. Она отдала Соусейсеки Лемпику за ее жизнь, и теперь мы обязаны помочь ей.
     — Медиум Суигинто?! И зачем мне помогать лечить ее медиума? Чтобы она потом снова нападала на нас же?!
     — Ах ты… — Суигинто дернулась вперед и вдруг замерла, будто проглотив слова.
     — Послушай, разве она виновата в том, что связалась с такой, как Суигинто? Разве стоит дать невинной жизни оборваться из-за такой ошибки? Отец несомненно обратит внимание на то, какой великодушной и милосердной может быть его Третья дочь — словно сама Алиса!
     — Ты…ты так действительно считаешь, медиум?
     — Конечно! Только представь, как это выглядит со стороны — благородная и добрая Суисейсеки спасает медиума той, с кем еще недавно сражалась! Ее противница пристыжена, а все благодарности и похвалы достаются ей! Даже Джун будет в восторге от такого хорошего поступка!
     — Коротышка…Да, Суисейсеки поможет вам же! Сегодня же приду к тебе в сон и ты расскажешь, что делать!
     — Мы очень тебе благодарны, садовница! Обязательно приходи, я буду ждать.
     — Приду же! А пока до свиданья же! — взволнованная и радостная Суисейсеки зеленой молнией выбежала из Н-поля домой.
     Только тогда я смог расслабить руки от страшного напряжения, с которым я удерживал серебро внутри Суигинто. Холодный пот градом катился по лицу, и даже облегчение не наступало — ведь минуту назад все буквально висело на волоске.
     — Взгляд Суигинто обжигал меня ненавистью, мне больно было смотреть ей в глаза, но и это нужно было пережить.
     — Можешь верить или не верить, но я не специально оставил в тебе серебро, Суигинто.
     — Как только я освобожусь, я забью твою лживую глотку перьями так, что они разорвут ее на части, проклятый предатель! — Суигинто не говорила, а почти рычала.
     — Я сам уберу его, как только выполню обещание. Пойми, сейчас я не мог дать волю твоей ярости — нам нужна ее помощь, а не ее тело, дух или Роза. Чего бы ты добилась, напав?
     — Не хочу ничего слышать от презренного лжеца и предателя! Обманом навесить на меня цепи, а потом говорить, что это во благо? Ненавижу!
     — Знаешь, я мог бы клясться и божиться в том, что не хотел этого. Мог бы напомнить, что все это время ни разу не пытался причинить тебе вреда или принудить к чему-то. Мог бы сказать, что не нуждаюсь в друзьях на цепи. Но ты не поверишь.
     — Издеваешься? Да как можно верить хоть одному слову того, кто украл у тебя свободу? Ты дорого за это заплатишь, человек!
     — Меньше чем через сутки у тебя будет возможность сделать со мной все, что угодно. Все, что сочтешь нужным. А сейчас нет времени на пустые споры. Идем, расскажешь то, что успела узнать.
     — Сколько бы ты не пытался казаться хорошим, цепь говорит громче слов. Я расскажу все, что знаю, но не думай, что прощу тебя за то, что ты сделал.
     — Достаточно! — вдруг взорвался я. — Хватит пугать меня и давить на совесть! Думаешь, это так весело — возиться с тобой и твоим медиумом? Думаешь, я сплю и вижу, как бы мне полезть в чужой сон, чтобы рисковать там жизнью ради заносчивой и злобной куклы вроде тебя? Конечно, наверное, это очень веселое занятие! Поэтому прежде чем бросаться обвинениями, подумай, почему я не бросил тебя сходить с ума в Н-поле, почему заключил эту дурацкую сделку, почему терпел твои выходки до тех пор, пока они не мешали выполнять мое обещание!
     — Медиум!!!
     — Да, и вот еще — вместо всего этого мы с Соусейсеки могли бы сейчас сидеть дома и пить чай, который бы нам подносила милая служанка с крылышками. Но вместо этого мы стоим здесь и через сутки плечом к плечу полезем в самое настоящее пекло — чтобы одна почти незнакомая нам девчонка осталась жива. Странно для злодея и предателя, да? Пойдем, Соусейсеки, не будем терять время на болтовню.
     — Пойдем, мастер. И не сердись на нее — она поймет. Сейчас или позже, неважно.
     — Лишь бы не слишком поздно.
     Сон распахнул передо мной свои покорные пространства. Как давно я не был здесь, в своей вотчине, в последнем убежище, в тайной мастерской собственного разума! Но обветшалые стены прошлого выглядели достаточно крепко, чтобы не трогать их, и пряча руки в складках мантии, я прошел сквозь узкий вход в свою старую лабораторию.
     Тысячи свечей замерцали в теплом полумраке, приветствуя меня, и пыль испуганными лентами змей поползла прочь, скрываясь от света. Признаться, я не ожидал, что так отреагирую на собственные фантомы, но сердце трепетало, словно у вернувшегося домой после долгих лет скитаний беглеца, который открывает калитку и видит, что ничего не изменилось, кроме него самого.
     Я прикрыл глаза и потоки мыслей хлынули наружу, сворачиваясь в нити букв-описаний, съеживаясь, сгущаясь, воплощаясь в призрачную форму. Мастерская преображалась, росла, раскрывалась, звеня стеклом и металлом, похрустывая бумагой и гудя от напряжения. Одна из стен раскрылась, пропуская меня в залитую солнцем оранжерею, с черной, пушистой землей в рядах грядок, которую так и хотелось помять в руках, а возле второй со звоном собиралась воедино странная конструкция из медных трубок, винтов, шарниров и колес, схожая на мольберт и ткацкий станок одновременно.
     Но все это пока было не нужно — и я с удовольствием позволил себе утонуть в глубоком кресле, легким движением нитей подтягивая к себе толстые тома, лежавшие стопками тут и там в забвении и беспорядке.
     Я ждал, когда придут мои соратницы, чтобы окончательно убедиться в том, что все сделано верно. Но времени терять было нельзя, и книга за книгой шуршали под пальцами, освежая память. Все, что я когда-либо читал о медицине, психологии и семейных отношениях, независимо от качества, автора, тематики и объема поднималось из глубинных пластов воспоминаний. Это был всего лишь корм, пища для Маски Лжеца.
     Первой в двери моего убежища вошла Суисейсеки.
     Ей явно не приходилось бывать в такого рода местах, и некоторое время я позволил себе наслаждаться ее удивленным и любопытным личиком, сидя в тени и оставаясь незамеченным. И без того огромные разноцветные глаза стали еще шире, перебегая с одной диковины на другую, а маленький ротик даже немного приоткрылся, подчеркивая ее интерес к этому месту.
     — Госпожа садовница! — негромко окликнул я Суисейсеки. — Добро пожаловать!
     — Медиум! — все же она слегка испугалась, — Это твой настоящий сон?
     — Увы, лишь малая его часть, скромное убежище — но большего я и не хочу, — я поднялся из теплых глубин баюкавшего меня кресла, выходя на свет.
     — Ты звал меня сюда не просто так же, медиум? Тебе действительно нужна помощь Суисейсеки?
     — Да, очень нужна. Видишь ли, я не обладаю и тысячной долей твоего мастерства в обращении с растениями, а тут передо мною встала очень сложная задача…
     — Нет ничего сложного для Третьей дочери Розена же, человек! Рассказывай и надейся, что я тебе помогу же! — Суисейсеки картинно отвернулась в сторону, но спустя несколько мгновений изумрудный глаз приоткрылся и посмотрел на меня, словно подглядывая.
     — Я уже упоминал о разрыв-траве раньше, но будет проще один раз показать, чем долго рассказывать. Пойдем, — я указал на проход к оранжерее, — и посмотрим сами.
     — Это твой сад, медиум? — спросила Суисейсеки, глядя на пустые ящики с идеально вскопанной землей, — но где же все растения?
     — Тут вот в чем дело, — улыбнулся я, — ему всего два часа от роду, и я не успел вырастить что-либо к твоему приходу. Но ведь твоя чудесная лейка запросто решит такую мелкую проблемку?
     — Верно же! Но семян нужной тебе травы у меня нет же…
     — Айн момент, госпожа садовница, айн момент! Сейчас достану их, — и с этими словами я поднял руку ко лбу, делая легкие пассы. — Где же они были… во-от, нашел!
     — Что ты делаешь? — удивленно выдохнула Суисейсеки, глядя, как под кожей моего лба надуваются шарики семян, подчиняясь выдергивающей их наружу руке.
     — Выдумываю, что же еще, — бережно собирая в ладони еще влажные от сукровицы бархатные луковички, ответил я.
     — Так это не настоящая трава же? — Суисейсеки явно не привыкла к моим штучкам.
     — А это не настоящая земля и не настоящее солнце. Но разве это что-то меняет? Трава из сна для другого сна — я не собираюсь торговать ею на рынке.
     — Ладно, рассказывай же, что за помощь тебе нужна!
     — Теперь я посажу семена, — серебряные жгуты, удерживая кончиками луковички, вонзились в чернозем, рассаживая разрыв-траву по одной в ящик, — поможешь им взойти?
     — Наполни мою лейку свежей, прохладной водой, Суидрим! — воскликнула она, и зеленый дух заплясал в ее руках, действительно превращаясь в искусно сделанную золотую лейку, изящную и остроносую, полную до краев слегка светящейся голубоватой жидкостью.
     — Осторожней, — засмеялся я, когда струи брызнули во все стороны, задевая и меня, — а то я тут тоже прорасту!
     — Ну сейчас все вырастет! — Суисейсеки явно была довольна своей работой.
     И действительно, узкие росточки прорывались вверх, распускаясь под теплыми лучиками солнца, стремительно набирая силы, толстея, наливаясь соком. На некоторых поблескивали капельки, а затем из основного стебля вырвались причудливые, искрящиеся желтым цветы и замерли, покачивая головками и распространяя тонкий аромат.
     — Разрыв-трава названа так не случайно. — заговорил я, — В ней заключены могучие силы, но ими очень неудобно управлять. Она с равной легкостью разрывает металл и камень, плоть, дерево…да что угодно! Но делает она это при легчайшем прикосновении к ней.
     — Что же ты задумал, медиум?
     — Поговори с ней. Усыпи ненадолго, чтобы я мог связать ее с другими деталями ловушек. Ты ведь умеешь это делать, садовница?
     — Это будет непросто…она очень напугана же, и хочет сберечь драгоценный цветок от любого обидчика, потому и взрывается от любого шороха же!
     — Я верю в твои силы, Суисейсеки и не буду тебе мешать. Надеюсь, ты не откажешь мне теперь…
     — Нет, нет, я поговорю с ней же, я же обещала. Но уходи, травы боятся тебя же!
     — И не зря боятся, — негромко заметил я, покидая оранжерею.
     Суигинто тихонько влетела в мастерскую, когда я уже готовился начать работать без ее сведений. Суисейсеки все еще возилась с разрыв-травой в оранжерее, напевая ей вполголоса какие-то песенки, не замечая новую гостью. Станок тихо жужжал шестернями, пока еще вхолостую — я настраивал его, пока на огне кипели фосфоресцирующие фиолетовым смеси для нанесения удерживающих знаков.
     — Медиум, ты хотел знать кое-что о Мегу, — сказала она, — а я не успела рассказать до того, как…
     — Хорошо, что ты пришла, Суигинто, — помешивая густую смесь, я делал вид, что очень занят, — Без твоих сведений было бы сложнее.
     — Из докторов ей больше всего нравился Сенамура-сан, но он ушел из больницы два года назад. Только он говорил, что есть способ вылечить ее, но ему не разрешили провести эту операцию — поэтому, кстати, он и ушел.
     — Отлично! Это даже лучше, чем я рассчитывал. Обещал и ушел, значит… просто идеально. А что до остального?
     — О родителях она не слишком много рассказала. Но то, что она не хотела о них говорить, не значит, что я ничего не знаю. Она считает, что утомила их своим долголетием и тратами на ее жизнь. Отец еще пытается переубедить ее, а вот мать уже давно даже не появлялась в больнице. Но и с отцом она ругается часто — не по его вине.
     — Этого хватит… одним делом меньше. Ты очень помогла, Суигинто!
     — И еще…о сказках мы говорили долго, я даже успела соскучится, но не прерывала. Она их помнит, можешь не сомневаться. Но зачем тебе все это?
     — Садись, посмотришь, как я распоряжусь ценными знаниями. Только когда Суисейсеки будет нести траву — не трогай, ладно?
     — Она здесь? И зачем мне трогать ее траву? — Суигинто даже удивилась.
     — Очень уж она красивой вышла, и не менее опасной. Почти как ты, — улыбнулся я, — но не о том речь. Я готовлю оружие против статуй, необычное, но, надеюсь, эффективное.
     — Эту вонючую смесь?
     — О нет, это лишь фиксатор мыслей. Сейчас сама все увидишь.
     Зачерпывая серебряными нитями вязкую мерцающую субстанцию, я рисовал на металлических шарах станка извивающиеся вензеля знаков, призванные удерживать энергии фиолетового плетения. Затем, повертев немного отладочные винты, я взял со стола небольшой свинцовый слиток и легким усилием придал ему вид собственного лица — в миниатюре, разумеется. Получившийся слепок я покрыл другой пастой изнутри и тоже вставил в крепления станка. Заинтересовавшаяся Суигинто перебралась поближе, усевшись на стопку книг и наблюдая за моими манипуляциями.
     Дальше пришлось концентрироваться куда более серьезно, чем раньше, но все же в собственном сне это было вполне возможно. Сперва тускло, а потом все ярче засветились плетения Маски Лжеца, и первые струйки букв выплеснулись с моего лица, притягиваясь к знакам на станке и завиваясь вокруг них тонкими переливающимися перламутром спиралями. Все больше и больше строк лилось наружу, пока, наконец, они не скрыли под собой большинство шариков, тянувшихся из путаных механических глубин на блестящих ножках.
     Дождавшись, пока последние буквы присоединятся к своим товаркам в их неторопливом вращении, я отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Мой ткацкий станок был заряжен и готов к работе.
     — Я усыпила их же, медиум! — довольная Суисейсеки вбежала в комнату и не замечая Суигинто, затараторила, — Они совсем-совсем не хотели успокаиваться же, но я спела им песни ночного леса же, а они совсем не утихали! Таакие непослушные цветы же! Только лунная колыбельная помогла, иначе же никак…
     — Продолжай, нам всем очень интересно, — язвительным тоном ответила Суигинто, заметив, что Суисейсеки замолкла, увидев ее.
     — Ну вот и все же, в общем…они спят же…как ты и просил… — почему-то стушевалась Суисейсеки.
     — Ты молодец, быстро справилась с ними, — подбодрил ее я. — Принесешь сюда один, или тебе помочь?
     — Нет, нет, Суисейсеки сама справится же, ты можешь его напугать!
     — Хорошо, тогда неси его вон туда, на подставки и садись смотреть.
     — Быть может, я помогу, сестра? — Соусейсеки тоже пришла ко мне в гости, что не могло меня не обрадовать.
     — Да, Соусейсеки, тебя цветы не испугаются, а ящики тяжелые, пойдем же!
     После того, как ящик со склонившимся во сне цветком разрыв-травы занял свое место, я снова принялся за работу. Выдергивая из тихо гудящих мотков текстов ниточки фраз, мои покрытые холодящим составом пальцы деловито сновали, сплетая из них узорчатое тело воплощенного обмана.
     Идея моя была безумна и проста одновременно. Если Мегу удалось наделить части своего сна личностями, то наделить часть сна примитивным сознанием еще проще. Фактически, я плел из энергий Маски незамысловатого чат-бота, наполняя его провокационными и лживыми мыслями и текстами с одной-единственной целью — отвлечь статуи от их сводящего с ума шепота. Но смысл моего причудливого создания был не только в этом — заставляя личности статуй вступать с ним в бессмысленный спор, раздражая и провоцируя их, оно должно было подобраться поближе и по моему приказу сунуть в их открытый рот спящую разрыв-траву. Подобное угощение точно никому не пошло бы на пользу, и я злорадно улыбался, красочно представляя себе последствия.
     Постепенно мне все меньше приходилось двигать пальцами — механизм успешно справлялся с задачей, и мой гомункулус, напоминающий пустой изнутри клубок фиолетовых лент текста, завертелся, дернулся, выпуская из себя «шею» из самых широких лент и приложил ее к свинцовой заготовке, слегка оплавляя металл в месте соприкосновения.
     Я поежился, когда странное существо повернуло ко мне свое — или мое? металлическое лицо и медленно, с трудом растянуло свинцовые губы в пугающей улыбке. А затем оно протянуло вниз ленты — ручонки и с величайшей осторожностью вырезало из ящика с землей круг с прячущимися в нем корнями разрыв-травы, поднимая его и пряча в своем полом животе. Крохотные ладошки четырех меньших рук нежно поглаживали листья и лепестки, словно успокаивая спящую траву. Наконец, цветок скрылся в переплетении фиолетового и существо снова посмотрело на меня — и я прочел гордость в его мертвых глазах.
     Взяв на руки свое творение, я повернулся к затихшим куклам, поглаживая гомункулуса по лысой свинцовой голове.
     — Знакомьтесь со старшим из братьев, крошкой Цахесом. Он не слишком красив, и честностью не страдает, но кое-чем сможет нам помочь. В его маленьком теле спит большая сила, и этот храбрый малый одолеет злого каменного великана, став настоящим сказочным героем. Правда, Цахес? — и существо заурчало, ластясь ко мне холодной головой.
     — Что это за дрянь, медиум? — первой заговорила Суигинто, которой явно не слишком понравилось увиденное.
     — Эта дрянь, как ты говоришь, снесет голову самой большой статуе во сне Мегу без особых усилий, а его братья, еще не родившиеся, уничтожат остальных.
     — Обязательно было делать его…таким?
     — Он наг и слаб, как и все младенцы, не вини его. Чтобы он обрел полную силу, я попрошу у тебя кое-что.
     — У меня? Что же?
     — Пёрышко. Он птенчик, а не клубок лжи, просто еще неоперившийся.
     — Что ж, держи, — и она вытряхнула на нас ворох перьев, закружившихся вокруг черным дождем.
     — Цахес внимательно наблюдал за ними, а затем вдруг схватил одно и вставил себе в затылок, глядя на меня, словно искал одобрения. Я благосклонно улыбнулся и кивнул ему.
     Спустя пару минут вместо неприятного фиолетового клубка по полу мастерской бегал пушистый комок перьев, из которого поблескивало улыбающееся металлическое лицо. Теперь куклы уже не смотрели на него с неодобрением, а даже улыбались, глядя на его смешные ужимки. Я слегка напрягся, когда Соусейсеки взяла его на руки, но крошка Цахес знал своего будущего врага в лицо и лишь мурлыкал, когда она чесала ему спинку.
     Мы еще долго работали в тут ночь. Пушистый выводок Цахесов резвился под ногами, и я даже засмотрелся, как трогательно старший заботился о том, чтобы меньшие не выбегали наружу, на неизведанные пространства сна.
     С помощью удивительных способностей Суисейсеки я изготовил и некоторые другие предметы для нашего похода — два могучих зелья-снотворных, где соки мака и дурмана смешались с эссенцией колыбельных, утренней дрёмой, лекциями некоторых моих бывших профессоров и теплыми лучиками весеннего солнца; хрупкие стеклянные шарики с горстями благословенного терновника внутри и особую рукавицу с символами подчинения, которая могла бы помочь с этим терновником справиться.
     Когда мы закончили, в мире снаружи только-только вставало солнце. Кажется, все шло по плану.
     Шагая по коридорам больницы в поисках нужной палаты, я недоумевал, почему окружающие так подозрительно на меня косятся. Они должны были видеть знакомого им Сенамуру, не более, а когда одна из медсестер выронила при моем появлении бокс с инструментами и юркнула в ближайшую дверь, я понял, что где-то прокололся. Впрочем, никто не пытался меня остановить и этого было достаточно.
     Если бы не дурацкое стечение обстоятельств, мое появление вообще осталось бы незамеченным — но кто мог знать, что Сенамура не ушел с больницы, а умер два года назад. Мегу, естественно, не стали волновать такими известиями, сочинив для нее историю про операцию и отъезд, а теперь моими стараниями по больнице ходил призрак, распугивая персонал.
     Но это было удобно — никто не спешил здороваться или задавать какие-либо вопросы, а когда я, наконец, нашел нужную палату, сиделка просто сбежала от моей лучезарной улыбки. Я прикрыл за ней дверь, сломав замок, чтобы избежать преждевременных посетителей. Просто так ломать двери вряд ли стали бы, а вот реаниматологи уже не станут жалеть их и подстрахуют наше мероприятие — на всякий случай.
     Мегу лежала на широкой кровати, спящая и беззащитная, опутанная проводами и трубками, с прозрачной кислородной маской на бледном и исхудавшем лице. Я тихо подошел и сел рядом, входя в роль старого профессора.
     — Мегу-тян, вы спите, Мегу-тян?
     — Кто здесь…Сенамура-сан?! Вы вернулись? — Мегу говорила тихо, но видно было, что она обрадовалась.
     — Спокойней, Мегу-тян, не волнуйтесь так. Непросто было добиться разрешения на то, чтобы снова лечить вас — а вы молодец, дождались все-таки.
     — Снова будете тут работать, Сенамура-сан? Я как раз рассказывала о вас…подруге…
     — Не просто буду. Сегодня же я вас вылечу — способ найден.
     — Не может быть! Это… как же так, ведь говорили…
     — Все случается впервые, Мегу-тян. Я сделаю вам укол и вы крепко заснете, а когда проснетесь — все будет позади.
     Я достал из-за полы иллюзорного халата один из двух шприцов со снотворным и аккуратно, почти нежно ввел зелье в вену. Навыки в медицине тут не имели значения, как и форма доставки вещества — но так ей легче было поверить. Как и ожидалось, смесь подействовала мягко, но почти мгновенно. Окно с легким скрипом открылось и три куклы появились в палате.
     Все было расписано по нотам и сейчас никто не проронил и слова. Несколькими жестами Суисейсеки призвала своего духа и спустя несколько минут рядом с кроватью раскрылась уже знакомая воронка. Одна за другой мои спутницы нырнули в сон Мегу, а следом отправился и я.
     Лес изменился с тех пор, как мы его видели в прошлый раз. Там, где раньше было просто сыро, теперь стояла вода — мутная, темная, кажущаяся бездонной гладь болота. Туман слегка поредел, но все же оставался и неприятно ограничивал обзор.
     Только направление теперь выбрать было непросто, ведь единственный ориентир в виде ракушек был для нас потерян.
     — И куда же нам идти? — спросила Суисейсеки, разглядывая ставший еще более унылым пейзаж.
     — Туман стелется по земле. — ответил я, — Если ты вырастишь достаточно высокий побег, с его вершины можно будет увидеть холм, до него и раньше туман не доходил.
     — Не переусложняй, медиум, — вмешалась Суигинто, — просто взлетим и посмотрим.
     — А сможем? В тот раз мы…
     — В тот раз мы не знали, что ищем, — нервно возразила она, — хватит сомневаться, времени нет!
     До чего же все-таки просто было говорить это ей, крылатой! Впрочем, и другие не слишком мучались с взлетом…а вот мне пришлось постараться, чтобы не отставать. Вершину с истуканами действительно было видно издалека, и лететь было гораздо комфортней, чем шлепать по туманному болоту в неизвестном направлении. Спустя несколько минут мы уже были у подножия, и здесь нам предстояло разделиться.
     Суисейсеки отправилась дальше, к дереву души — по нашему плану, она должна была позаботиться о нем и дожидаться нас уже в яви. Она немало протестовала, желая остаться со всеми, но нам нужен был кто-то снаружи, способный вытащить нас из сна, если мы не справимся за двадцать минут. Соусейсеки же нужна была здесь, и только на ее боевые таланты я мог рассчитывать в защите спящего духа Мегу от порождений Моря.
     Наклонившись, я вытряхнул из-за пазухи угревшийся там выводок Цахесов, закружившийся у наших ног черными шариками. Старший, в отличие от других, не резвился попусту, а вытянул свинцовое лицо на длинной шее и принюхивался, словно чуя свою законную добычу.
     Позади нас из болота поднимались скользкие порождения Моря, все еще не рискующие приближаться, но уже гораздо более настоящие. Хотя стоит ли называть настоящим нечто подобное — изменчивое порождение бессознательного, плоть от плоти сна?
     Во время подъема к вершине Маска Лжеца нагрелась до того сильно, что пришлось гасить боль красным плетением. Но и поработала она на славу, что и говорить.
     Черный бархатный плащ с серебряным узором заметал следы высоких сапог, серебром был расшит и черный кафтан, словно гусарский мундир…или ребра скелета, погасший факел в руке — все казалось настоящим даже мне, быть может, оттого, что сон был пластичнее реальности. Только нарисованный уголок рта все стремился растянуться в улыбке и приходилось его сдерживать, ведь я играл серьезную роль — старшего из братьев Оле-Лукойе.
     Истуканы на этот раз отреагировали на наше появление куда быстрей, пытаясь повернуться и посмотреть на незваных гостей. Отвратительно въедливый шепот снова заставил нас зажимать уши, но кое-кто был ему рад. Семеня множеством ножек, Цахесы кинулись к своей добыче, словно к желанному лакомству и быстро преодолев разделявшее их и истуканы пространство, начали карабкаться на них.
     Не задерживаясь, мы прошли в центр круга, готовясь продолжать действовать по плану. Давление звука становилось все меньше, когда статуи одна за другой отвлекались на пернатых малюток, щекочущих жгутами лжи их грубые уши. Я с тайной гордостью смотрел, как выпучивались от ярости каменные глаза и раздувались в бессильном гневе ноздри, а рот раскрывался все шире и шире в поисках возражений для такой наглой провокации. Но вот и последний идол открыл рот, желая как-то противостоять наглым и хитрым Цахесам, и ждать было нельзя.
     — Фас! — выкрикнул я, и двенадцать моих маленьких помощников одновременно сунули в раскрытые гранитные рты столь бережно хранимые ими до этого в своих брюшках растения.
     Сеть трещин пробежала по гримасничающим гигантам, а затем оглушительные взрывы окатили нас градом призрачных осколков, не нанесших нам вреда. Но Цахесы, оказавшиеся почти в эпицентре, были мертвы — такой была цена их победы.
     Отвернувшись от рушащихся статуй, я сосредоточился на иллюзии — дух Мегу приходил в себя.
     Как странно выглядела она здесь, среди груд камня и выжженной травы, на вершине безымянного холма, с трудом приходящая в себя после долгих лет в забытьи — невинное дитя среди цепей, дух, в себе потерявшийся, наивная в неведении своем, всемогущая и беспомощная Мегу! Но не было времени думать о таких мелочах, когда каждая минута работала против нас.
     Соу не теряла времени понапрасну, и с каждым взмахом ее руки очередной стеклянный шарик лопался, прорастая зарослями щерящегося чудовищными шипами терновника. Первый рубеж обороны был почти готов. Наконец Мегу открыла глаза, и слезы радости крошечными каплями повисли на ее ресницах.
     — Ангел, ты пришла за мной! Ты заставила их замолчать!
     — Не я, Мегу. Не я, а один наш знакомый. Ты ведь читала о нем когда-то?
     — О ком, ангел? — она только сейчас заметила, что они не одни. — О…
     — Да, дитя, — я склонился над ней, нежно вытирая слезы черной кожей перчатки. — Оле-Лукойе.
     — Но это значит… — Мегу выглядела растерянной. — Ты старший Оле?
     — Да, тот, которого увидел в воскресном сне маленький мальчик Яльмар сто девяносто шесть лет тому назад.
     — Но… где твоя лошадь? — памяти Мегу можно было позавидовать.
     — Ждет нас внизу, дитя, — я опустился рядом с ней на колено, обнимая хрупкое тело, заглядывая в глаза, — но я должен задать тебе вопрос…
     — Да, Оле, я готова. Я давно была готова к нашей встрече, очень давно.
     — У тебя были хорошие оценки? — прошептал я, ломая в руке хрупкую ампулу с серой пылью.
     — Нет, — неожиданно ответила она, — наверное, плохие.
     — Все хорошие люди так говорят, — улыбнулся я и дунул ей в лицо золой асфоделей.
     Она расслабилась, улыбаясь, обмякла у меня на руках, глаза затуманились, дыхание стало спокойным и ровным. Мегу снова спала. Я бережно опустил ее на каменную плиту и осторожно отошел. Теперь счет шел на секунды. Соу уже призвала Лемпику, открывая нам с Суигинто проход дальше, в святая святых, в сон души Мегу. Но Первая вдруг заколебалась, остановилась, замерла.
     — Что случилось, Суигинто? Поспешим!
     — Песня…она звучит иначе…в ней появилась горечь! Я отравила ее, испортила…
     — Нет, не испортила. Сделала настоящей. Идем, не медли — другого шанса не будет, она просто умрет.
     — Умрет?!
     — Без Песни ей не проснуться, а мы не сдержим Море. Не время говорить, идем!
     И не дожидаясь ответа, я нырнул в воронку, навстречу неизвестности.
     Я не видел, как позади вырвались черными гейзерами столбы мутных вод, как лопались в терниях и бессильно стекали обратно мягкие тела первых порождений безумных глубин, как стальным вихрем вспыхнула Соу, освобождая праведную ярость против порождений влажной бездны… Только ее боевой клич эхом продолжал звенеть в ушах до тех пор, пока я не вступил в наипотаённейший уголок мира Мегу.
     На несколько мгновений меня загнало в ступор видение этой реальности — да и можно ли назвать это видением? Круговорот красок, которые были эмоциями, натянутые струны убеждений, причудливые змеи мыслей, скребущая метелица сомнений, колышущиеся полотна воспоминаний, звуки, не слышанные ухом и запахи, имени которым нет под луной — вот как принял меня внутренний сон Мегу.
     Можно было бы долго любоваться этим, но две минуты были слишком коротки, а разум мой оказался куда более подготовленным, чем можно было ожидать. Несколько взмахов ресниц — и внутренний мир Мегу приобрел куда более определенные формы.
     В прозрачно-зеленой ледяной глыбе, мирно парящей посреди исписанной мелкими знаками сферы с сотнями тысяч картотечных ящиков в стенах, таилась комната — точная копия палаты, где Мегу провела так много времени. От многих приоткрытых ящичков тянулись к ней нити-паутинки, удерживая ее посередине. Осторожно, стараясь не задеть их, я полетел вперед, чтобы рассмотреть происходящее внутри. Как же я благодарил судьбу за то, что сто двадцать ударов сердца тут казались гораздо длиннее!
     Сквозь холодную гладь видно было поющую Мегу, укладывавшую в два чемодана, черный и белый, какие-то вещи. Суигинто была там и говорила что-то, но я не слышал. Но не наблюдателем я пришел сюда, а бойцом, и не стоило сомневаться в том, что Первая передаст своему медиуму то, с чем пришла.
     Несколько толстых нитей тянулись вглубь, касаясь черного чемодана и не стоило большого труда проследить, где они начинаются. Ящики, из которых они тянулись, были полуоткрыты, а из их глубин несло каким-то гнилостным зловонием. "Дурные воспоминания" — догадался я и попытался закрыть их. Заржавевший металл не поддавался и пришлось изо всех сил бить их ногами, чтобы все-таки задвинуть поглубже. Несколько я все же умудрился закрыть до конца, и нити, тянувшиеся из них, упали и повисли, медленно втягиваясь в глубины ледяной глыбы.
     Половина нашего времени прошла, а Песни все еще не было. Я вернулся ко льду и снова заглянул в его пустую сердцевину.
     Еще две долгие секунды унеслись прочь, прежде чем Суигинто решилась и вынула из-за пазухи принявшую форму сверкающего шарика Песню. Его светлое сияние играло тысячей радужных отблесков в гранях льда, и я едва разглядел то, что беспокоило Первую — несколько черных частичек, величиной не более пчелы, кружившихся по идеальным орбитам. Мегу восторженно ахнула, бережно принимая сокровище обеими ладонями, и поднесла его поближе, чтобы рассмотреть. Еще пять секунд прошли, и тут меня пронзила неожиданная мысль — как Суигинто выберется наружу?
     Лед был монолитен, без единого намека на выход. Даже окно комнаты было не более чем бутафорией, и лишь нити проходили сквозь эту толщу, и ничего более. Серебро лишь бессильно царапало гладкую толщу, черное плетение легко прошло насквозь, но не оставило и следа на холодной глади. Самое время начинать панику.
     Между тем Песнь начинала действовать — Мегу уже не могла оторвать глаз от ее сияния, и руки ее медленно, но верно приближались к сердцу, куда и стремилось наше лекарство. Суигинто совсем не обращала на меня внимания, глядя лишь на то, что делала с Мегу ее…нет, наша магия.
     Тридцать две секунды до закрытия перехода. Бросить все и уходить? Нет, рано сдаваться! И тянется в кривой улыбке нарисованный фиолетовым уголок рта, откликаясь на мои мысли — нельзя проиграть здесь, иначе чего тогда я стою наяву?
     Закрыть глаза, сосредоточиться, собраться, почувствовать! Ощутить, как бугрятся под гладкой чернью чешуи кольца могучих мышц, как скользит и тянется неправдоподобно длинное тело, как оборачивается вокруг ледяной крепости древний змей — воплощение обмана, иллюзорное тело, данное мне Маской в царстве иллюзий.
     Двадцать семь секунд. Песнь уже была внутри Мегу, она замерла, закрыла глаза, из-под ресниц вырывались лучики света — и я изо всех сил сдавил прозрачный кристалл, не опасаясь напугать ее. Несколько мгновений ничего не происходило, но затем паутина трещин прошла сквозь лед и его осколки с грохотом стали падать вниз. Но некогда было ломать его весь, и размахнувшись своей огромной змеиной головой, я ударил в то место, где во внутренней комнате было окно — в самую уязвимую точку цитадели одиночества Мегу.
     Лед с хрустом лопнул, высыпаясь внутрь, и я чуть было не сбил с ног Суигинто, все еще неподвижно стоявшую перед своим сияющим медиумом.
     — Вос-с-семнатцать сссекунд, — прошипел я, не в силах преодолеть собственный обман.
     — Я должна остаться и убедиться. Уходи сам.
     — Нне ссссходи ссс ума, Сссуихинто, всссе ут-таллосссь…
     — Не спорь со мной! Песня, она…
     Оглушить ее оказалось неожиданно просто — здесь, в глубинном сне, она была не могущественной куклой, а лишь "милым ангелом". Мягкий удар по затылку, и она валится набок, так и не спустив глаз с Мегу. Песня околдовала и ее — но мой страх оказался сильнее ее чар. Спеленав Суигинто серебряными усами, я заскользил к спасительной воронке, извиваясь в воздухе, словно китайский дракон.
     Девять секунд!
     Антракс
     Я бродил вокруг окутывавшей сон Мегу плотной завесы, как Мелампод вокруг стада, и не мог попасть внутрь. Я был в ярости и ничего не понимал. Ошибки быть не могло, они укрывались внутри, трудясь над ее душой, все трое — Суигинто, Коракс и Четвертая. Меня же, когда я рвался вперед, останавливало вспыхивавшее передо мной тугое покрывало аквамаринового цвета. Черный лед не мог пробить его, рикошетируя от колышушейся поверхности.
     — Куда-то спешите, юный сэр?
     Интересно, он появляется каждый раз, когда я думаю о чертях?
     — Привет, демон.
     — Рад встрече. Что это? Кажется, на званый ужин вам забыли выслать приглашение?
     — Что-то вроде того. Направляешься туда?
     — Увы, меня тоже не пригласили. Да и зачем? Ведь там и без меня достаточно зрелищ.
     — Тогда зачем ты здесь?
     — Исключительно с дружеским визитом, юный сэр. Должен же я убедиться, что обещанный мне товар пребывает в целости и сохранности? Кроме того, вы мне интересны, или, если быть корректным, вы меня забавляете.
     — Не могу похвастаться тем же. Убедился?
     — Да, кажется, порчи и подмены нет. Но у меня уйма свободного времени, да и у вас, как я понимаю, тоже — в силу стечения обстоятельств. Почему бы не скоротать его за дружеской беседой?
     — Хочешь сказать, что они там надолго?
     — Боюсь, что так. Это невинное дитя слишком глубоко увязло в ловушке собственной взбунтовавшейся совести. Даже с помощью Лазурной Звезды им вряд ли удастся устранить это затруднение достаточно быстро. Не будете ли вы против, если я закурю?
     — Дышите.
     — Сигару?
     — Не откажусь.
     В кармане завалялась полупустая зажигалка. Мы затянулись, глядя друг на друга. Дым был едкий, глаза сразу заслезились, в груди запершило. Я запоздало вспомнил, что сигары слишком крепки, ими не затягиваются, а просто катают дым во рту, впитывая через слизистую. Он, похоже, такими тонкостями озабочен не был.
     — Как продвигаются ваши занятия с Белой Картой? — он парил напротив меня, положив ногу на ногу и легонько стряхивая нагорающий пепел.
     — Хорошо.
     — Рад за вас. Она капризная и своевольная сущность, при этом очень неразборчива в выборе ведущего желания. Вам очень повезло, что вы получили то, чего хотели. Впрочем, я никогда в вас не сомневался.
     — А что, были иные варианты?
     — Бесконечность вариантов, юный сэр — впрочем, здесь уместнее выразиться в манере Келли: бесконечность вариант. Скажите, понравилась бы вам, например, способность вызывать по своему желанию дождь из пирогов с капустой? Или претерпевать процесс мучительного умирания? Или превращать одуванчики в коровьи лепешки? Голод, отвращение к себе, злорадство, прочие глубинные мысли имеют для нее не меньший вес, чем осознанные воля и желание. Тот, кто ее когда-то нарисовал, как и мастер Энджу, не представлял, чего именно хочет, поэтому решил положиться на авось — или на свое «ид», если точнее. Закончилось это весьма забавно. Не желаете послушать?
     — Не сейчас. То есть, иными словами, ты продал мне кота в мешке. Мило.
     — Отнюдь. Я знал, что вы справитесь. Вами движет только одно желание, причем на всех уровнях сознания. Вы фанатик, да не оскорбит вас правдивая характеристика, и все позывы своего естества подчиняете одной-единственной цели, ведомой нам обоим. У вашего «ид» не было ни единого шанса. Но даже если у вас ничего не получилось бы, что с того? У меня не было никакой потребности в вашей душе, вы почти обманом навязали мне соглашение, так что я никоим образом не нес бы за это ответственности — так или иначе, я имел право на маленькую месть. Если бы призом с вашей стороны стало сердце, вы получили бы куда более надежный и верный источник могущества, смею вас заверить.
     — Когда-нибудь я убью тебя, демон.
     — Самонадеянность — не лучшая черта для чародея, юный сэр. Еще сигару?
     — Конечно.
     Снова короткое молчание, прерываемое щелчками разболтанного искромета.
     — Что вы планируете делать, когда они покинут сон?
     — Тебе-то какое дело?
     — Как грубо! С вами еще труднее говорить, чем с юным Джуном, молодой человек. К тому же вы явно подзабыли математику, иначе бы поняли, что я все равно знаю о ваших планах в силу самой своей сущности. Я также знаю все, что с вами произойдет на протяжении жизни, знаю, когда обрушится мир, знаю, чем закончится Игра Алисы… Но ведь я не пользуюсь этим в разговоре, юный сэр, ибо это было бы невежливо по отношению к вам. Почему же вы совсем не хотите оказать мне уважения как собеседнику?
     — Обойдешься. Я не навязывался к тебе в собеседники. Ты сам ко мне пришел. Ты отвлекаешь меня. Какие претензии?
     — Ох, ох, юный сэр, вы раните меня в самое сердце. Неужели ваша целеустремленность так сильно выдавливает из вас джентльмена?
     — Джентльмена? Ха. Ты, кажется, забыл, с кем имеешь дело, демон. Я Смеющийся Факельщик. У меня нет этики. Когда мы смеемся, мир дрожит от страха и отвращения. Не смеши же меня.
     — Тогда зачем вам то забавное имя, которое вы себе выдумали? У Факельщиков не бывает имен. Не поддавайтесь самообману. Вы перестали им быть уже тогда, когда ввязвались в происходящее. Детство кончилось, пора взрослеть, юный сэр. Даже молодой Джун в своем нежном возрасте уже куда больше мужчина, чем вы, хотя вы старше его на много лет.
     — Пошел ты.
     — Типично детское качество — отвечать на резонерство плевком. Но что простительно ребенку, то непростительно мужчине, юный сэр. Факельщики — вечные дети. Дети не ввязываются в строгие мужские дела, они сидят поотдаль в песочнице и играют в солдатиков, пока родители решают свои скучные и важные вопросы. Им многое прощают, но за многое и просто шлепают, вгоняя ума в задние ворота. Но вы говорите, — или думаете, неважно, — что вы уже не дитя? Тогда извольте вести себя как взрослый. В первую очередь — соблюдать элементарную этику.
     Подловил-таки, гадюка с бантиком. Ну ладно.
     — Черт с вами, Лаплас. Когда они покинут сон Мегу, я убью Коракса.
     — А дальше?
     — Меня это не заботит. Буду действовать по обстоятельствам.
     — Вы настоящий Сын Медведя, отважный воин. Очень давно, когда человечество было еще совсем юным, такое поведение действительно считалось не только достойным мужчины, но и угодным богам — священная ярость, сила и дикость, рыжебородые воины с окровавленными секирами врывались в гущу схваток на снежных равнинах, не думая о последствиях и не замечая ран, и подчас, уже после боя, обезглавленное тело все еще по-волчьи рыскало среди трупов, ища выживших и раненых, а отсеченная голова, валявшаяся поотдаль, уже громогласно требовала пива, наполнив звуки верой вместо воздуха. Иногда ее даже успевали пришить. Но сейчас, когда люди повзрослели умственно и духовно — не будет ли подобная опрометчивость признаком несмышленого птенца?
     — В данном случае позвольте мне самому судить о моих поступках.
     — Как вам будет угодно. Надеюсь, вы помните о том, что Игра Алисы для вас закрыта? Я настоятельно не рекомендую вам пытаться причинить какой-либо вред Лазурной или Нефритовой Звезде. О Ртутной Лампе я не говорю, разумеется.
     — Нефритовой Звезде?
     — О, трижды прошу прощения за мою бестактность, юный сэр! Я совсем забыл, что относительно последних событий вы находитесь в неведении. Да, Третья Сестра тоже находится рядом с ними и в настоящий момент прилагает все усилия, чтобы сон бедной девушки не раскололся на тысячи осколков черного зеркала — вместе с теми, кто находится внутри.
     Сигара, переломленная пополам, полетела в сторону. Нерассуждающий порыв бросил меня вперед, в сон, туда, где она подвергалась ужасной опасности по воле этого негодяя. Однако покрывало цвета моря знало свое дело — я вновь был отброшен назад. Тут же мои пальцы обросли черным хрусталем, на преграду ливнем посыпались тонкие иглы. Послышался едва слышимый треск.
     Вдруг мою руку сковало в неподвижности. Кролик сокрушенно покачал головой.
     — Все-таки вы чересчур импульсивны. Неужели так трудно осмыслить мои слова? Alas, мне определенно надо поработать над дикцией. То, что вы видите пред собой, юный сэр, защищает сон от поглощения Водами Бессознательного — и от любого проникновения извне. Если вы повредите бирюзовую завесу, он схлопнется, как кукольный домик, на который наступил неловкий мальчишка, раздавив его обитателей. Надеюсь, вы понимаете, чем это грозит находящимся внутри — и Игре Алисы в целом? Увы, я вынужден вмешаться.
     Он был сокрушительно прав. Да и самого меня уже колотила крупная дрожь, поскольку я осознал, что едва не натворил. Если бы я успел проломиться внутрь прежде, чем он остановил бы меня… Если бы сон Мегу оказался беззащитен перед напором разрушительных сил… Кукольный домик…
     — И вновь вы огорчаете меня, молодой человек. Стоит ли плакать по убежавшему молоку? Еще одна из детских черт — поддаваться отчаянию из-за уже прошедшего. Джентльмен никогда не поступает столь глупо. Он оценивает обстоятельства и встраивается в них, чтобы потом самому встать у Колеса Судьбы.
     Крыть было нечем, да и не хотелось. Я не мог попасть внутрь, не мог сокрушить своего врага, не причинив вреда Суигинто и Мегу. Значит, оставалось одно — выжидать.
     Не помню, сколько именно времени мы провели там, опустошая казавшийся бездонным сигарный ящик кролика и беседуя на отвлеченные темы. Он рассказывал мне о разных вещах, которых я зачастую даже не понимал, поэтому мне оставалось только поддакивать, изредка вставляя слово или недоверчивое восклицание. Последние прямо-таки воспламеняли его — странные аналогии и цветастые речевые обороты начинали извергаться фонтаном, что отнюдь не делало его речь понятнее. Но мне было скучно, а иметь такого собеседника было все же лучше, чем объедать ногти на руках в томительном ожидании.
     Вдруг бирюзовая завеса вспыхнула всеми цветами радуги и пропала. Сон Мегу был открыт для меня. Он уже распадался, проваливался внутрь себя, становясь прозрачным и неотчетливым — девушка просыпалась. В сторону от него быстро удалялись четыре неяркие искорки.
     Бросив взгляд на демона, я увидел лишь черно-синюю пустоту. Отлично. Я отщелкнул огрызок сигары в бездну, повернулся к маячившим вдали огонькам и сорвался с места. Я летел вслед за ними, прячась в тенях, стараясь держаться поотдаль и оставаться незамеченным.
     Коракс
     Яркий свет и звон бьющихся осколков позади меня дали понять, что Песня действует, как мы и рассчитывали. Ледяная палата рассыпалась, освобождая ту, которая теперь видела целый мир.
     Коллапсирующая воронка все же откусила кончик моего хвоста, и я вывалился наружу с изрядно потрепанной мантией. "Хоть ноги не укоротило, и то славно" — успел подумать я, прежде чем понял, что вижу.
     Тающие останки сотен причудливых тварей, разрубленных и пронзенных, грудами лежали повсюду, сочась мутной влагой Моря. Некоторые застряли в кустах и выли от боли, дергаясь и вгоняя в себя шипы. Чуть поодаль, упершись в остатки одного из истуканов, возвышалась настоящая гора плоти, перевитая жилами, с тысячей угасших глаз, сотней истекающих Морем пастей, хоботами, жгутиками, клешнями…
     Второе такое же порождение, заставившее меня вспомнить иллюстрации к историям Лавкрафта, наползало с другой стороны, но не оно заставило мое сердце уйти в пятки от страха. Соусейсеки, моя Соусейсеки лежала на земле, бледная и неподвижная, так и не выпустив из рук ножниц.
     Не выпуская из рук Суигинто, я медленно подошел и опустился на землю рядом. Из тумана появлялись все новые твари, но разве было время смотреть на них?.. Соусейсеки, Соусейсеки, как же это могло случиться, как я мог так ошибиться! И тут я вспомнил свое видение — снежное поле, и одиночество, и ее, так же неподвижно лежавшую на холодной земле. Маска показала мне правду.
     Черное плетение вздулось горячими буграми, когда я проклял Море, и сны, и Мегу, и самого себя за случившееся. Странно, но боль не затуманила разум. Я видел, как над головой сгущаются кровавые тучи, неестественные и быстрые, словно кто-то впускал в небо чернила из огромного шприца. "Адреналин" — вяло подумал я, — "Значит, бежать некуда. Это конец".
     Отвратительная тварь Моря нависла надо мной, но среди горя не было места страху. Я смотрел в ее мутные гроздья глаз без всякого опасения и ее колебание дало мне секундную отсрочку.
     А затем сверкнула первая молния.
     Шипящая, невыносимо белая кривая протянулась между небесами и телом хрупкой девушки на камнях, а когда чудовищный раскат грома рванул уши, словно взрыв, чудовища уже оплывали и таяли, как воск над огнем. Мегу просыпалась.
     Пылающий изнутри светом Песни, ее дух поднимался к бушующему небу, озаряя призрачным светом затопленную равнину. Боль зародилась изнутри, еще слабая, но неотвратимая и неизбежная. Сон начинал нас отвергать.
     Я смотрел, как поднимается пар от моих рук, как проступают наружу мельчайшие капельки крови. Конец.
     Но во мне не было жажды мести или ярости умирающего берсерка. Мы победили, зная, чем рискуем, и никто не шел сюда против своей воли. Я поднял кажущуюся такой легкой Соусейсеки, обнял ее, прощаясь, а затем сделал последнее, что еще был должен.
     На крыльях лежащей на начинающей зеленеть траве Суигинто появились четыре серебряных пера. Она была свободна.
     Боль все усиливалась, и если бы не красное плетение, я бы уже был мертв. Но оно продолжало удерживать во мне жизнь даже против воли. Кровавые слезинки капнули на белый воротник Соу, оставляя на нем алые пятна. Проща…
     Мрак, теплый и мягкий, густой и спасительный, темнота, скрывшая от боли, щекочущая и нежная — разве так должна была выглядеть смерть? А затем передо мной засветились фиолетовым знакомые глаза.
     — Как же я все-таки вас ненавижу, беспомощные слабаки, — мягко шепнула Суигинто.
     Дальше было что-то еще, кто-то говорил, меня куда-то несло, тянуло, перемещало, но все затянула кровавая пелена. Сколько прошло времени — не знаю, но потом боль вдруг стихла и я уснул, так и не выпустив маленькой ладони Соусейсеки.
     Видения милосердно охватили мой разум забвением, скрывая от него ужас реальности. Было легко забыть, что где-то далеко, там, куда не хочется возвращаться, висит в красных кольцах изувеченное тело, чудом сохраняющее остатки жизни в оковах колдовства, которое оказалось более стойким, чем его создатель. Глупый, смешной, нелепый человек, потерявший все в погоне за слишком многим, на себе осознавший смысл изречения "пиррова победа". Искавший союзников, ради которых был потерян смысл этих поисков. Соусейсеки, маленькая валькирия, сразившая армии, прежде чем пасть, выигравшая для нас достаточно времени — но какой ценой?
     Да, если бы у меня был выбор, я бы не стал возвращаться, а отдался призрачным волнам забытия. Тело расслабилось в невесомости, покачиваясь в такт невидимым волнам, сладкая дрёма сковала разум. Теплые прикосновения ветерка, слипающиеся глаза — как будто ранее утро настойчиво требовало не думать ни о чем и просто еще немного поспать… Ленивые мысли, вязкие, словно залитые патокой, ленивые крупинки песка, падающие вниз… Только расслабиться, только отпустить — и не будет ни боли, ни проблем, ни забот, ни неизвестного будущего, а только сон…вечный сон.
     Зачем возвращаться туда, где нет больше Её, где незачем больше продолжать бороться? Не проще ли…
     Сломай меня, изотри в порошок, развей по ветру — и не пройдет и года, как ты снова меня воскресишь, как тогда. Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду. Если ты захочешь.
     Я почти услышал это, и осознание было подобно падению на острейший нож — болезненным и неожиданным. Море все еще продолжало гипнотизировать меня, но огонек упорства засветился во мне и светился он лазурью.
     Пока ты жив, и я буду жить — и возвращаться буду.
     Нет больше места для отступления. Нет больше трусливых путей назад. Здоровый или искалеченный, молодой или старый, сильный или беспомощный — но я должен найти способ вернуть ее обратно. А дальше все будет хорошо.
     Бесконечность белого под бесконечностью серого. Низкие, давящие облака. Мертвая тишина. Холод, постепенно вползающий повсюду. Свинцовые от усталости ноги. Остановиться — сдаться, идти — сколько еще? Не обманула ли меня надежда, отправив на иную смерть в пустоши? Не слишком ли я слаб, чтобы пройти холодные земли отчаяния?
     Серебро поддерживало меня, и когда я перестал чувствовать ноги, оно продолжало шагать ими дальше.
     И Море отступило. Шепнуло, что скоро вернется, но отступило.
     Некто стоял передо мной, с лицом, укутанным пеленой злобы и глазами, устремленными в ад. Слова текли из него черным потоком и душили меня, но это было терпимо. Я знал, что красное плетение не даст мне умереть так быстро, а он — он был моим испытанием. Бежать обратно означало снова предать ее, верившую в меня до конца. И я осмелился остаться.
     Это было действительно больно. Его ненависть пронзила меня ледяными клинками и словно сотня зубов вдруг заболела там, где прошли их острые тела. Даже красное и черное плетения не могли сдержать все это сразу, но сквозь мучительные спазмы моя Маска вдруг улыбнулась ему — улыбкой чудовища, наслаждавшегося страданием, и он отступил. Короткий возглас, шум, стон — и тишина. Красные знаки отступили от глаз, возвращаясь в свой хоровод, и зрение, пусть еще слабое, начало возвращаться.
     Ради Соусейсеки, ради ее веры в меня я должен был выжить.
     Антракс
     Я вышел из зеркала в полумрак небольшой комнаты. Она выглядела точь-в-точь как в аниме, но, едва коснувшись подошвами досок, я сразу выкинул это из головы.
     Потому что увидел его.
     Наконец-то он был передо мной, на расстоянии шага или удара, рукопожатия или пощечины. Или мучительной смерти. О да. Он лежал на постеленном на полу матрасе с горой подушек под головой, укрытый одеялом, неподвижно уставившись в потолок. Рядом с ним на подушках покоилась маленькая головка с каштановыми волосами. Четвертая? Они что, спят вместе? Скотина. Еретик. Впрочем, это их проблемы.
     — Вот мы и встретились, ублюдок, — мягко сказал я, делая шаг вперед.
     Он не ответил.
     — Ты слишком много взял на себя, зовущий себя Кораксом, учеником Розена — недостойный лжец, присвоивший себе чужое. Судьба послала меня за тобой, и вот я здесь, чтобы положить конец твоей гнусности.
     Молчание. Он смотрел на меня тусклыми остановившимися глазами — на меня или сквозь меня. Его лицо являлось точной копией лица колдуна из моего сна, — или альтернативной вероятности? — но было бледным и осунувшимся, почти прозрачным. На покрытом засохшей кровью виске слабо трепыхался живчик. Лазурная тоже не шелохнулась.
     Раздраженный его спокойствием, я наклонился и сдернул с него одеяло. Увиденное заставило меня изумленно присвистнуть. Выглядел мой кровник так, словно его несколько раз подряд сбил «БелАЗ». Все его тело было усеяно открытыми ранами и язвами. Стянутые жгутами изуродованные ноги слегка кровоточили, вид одной руки мог бы привести в ужас и сделать монахом Ганнибала Лектера. Четвертая выглядела не лучше — маленькое тело будто давила и рвала сноповязалка. При таких ранах удивляло не его молчание, а то, что его грудь продолжала неспешно и тяжело вздыматься и опадать. Поднеся палец к губам Соусейсеки, я тоже ощутил легкое дыхание.
     Меня злобно передернуло. Все это я представлял себе совершенно не так. Наша встреча должна была стать битвой, сражением в Н-поле или плотном мире один на один, до гибели одного из бойцов — до его гибели. А отнюдь не забоем на мясо груды изуродованной плоти, и на человека-то едва похожей. Разумеется, жалкое состояние не спасет его от смерти, но столь явное отклонение от постановки огорчало и бесило. Какой-то шкодливый мальчишка прокрался на кухню и насыпал горку первых попавшихся под руку приправ в тонкое блюдо, с любовью и вдохновением приготовленное шеф-поваром. Дерьма всем на голову.
     Хотя какая разница. Слышать-то он может. Наверное.
     — Знаешь, кто я такой, вороний корм? — я выпрямился и прошелся вдоль матраса, заложив руки за спину. — Я — Судья. Подобно демону Лапласа, я поставлен следить за Игрой Алисы и вмешиваться, когда ее священные правила нарушаются. Но мой случай — особый. Ты ведь слышал, что в авиации есть простые пилоты и есть летчики для особых поручений? Я как раз такой летчик. Обстоятельства потребовали моего появления, чтобы восстановить статус кво, нарушенный тобой.
     Развернувшись, я пошел обратно. Меня несло. Умри во лжи и страхе, тварь.
     — Ты даже не представляешь себе, сколько подобных тебе наглых сопливых колдунов жаждут вмешаться в Игру и перекроить ее по своему жалкому человеческому вкусу. Для умерения их аппетитов есть я. Я тот, кто следит за медиумами. Игра Алисы — одна из основных констант мироздания, она не может измениться, да еще в тот момент, когда одна из сестер была так близко к победе. Но ты не только вмешался! Ты обманом привязал ее к себе, заставил ее изменить свою сущность и утратить себя. Только долгая и усердная помощь с моей и Розена стороны может теперь помочь ей. Ничего, мы справимся.
     Я толкнул его ногой.
     — Но ты этого уже не увидишь, не в меру обнаглевший человек. Люди занимают в Игре Алисы вторые роли — ты забыл об этом? Что позволено Юпитеру, не позволено быку. Ты бык, ублюдок. Безмозглый бык, забредший на священную лужайку игр прекрасных нимф. Моя кара всегда пропорциональна проступку. Многих, подобных тебе, но особого вреда не причинивших, я просто вышвыривал в плотный мир, лишенных сил, обгадившихся, захлебывающихся слезами животного страха за их никчемные жизни. Ты же зашел слишком далеко. Твоя смерть будет долгой и мучительной, зовущий себя Кораксом.
     Схватив его за обрывки рубашки, я рывком поднял его с пола и притянул к себе.
     — И я хочу, чтобы ты знал, слизняк — я буду счастлив отправить тебя к дьяволу на жаркое. Я люблю свою работу, ублюдок. И всегда делаю ее хорошо. Тебе предстоит интересная вечность, полная незабываемых ощущений. Я не буду торопиться. Мне редко выпадает удовольствие проявить себя в полной мере. Ты войдешь в историю, Коракс. Но не как медиум Четвертой. Как человек, которого размазали по всей Вселенной тонким слоем!
     И вновь молчание, вновь тот же несфокусированный, затуманенный взгляд без выражения. Его зрачки были разного размера и не реагировали на тусклый свет ночника, лицо напоминало лезвие топора — тощее, вытянувшееся и заострившееся, как у покойника. Сдох, что ли? Нет, дышит. Живучий, гнида. Великолепно.
     Я швырнул его на пол. Голубое пламя окутало мои ладони.
     — Пора платить по счетам, милый принц.
     Тишина.
     Первый кристалл я вогнал в пол у его виска, продырявив подушку — мне хотелось пробудить его, вырвать из этого оцепенения, ощутить его шок, недоумение и страх, наслаждаться ими, как сомелье наслаждается запахом Шато Марго урожая 1835 года. Тщетно. Хлопок разорвавшейся льдинки щелкнул в тесных стенах бичом, у неподвижной головы закурился легкий дымок. Я придавил его подошвой.
     Скрестив указательный и средний пальцы правой руки, я метнул еще одну льдинку. Игла миллиметровой толщины вонзилась в неприкрытое одеждой тело, как раз туда, где зияла рана весьма жуткого вида. Обнаженное мясо с отвратительным смрадом зашипело в синем пламени, которое я тоже мгновенно сбил ударом каблука. Тело говнюка пробила медленная дрожь, зрачки стали размером с монету. Но он не издал ни звука.
     — Мальчиш-Кибальчиш до фига? — оскалился я. — Ничего, это временно.
     Еще один удар, еще один приступ молчаливой дрожи.
     — Да ты кричи, кричи. Легче будет. Все равно ведь закричишь рано или поздно.
     И еще удар. И все по-новой.
     — Цигун занимаешься? Похвально. Ну же, закрой глазки, открой ротик.
     Новый удар.
     — Все равно закричишь.
     Еще один.
     — Все равно закричишь, сука!
     Удар.
     — Я тебя доведу!
     Удар.
     — Дашь голос!
     Удар.
     — Дашь!
     Мои ногти превратились в бритвенно-острые клинки, искрящиеся чернотой. Я запустил их в него и рванул на себя. Пальцы обдал холодок вспышки, его грудь прочертили десять дымящихся, пахнущих паленым борозд. Тело скотины ломанула судорога, здоровая — относительно, конечно, — рука вяло дернулась вверх. Я тяжело дышал, захлебываясь гневом. Ты закричишь, ублюдок. Ты будешь верещать, как свинья. Будешь!
     Мой взгляд упал на скорчившееся в позе эмбриона обнаженное тельце.
     — Ты у нас Сцевола, значит? — прошипел я. — Партизан Сотников? Сейчас будем делать из тебя Рыбака.
     В моих пальцах возник кристалл. Я стиснул его в кулаке, наращивая силу, делая его крепче и толще, а затем метнул вниз. Соусейсеки сжалась в комок, испустив сдавленный тоненький стон. Ее плечо покрыла копоть. Но она тоже не проснулась.
     Коракс вздрогнул. Совсем не так, как дрожал прежде. Его безучастное, вялое лицо мгновенно стало серо-стальным, неподвижным. «Здоровая» рука рванулась в сторону неожиданно мощно. В мгновение ока Четвертую скрыла от моих глаз изуродованная спина — казавшееся беспомощным тело перевалилось через бок, накрыв ее собой.
     Пинком я вернул ублюдка на место. Нет, не проснулся. Жаль.
     Был волчонок — станет волк,
     Ветер, кровь и серебро…
     — издевательски пропел я ему в ухо, наклоняясь над ним. Новый сгусток леденящего пламени пылал в ладони. Я замахнулся и уже начал довершать движение, когда занесенную руку пронзила боль — надорванный бицепс бессильно обмяк, кристалл упал на мгновенно задымившийся под ним пол. Тут же локоть резануло, как бритвой, инерция удара развернула меня кругом, и в третий раз боль взорвалась на груди.
     В следующую секунду я был отброшен и сметен неудержимым черным вихрем стремительной боли. Тонкие, твердые хлопья мрака налетали со всех сторон, полосуя кожу, обнажая мышцы и кости, рассекая сосуды. Узкий и длинный луч цвета стали блистал перед глазами, и если бы не могучие удары, что швыряли меня из стороны в сторону, я был бы уже располосован надвое. Страшные черные клыкастые пасти рвали и кромсали плоть, одежду, волосы. Обороняться не было ни сил, ни времени, ни возможности. Меня валяло и бросало по комнате, как тряпичную куклу малыша Гаргантюа. Новый сокрушительный удар швырнул меня через всю комнату, и я со всего размаха въехал спиной в зеркало.
     И последним, что я увидел, уже проваливаясь в морозную мглу Н-поля, были горящие яростным гневом и ненавистью глаза цвета звезды Антарес. Алые, с сиреневой каймой по краю, подобной звездной короне.
     Суигинто!
     Я стремительно падал вниз, мимо цветными молниями уносящихся в черное небо чужих дверей, не в силах остановиться или даже выправиться. На грудь будто сбросили наковальню, в спину словно всадили свои когти все духи Преисподней, увлекавшие меня в свое логово. Я падал все быстрее, оставляя за собой размазанный нисходящий шлейф алых капель.
     Суи… гинто…
     Коракс
     За последние полтора года мне приходилось просыпаться в довольно неприятных ситуациях, но этим утром вдруг стало ясно, что все прошлые проблемы были пустячными по сравнению с текущей.
     Я смотрел в потолок, не имея возможности хоть немного пошевелить головой и совершенно не чувствовал тела. Именно это его отсутствие и напугало больше всего, ведь готовясь к боли и мучениям, не предполагаешь, что их источника может и не быть вовсе.
     Но опасения были напрасны. Красное плетение услужливо показало мне состояние организма, после чего оставалось только взвыть и схватиться за голову — но ни того, ни другого я сделать не мог.
     Колдовство сумело защитить все важные внутренние органы, пусть и не полностью, но с мышцами, кожей и особенно конечностями сон поработал на славу. Отдельные глубокие раны неизвестного происхождения на этом фоне даже не воспринимались, как неприятность — основные усилия плетения уходили на то, чтобы удержать живыми как можно больше тканей в том причудливом месиве мяса и осколков костей, отключить все болевые рецепторы и не допустить заражения, которое быстро превратило бы меня в гниющий труп.
     Более всего удивило меня то, что ни одно плетение не пострадало — или восстановилось само по себе? Это был весомый повод для радости, так как теперь они оставались единственными способами хоть как-то влиять на мир.
     И все же ситуация была критической. Я не знал, что случилось с Соусейсеки, хотя вернулся только ради нее. Успеть восстановить ее прежде, чем колдовство перестанет силой удерживать меня в живых, в любом случае будет непросто. Но лежать и просто думать об этом в любом случае нельзя.
     Собраться. Сосредоточиться. Расс… а, черт, пропустим. Серебряные нити наполняют комнату, вьются, расщепляются на тысячи еще более тонких волосинок, а те, в свою очередь делятся еще и еще. Да, непросто удерживать такое количество, непросто и рано еще. Но возможно — и придется воспользоваться этой возможностью.
     Остаток дня ушел на восстановление голосовых связок, губ и языка. Неприятно быть грудой мяса, к тому же еще и немой — и даже тому гадкому подобию голоса, который удалось восстановить, я был рад. Но еще радостней было услышать знакомые голоса — меня не бросили, не забыли!
     — Ты еще жив, медиум? — теперь голос Суигинто звучал так, как и должен был — насмешливо и язвительно.
     — Твоими молитвами, — прохрипел я, и Маска потянула вверх уголок рта в жалком подобии улыбки.
     — Мегу вчера обследовали шесть лучших кардиологов Токио, и единогласно заявили, что не могут объяснить это иначе, как чудом. Она полностью здорова, медиум.
     — Р… рад слышать. Что с… с Соу? Где она?
     — В своем сундуке. Я бы сказала, что она умерла, но Роза Мистика все еще в ней и держится даже крепче, чем раньше. Не волнуйся, о ней позаботятся лучше, чем о тебе.
     — Кто позаботится?
     — Есть один человек, способный на такое. Суисейсеки не успокоится, пока не заставит его помочь.
     — Я не понимаю… Энджу?
     — Ну что за глупости ты говоришь, слушать тошно. Она приведет своего медиума, этого малыша с умелыми руками, как его, Джона, Джуна?
     — Джуна… И как думаешь, он справится?
     — Когда я оторвала руку Шинку, я была уверена, что вернуть ее невозможно для простого человека, но он сделал это. Быть может, и теперь сможет — талант у него есть.
     Как бы мне хотелось на это надеяться.
     — Медиум…ты о себе не думал? Как ты собираешься выжить?
     — Есть пара мыслей, но это подождет. Сейчас важнее всего она.
     — Я совсем тебя не понимаю. Но иногда мне кажется… ладно, забудь. Мне уже надоело тут сидеть, а эти кровавые тряпки не прибавляют красоты обстановке. Сказать старикам, что ты очнулся?
     — Скажи, сделай милость. И… передавай привет Мегу.
     — Привет? — теперь Суигинто выглядела растерянной, — Передать привет от… хорошо, человек, будь по-твоему.
     Я позволил себе закрыть глаза, когда она ушла. Джун, Джун, мальчик с руками, которые похожи на песню, до чего же я докатился, что начинаю надеяться на тебя…
     Часовщик удивился, когда услышал мои просьбы, но не стал спрашивать, зачем мне перебираться из уютной комнаты в мастерскую, куда я собираюсь, будучи в таком состоянии, ежедневно девать таз соленой воды и килограмм сырого мяса. Согласно указаниям, мою неподвижную тушку, зеркало и лежащую в закрытом чемодане Соу перенесли и разместили так, как я и рассчитывал. На новом месте, по крайней мере, стены брызгами испачкать было не страшно.
     — Не знаю, что ты задумал, парень, но искренне желаю, чтобы у тебя получилось. — сказал старик, садясь у изголовья, — Вот мы испугались, когда вас Суисейсеки и эта, крылатая, приволокли. Ты совсем тогда не жилец был.
     — Вы хоть скажите мне, Мотохару-сан, как она? Что с ней? Суигинто темнит, успокаивает, но я-то чую, что недоговаривает.
     — Плохо. Я тебе врать не стану, ты не из тех, кого правда убивает — плохо. Но жива, держится, хоть и в себя не приходит, да оно-то и хорошо, что не приходит…
     — Как думаете, можно спасти?
     — Я же просто старик, не более. Откуда мне знать, на какие чудеса вы способны?
     — Значит, без чудес не справиться.
     — Разве можно спасти чудо без того, чтобы не сделать другое?
     — Понимаю, Мотохару-сан. Что ж, тогда пришла пора прощаться. Скорее всего, мы больше не увидимся.
     — Не торопись делать непоправимое, парень. Еще есть время…
     — Нет у меня времени. Если вы будете придерживаться моих указаний, я, быть может, проживу достаточно долго, чтобы спасти ее. А на большее рассчитывать не приходится.
     — Так ты собрался умирать ради нее?
     — Я засну, поручив заботы о себе плетениям. Однажды я уже собрал ей тело во сне, и еще раз соберу. Но сил воплотить его и выжить мне не хватит, восстанавливать их некогда.
     — Времени, говоришь, не хватает? — старик нахмурился, но сперва я этого не заметил.
     — Именно. Красное плетение могло бы восстановить меня до прежнего состояния или даже сильнее, если бы ему дать год-полтора. Но у Соусейсеки его нет и я должен…
     — Я покажу тебе кое-что, медиум-сан. Помнишь, я говорил о том, что наш род искал способ победить время?
     — Вам это удалось?! — обалдел я.
     — Не совсем так. Но кое-что все же из этого вышло — иначе никто бы не гнался за химерой столько лет. Не в силах остановить часы жизни, все же я сумел их замедлить.
     — Замедлить? Насколько?
     — Это зависело от того, кто использовал механизм. Индивидуальные настройки…
     — Насколько?! — если бы я мог кричать, то крикнул бы.
     — В семь раз или вроде того. Устроит?
     — Вы еще спрашиваете, Мотохару-сама! Вы дарите мне надежду, великий мастер, надежду на выживание.
     — Выходит, ты не против попробовать?
     — Конечно же, не против — или есть повод сомневаться?
     — Я… не проверял эффект на людях. Только на кошке.
     — И?
     — Она умерла, — улыбнулся Мотохару, — в возрасте пятидесяти трех лет.
     — Буду считать это достаточной рекомендацией. Когда мы сможем испробовать ее?
     — Послезавтра. Нужно несколько доработать ее — ты побольше кошки будешь, как ни глянь.
     — Мотохару-сан…
     — Что?
     — Почему вы не оставили свою тайну для себя? Ведь это могло бы дать вам шанс закончить…
     — Ты, наверное, не понимаешь. Время замедляется вместе с телом — только мысли остаются неизменными. Неудобно жить, видя, что ты всемеро медленнее всего мира. Но ведь ты будешь спать, как обычно, медиум-сан?
     — Да, только во сне я чего-то стою. Но все же вы тоже могли бы сберечь и применить это чудо сами.
     — Зачем? Мы с Мацу слишком стары, чтобы желать продлить жизнь — ведь молодость так не вернешь. Соусейсеки это тоже ни к чему, а вот тебе… Признаться, я не хотел ничего рассказывать, но теперь вижу — более достойных учеников уже мне не встретить.
     — Спасибо, Мотохару-сан. Я не истрачу это время попусту.
     — Главное, Соусейсеки убереги. Кроме тебя — некому.
     Антракс
     Свет. Мутный оранжевый свет. Мрачная люминисценция окутывала меня, подобно телу демона Кеплера, сковывая движения, лишая пространства. Оно было расчерчено черными зигзагами, словно небо над головой пыталось вклиниться в него и сокрушить.
     Я по пояс был погружен в черно-оранжевый поток, медленно влекущий меня куда-то назад. Ноги были сдавлены тяжестью переплетающихся струй. Я не мог пошевелить ими — они будто увязли в смоле. От щиколоток распространялось холодное покалывание, словно голени сводило судорогой.
     Попытавшись высвободиться, я вмиг понял, как чувствует себя муха в жидком клейстере. Янтарная смола держала крепко. Мой левый рукав коснулся ее и мгновенно прилип. Жгучий страх опалил меня. Рванувшись изо всех сил, я услышал треск ткани, и запястье подбросило вверх — крепкая манжета куртки висела разодранными клочьями. Боже мой. Я забился, чувствуя, что увязаю глубже.
     — Тц-тц-тц, — печально вздохнул кто-то. — Какая страшная развязка! Я предпочел бы вновь встретиться с вами при иных обстоятельствах.
     Ко мне приближался худой силуэт, слегка фосфоресцирующий на фоне черных небес.
     — Чрезвычайно печально видеть вас в таком положении, юный сэр. Но ведь вы сами виноваты в случившемся. Кто заставлял вас, скажите, переносить агрессию на Четвертую? Ведь до вашего сведения неоднократно доводилось, что принимать участие в Игре вам запрещено. Одно из неприятных преимуществ взросления — необходимость отвечать за свои поступки. Не вырывайтесь попусту, физическая сила тут бесполезна. Впрочем, у вас ее и так немного.
     — Что это? Что это такое?! — медовая тяжесть уже расползалась по мышцам живота.
     — Печальное место, юный сэр, на редкость печальное. Это Река Несбывшегося, Река Разбитых Надежд, чей источник находится под корнями Мирового Древа. Если вам знакомы скандинавские саги, ближайшим аналогом будет ядовитый родник Кипящий Котел, питающий реку Ульг. Она течет вверх, пронзая Море Бессознательного, как струя нефти — толщу воды. Вселенная предназначила ей стать проводником тех, чьи степени вероятности стали равны нулю.
     — Что?! — мне пришлось поднять руки над головой, спасаясь от подступающей смерти.
     — Математика, юный сэр, чистая математика. В своем варианте реальности вы утратили шанс успешно завершить любое действие, какое ни поставили бы перед собой. Вы выпали в зону нуля и для нее больше не существуете. Вы сами виноваты в этом, навсегда определив для себя только одно действие, так что все ваши степени слились в два полюса — «все» и «ничего». Вам не удалось достичь успеха, а необдуманность ваших поступков и небрежение правилами сделало его достижение для того, кем вы являетесь, невозможным. К счастью, вы не исчезнете, хотя и растворитесь как личность. Математика безжалостна, но она же и по-своему гуманна, ибо гуманна Вселенная, в которой она существует. В ней множество альтернативных вероятностей, связанных Рекой. Вам нет в них места, ибо вы в них уже есть. Ваша сущность растворится в янтарных водах, чтобы потом распределиться между вашими многочисленными «я» в иных мирах. Это вернет вам возможность побеждать, хотя при этом она убавится у всех остальных ваших проекций. За ошибки надо платить, и это придумано не мной.
     — Помоги! Помоги мне, демон!
     — Увы, юный сэр, здесь я бессилен, — он похлопал ладонью по облепившей меня смоле и я с ужасом увидел, что для него она, как и прежде, стеклянно-непроницаема. — Мои шансы стабильны, Река недоступна для меня — если бы это было не так, сейчас я находился бы рядом с вами. Помочь вам может только один человек — вы сами.
     И он исчез, покинув меня наедине со страшной гибелью.
     Янтарная пленка уже вползла на грудь. Тело кололо все сильнее, и больше это не походило на судорогу. Словно рой разъяренных ледяных ос жалил меня, не переставая, выкрамсывая кусочки плоти из голеней, бедер, живота. Ужас пронзил меня, когда я вспомнил колеблемый ленивыми струями мусор, толкавший меня в бедра в прошлое посещение. Будто в подтверждение, из глубины потока, крутясь, на поверхность всплыла какая-то темная щепка. Она почти сразу погрузилась обратно, но доли секунды было достаточно, чтобы понять… Это был человеческий палец.
     Боже мой!
     Уже увязли волосы, уже мне пришлось запрокинуть голову, чтобы не утратить дыхание, левая рука давно прилипла к медовой жиже и ушла вниз, прижатая к боку течением. Мимо меня медленно плыли куски человеческого мяса, разбитые и порванные игрушки, кирпичи и осколки стали. Я чувствовал неспешные толчки течения, его медленные и невысокие пороги и перекаты, чудовищный сладковатый запах ядовитых вод мутил мое сознание, смешиваясь со смрадом гнили и глиняной трухи.
     Не хочу!
     Плавно, вкрадчиво плещущаяся густая влага поднялась еще выше, залепила уши, рот, нос, глаза, мягким и ласковым движением вдавила вниз, в глубину.
     Не хочу!!!
     Разом пропали и звуки, и запахи. Только застывшие перед неподвижно склеенными глазами янтарные волосяные пряди и боль.
     Нет, нет, нет, нет!..
     Я снова забился в порыве неконтролируемого, животного страха. Раз за разом я взывал к черному льду, но чудо-оружие, так почти и не использованное мной, либо покинуло меня, либо бессильно было против этой мутной жути. В висках било все медленнее. Кровь останавливалась в жилах. Я пытался кричать, но рот был намертво залеплен желтым ядом. Я был уже на большой глубине и продолжал опускаться. Надо мной, в медовой вязкой толще, дергался чей-то темный силуэт. Такой же бедолага, как и я?.. Мое ли отражение в струях Реки?.. Ответа не было. Ответов больше не будет. Ничего больше не будет.
     Желтый свет. Тишина. И боль.
     …Но взметнулись в предрассветном небе тонкие пряди белоснежных волос… И я понял, что не умру. Я не мог умереть. У меня не было ни имени, ни памяти, и костлявому перевозчику на берегах мертвой реки оставалось только рассерженно сплюнуть и отвернуться — я ничем не мог ему заплатить. Вселенная… Катись ты к черту, Вселенная. И гуманность свою прихвати за компанию. Плевал я на твои правила. Я — Смеющийся Факельщик, старший из них, и лишен связи с тобой. Я брожу, где мне вздумается, сам по себе. Не тебе указывать мне, что делать.
     Высоко надо мной вспыхнула звездочка. Маленькая, подобная робкому светлячку, севшему на желтую занавеску. Такая милая и хорошая. Я улыбнулся и потянулся к ней. Мертвые воды держали мое тело в тисках, но я стремился ввысь, к мерцающему в вышине огоньку, стремился всем своим существом, всем тем, что от него еще осталось.
     И что-то стало поддаваться, что-то недовольно захлюпало и заскрежетало вокруг меня, идя невидимыми трещинами. А потом вдруг, издав пронзительный скрежет, переломилось и разлетелось вдребезги. Вместо каменных колодок мои руки окутывала шипучая пена, тонкий вихрь легких пузырьков вскипевшего янтаря. Я провел ладонями по телу, по остаткам одежды, растворяя гибельный клей.
     Рассекая воды Несбывшегося руками, как веслами, я понесся вверх, к звезде. Поверхность янтаря гневно и разочарованно чмокнула, когда я прорвал ее и вонзился в черноту неба. Тусклые звезды Н-поля были едва заметны рядом с ее ровным и мягким сиянием. В нем сплелись два цвета — густо-алое свечение ядра, нежно-сиреневый отблеск короны. Как красиво. Я засмеялся от радости и взял звездочку в ладони.
     И комочек живого огня, рассыпавшись снопом искр, протек у меня между пальцев.
     Капли раскаленного металла, брызнув из глаз, обожгли веки. Я согнулся пополам в пустоте, испустив стон смертельной муки.
     Это была она. Я ясно видел ее глаза.
     И я не смог ее удержать.
     Коракс
     Для того, чтобы мой план начал работать, плетениям требовалась память, и немало. По сути дела, им предстояло самое сложное из испытаний — работать без моего контроля, поддерживая жизнь в том, что от меня осталось. Конечно, попади я в руки врачей, они без лишних сомнений отрезали бы руки и ноги, чтобы пытаться сохранить жизнь в оставшемся обрубке, и возможно, им бы это удалось. Вот только меня такой вариант не устраивал совершенно — должно было быть иное решение.
     К тому же, следовало не забывать, что основной целью оставалось спасение Соусейсеки из плена полужизни. Как же все-таки неприятно было зависеть от кого-то, кроме себя!
     Красный настойчиво просил памяти, и я знал, что это неизбежно. В воды Леты полетели карты городов, в которых я жил когда-то, воспоминания о походах к стоматологу, визиты искавших меня работников военкомата…и все равно этого было мало. Да и для серебра понадобилось бы место. Что забыть? Что во мне погребено бесполезного? Как стереть то, что не повлияет на меня сейчас?
     Перебирая и отбрасывая один вариант за другим, я понимал, насколько крепко взаимосвязано все в судьбе и жизни. Не хотелось терять ничего мало-мальски ценного — но нужно было.
     Но когда я почти готов был сдаться и отложить нелегкий выбор, идея, неожиданно пришедшая на ум, заставила живую половинку моего рта растянуться в пугающей улыбке. Можно было забыть…радио.
     Тяжело передать почти физическое удовольствие, с которым я очищал разум от этого мусора. Ежедневно звучавшее на кухне, в маршрутках, в магазинах, оно покрывало память отвратительным налетом попсы и бессмысленного трепа ведущих, и только сейчас я ощутил, как глубоко проник этот яд. Из самых потаенных глубин воспоминаний, проникавших почти в первые дни рождения, поднимались давно забытые, но хранящиеся в архивах песни и голоса. Мстительно скалясь, первым я выжег блатняк — "русский шансон". Ненавистные Бутырки, Лесоповалы и сам Мишаня Круг таяли в кислоте плетения, покидая насиженные места. Следом рухнула попса, за ней рэп, потянулись задетые безжалостной машиной уничтожения ролики с МТВ… Красные знаки бросились на свои жертвы, словно воронье на падаль, разрывая воспоминания в клочья.
     На очереди стояло серебро, ожидая приношения — и я не подвел его аппетитов. Глаза закатились от блаженства, когда тысячерукий спрут бросился на засевшую в памяти пиявку рекламы, жадно впиваясь в ее дряблую плоть. Я словно вдыхал свежий воздух, озонированный грозой, наслаждаясь ясностью и чистотой, остававшимися после него. Тем временем красное плетение уже начинало действовать.
     Из кровавого месива тканей поднимались багровые червячки знаков, раздуваясь, корчась, пульсируя, разрывая засохшее тряпье грубых бинтов, заменяя его несовершенную защиту собой. Меня словно погрузили в горячую ванну — символы обжигали, очищая и защищая искаженную забвением плоть. Память снова наполнялась грузом знания, но в отличие от песенок, оно могло спасти мне жизнь.
     Но даже я удивился, когда символы, сгустившиеся четырьмя багряными поясами, начали отрываться от тела, алыми лентами колец вращаясь вокруг лба, груди, бедер и ног, и постепенно, с трудом приподнимая его над полом.
     "Это же не сон, это не сон!" — твердил я, но плетение не останавливалось. Скоро неподвижное тело повисло над полом, став осью для четырех лент-колес, вращающихся густыми таблицами меняющихся знаков.
     "Не может этого быть!" — но было. А затем насытившееся серебро вырвалось наружу сверкающей паутиной, искрясь и мерцая, разлетелось по комнате и на мгновение замерло, прежде чем с яростным рвением вонзиться в глубины искаженной плоти. Восстановление началось.
     В моем распоряжении оставались две руки-ленты, которыми я набросил на эту неаппетитно выглядящую картину услужливо оставленную стариком простыню. Выглядело это странно, но хотя бы в глаза не бросалось — хотя шевеление под ней и начавшие проступать наружу мельчайшие брызги крови указывали на то, что лучше ее не поднимать.
     Что ж, насущная проблема решилась даже лучше, чем я ожидал, и оставалось только дождаться возвращения Суисейсеки. Независимо от того, поможет ли Соу Джун или нет, я был готов вернуть ее обратно, искупая жизнью последствия своего необдуманного решения.
     Они пришли даже раньше, чем я ожидал — шумная Суисейсеки и лохматый мальчик в неизменных очках и свитере, который даже не сменил домашние тапочки на что-то более удобное. К тому времени я научился управлять расположением своего тела внутри красно-серебряной камеры и мог не пялиться в потолок, а смотреть на происходящее в комнате, повернувшись на бок. Более того, судя по всему, во время сна мне предстояло вращаться вместе с часами, проходя полный оборот за двенадцать часов — так плетение планировало противостоять застою и пролежням. Но пока я находился в сознании и мог рассмотреть пришедших во всех деталях и даже поприветствовать — в меру своих слабых возможностей.
     Не знаю, кто из них был удивлен больше. Джун, определенно, был ошарашен как состоянием моего лица, так и покрывающейся изнутри кровью простыней, накрывавшей нечто явно неприятное. Суисейсеки же, хоть и видела, что сделал со мной сон, впечатлилась не кровью и ранами, а масштабам работы плетений — все-таки таких медиумов никто из них еще не встречал.
     Стоит отдать им должное — они не забыли, зачем пришли. Суисейсеки открыла лежащий рядом чемодан и я увидел, что просыпавшийся разум Мегу сделал с моей Соусейсеки.
     Антракс
     Факелы на стенах чуть трещали, изредка начиная мерцать дотлевающим деревом. Бронза колец и клинков была покрыта ржавчиной и патиной. Шкуры исчезли, и я сидел просто на полу. Кузнечные инструменты были свалены в углу сиротливой горкой и тоже покрылись рыжеватым налетом. Черный посох стоял в зеркальной лужице растекшегося стального чувства.
     Я горько плакал, не стыдясь слез, едва замечая их. Суигинто, Суигинто, как же так? Душа моя, красавица с просяное зернышко, зачем тебе это? Чем я прогневал тебя, судьба? За что? За что послала мне такое?! Суигинто! Почему? Я отдам жизнь за тебя, я стану твоим щитом, я сделаю тебя Алисой даже ценой собственного существования! Существования всего мира! Жизней всех людей! Молю, возьми их и забери свой взгляд, терзающий мое сердце!.. Я слаб и далеко от тебя. Кто поможет тебе? Кто убережет? Он обидит, обманет тебя, использует и убьет, а ты веришь ему. Почему?
     Хлам.
     Слезы мгновенно пересохли. Я ужаснулся собственной мерзости. Даже в эпоху Факела и Смеха я никогда не допускал и тени такой мысли о ней. Но потом пришло понимание, и вновь каркающее рыдание сотрясло меня.
     Все верно. Я — хлам. Бесполезный и беспомощный. Что ей во мне? Мало ли недоделков по ней вздыхает? Подумаешь, научился входить в Н-поле и швыряться льдом. Мало ли недоучек на свете? А воображал себя чуть ли не паладином, мстителем. Гордость и сила, красота и могущество — зачем столь прекрасному существу такое ничтожество, как я? Я был сильнее Коракса, я развеял бы его по ветру, но это не значило ровным счетом ничего. Даже таким, слабым, трусливым и нерешительным, он был полезнее ей, чем я. Почему так произошло? Боги! Вы несправедливы, боги! Или вы умерли? Или вас и не было никогда? Почему он может видеть ее, говорить с ней, смотреть ей в глаза, а я сотворен быть хламом, обреченным пылиться в кладовке, пока любимое существо отворачивается и уходит, бросив последний взгляд, полный разочарованного сожаления?
     Будь проклята моя кровь за то, что она не пламя. Будь проклят ужасный мир за то, что ты в нем одна.
     И что я могу поделать? Я слабый и бесполезный. Неужели мне остается лишь наблюдать со стороны? Видеть, как она сама идет в его сети, где в качестве приманки — Мегу? Он ведь хитрый ублюдок, он лжет, как в последний день жизни, ибо ходит по самому краю.
     И ты будь проклят. Проклят во веки веков, убийца душ. Ты лишил меня всего, что я имел. Ты лишил ее последнего шанса увидеть Отца. Суигинто… Суигинто… Гин… Я почти не называл ее так уменьшительно, ласково, почти амикошонски. Так может обращаться только тот, кто имеет право стоять рядом, нежно прикасаться к щеке, целовать любимые пальцы и ощущать на своем сладкую тяжесть кольца. У меня его не было. Я был оценен и признан недостоиным. Мене, Текел, Фарес. Пустышка, звонкий и пустой бубенец, дзянко — о, страшное и правдивое слово. Дзянко. Мусор. Хлам.
     А я? Разве я не хожу по краю? Разве мне есть, что терять? Нечего. Я, я должен стоять рядом с ней, а не он. Но что я мог ей предложить? У меня ничего не было. Еще одна страшная правда. Нечего терять лишь тому, кто не имеет ничего.
     А ведь мне и вправду нечего терять. Нечего!
     Нечего!
     Эй, ты! Сопливая амеба, растекшаяся в углу! Может, ты напуган? Тебе страшно? Да, мне страшно, я боюсь до ужаса. Чего тебе страшно? Ты боишься что-то утратить? А что, если не секрет? Любовь? Твоя — с тобой, а иной и не было. Деньги, власть, положение в обществе? Пардон, дорогуша, я не ослышался? Не это? Вот и славно. А может, ты боишься боли? О да, я боюсь боли, но только одной — и она уже свершилась. Глупо бояться свершившегося. С ним надо бороться.
     А если надо бороться, так не хватит ли сидеть, сложа руки?
     Я поднялся на ноги и зашагал из угла в угол. Засохшие слезы расчертили мое лицо желтым и серым.
     Что я могу поделать. Хм. Действительно, что? Что делает он? Он делает… Он делает вид, что приносит пользу. Да. Значит, я должен принести ей пользу настоящую. Показать, что достоин служить. Что для этого требуется? Что обещает ей он? Встречу с Розеном? Чушь. Только Алиса сможет его найти. Алиса? Что нужно Алисе? Да… Да. Да!
     Роза Мистика. Вот что ей нужно. Вот чем я могу оказаться полезен. Я должен получить одну из душ ее противниц и преподнести ей. Но чью? Черт побери, это задачка. Чайная компания? Отпадает. У них сильный медиум — хотя Джун еще сопляк, у него куда больше опыта в этих делах, чем у меня, с его поддержкой Шинку и Суисейсеки раскатают меня в тонкий блин. Выцепить их по одной? Они отказались от Игры Алисы, почти не входят в Н-поле и не отлучаются друг от друга. Хотя Десу Коракс все-таки выманил. Но удастся ли это мне? Она и ему-то не доверяет, а уж мне… Нет, однозначно отпадает. Хина? Мертва. Канария? Надо подумать. Она живет одна, Ми-тян совершенно не разбирается в Игре Алисы — да и куда ей разбираться, сидит себе за тряпками. Определенно надо подумать… Тут мне вспомнились сперва тейлы, а потом аниме, и воспоминания мне не понравились. Пусть она бака, но все же очень сильна. Как она тогда чуть не порвала всю чайную тусовку! Всех четверых! А ведь меткость у меня не та, что у Шинку, струны не порву. И вообще я уже убедится, что Ноумэд действительно представил все ОЧЕНЬ стилизованно. Нет, Вторая, кажется тоже отпадает.
     Киракишо?
     Хм. И еще раз хм. Очень и очень неслабая девочка. Причем по обеим версиям. В аниме у нее оказалось целых три Розы Мистики — и текст Коракса подтверждал это. В тейлах она имела громадный холодильник с чужими медиумами, питавшими ее силой. Смогу ли я побить морозом ее ростки? Ох, вряд ли. Не хотелось бы попасть к ней на полку в ледышке. Пусть я не был медиумом — черт его знает, может, обычные люди ей тоже сгодятся. Да и Суигинто от этого пользы никакой не будет.
     Была и еще одна причина, по которой нападение на Седьмую представлялось сомнительным — у меня были серьезные опасения, что мне придется иметь дело с Джуном-старшим. Между ними явно была какая-то связь, какое-то сочувствие — я не сомневался, что понял тейлы правильно. А если я понял их совсем правильно… М-да. Если так, то все плохо. У Седьмой готово было появиться тело. Дьявол забодай. На кой черт ему оставили ключ? Если Киракишо обретет тело, все станет совсем хреново. Убить его она мне не даст, в этом и сомневаться не приходилось. Убить ее? Описано выше. Крупная проблема. Да и сам он может заступиться за нее. Не знаю, что именно он может и может ли что-нибудь вообще — кто их разберет, этих кукольников, — но по Н-полю он побродил всяко поболе меня. Связываться с мастером, да еще имеющим такую силовую поддержку — самоубийство.
     Вот и все отпали. Никакой от тебя пользы нет, Антракс.
     Но я не поддался отчаянию. Мой мозг вновь работал четко и точно, как это всегда происходило в такие минуты. Я не мог одолеть ни одну из кукол. У меня не было для этого сил. Что же оставалось? Оставалось только одно…
     Создать новую Розу.
     Но как? Я не знал необходимых действий. Текст ублюдка в этом отношении, как на грех, отличался туманностью и недомолвками. Сукин сын. И тут он меня обставил. Четвертую оживила людская вера, вера тысяч фанатов и розенфагов — где ее было взять мне для нового волшебного цветка, никому не ведомого и не интересного? Новую Розу Мистику не сумел сотворить даже Джун-старший. И как я сумел бы завершить свое творение? Розен, раз за разом наделявший душами кукол, любил всех своих дочерей. Для меня не было никого, кроме Суигинто.
     Но самое главное — я не был творцом. Давай, братишка, будь с собой честным наконец. За всю свою жизнь я ни разу не создал ничего по-настоящему нового. Даже мои детские рисунки были либо срисовыванием, либо изображением чего-то перед глазами. Я мог переделывать, приукрашивать существующее, но не создавать новое. Медиумы-япошки, два Джуна, умели шить, мой кровник манипулировал снами, творя тело и Розу Соусейсеки — я не умел ничего.
     Но оставался еще один человек, который принимал участие в Игре и был кукольником. Я совсем забыл о нем. Решение явилось мне в блеске ослепительной молнии, разорвавшей стягивающуюся вновь пелену безнадежности. Кто сказал, что надежда — глупое чувство? Чушь, господа. Вы просто не умеете ее готовить. Если сидеть в углу, отклячив задницу, и ждать у моря погоды — да, от нее никакого проку, но столкнитесь хоть раз в жизни с настоящим черным отчаянием, ощутите, как оно сушит душу, тянет кровь из сердца, а потом вдруг избавьтесь от этой боли — и вы увидите, какие великие и страшные чудеса она может творить.
     Где искать его? Напуганный Кораксом, он прятался в глубине Н-поля, несомненно, возведя для себя не менее надежное укрытие, чем я или мой враг. Пространство чудес было колоссально, и самостоятельно я мог бы разыскивать его годами без всякого толку. Мне нужен был помощник, и снова ко мне почти мгновенно пришел ответ.
     Наглеть так наглеть, черт меня побери совсем.
     — ЛАПЛАС!!! — заорал я в потолок.
     И демон в обличье кролика в черном смокинге откликнулся. Он не явился ко мне, да и незачем было. Я устал от его постоянных нравоучений. Просто — совсем как в аниме, — в дальнем конце комнаты воздух разошелся застежкой-«молнией», и из него высунулась черная рука в белой перчатке. Ее пальцы слегка разжались, и между ними проскользнула крохотная желтая искорка. Панибратски помахав мне, рука схватила язычок «молнии» и застегнула оранжевую дыру.
     Желтый огонек подлетел ко мне и завис в воздухе, слегка покачиваясь. Я молча смотрел на него, силясь понять, что это значило. Он мерцал в смрадном воздухе Пада, разбрызгивая вокруг крохотные золотые искры. Золотые, как…
     Я не стал таращить глаза, сыпать изумленными проклятьями или выкидывать что-то еще в этом духе. После того, что случилось, удивление больше не имело надо мной власти. Я просто приподнял бровь, разглядывая его. Все верно. Он мог быть только этим, и ничем больше. Мой помощник. Тот, кто был способен отыскать цель, если Лаплас слишком хорош для этого. Украденный некогда Лапласом — я думал, что он передал его Киракишо вместе с Розой Мистикой. Похоже, я ошибался. Все мы ошибались.
     Это был дух-хранитель. Дух той, кого уже не было. Шестой из Rozen Maiden.
     — Иди ко мне, — приказал я, вытягивая руку вперед. Огонек послушно спланировал мне на конец указательного пальца. Он был теплым и чуть щекотал кожу. Я понял, что не ошибся когда-то. Духи-хранители лишены воли, им все равно, кому служить. Тяжело светящаяся Карта в кубе горна рядом с ним казалась тускло чадящей лампой рядом с солнцем, хотя ее свет заливал всю комнату.
     Карта?
     Вот тут-то я вытаращил глаза, подался вперед, и черные слова посыпались из меня, как сажа на ракотред. Воистину, от тюрьмы да от сумы не зарекайся. Нет, не так. Не зарекайся. Вообще. Ни от чего и никогда.
     Рисунок был другим. Не было больше ни розы, ни пера, ни ножниц. Черная птица, похожая на ворона, увязшая когтями в янтарной смоле. Все тело птицы было напряжено в яростном порыве, еще миг — и мощный удар крыльев разорвет путы, бросит тело вверх, заставив медовую ловушку злобно чавкнуть, схватив пустоту. Птица рвалась к окутанной серыми облаками красной звезде. Звезде в сиреневой короне. Вот так.
     И только вензель остался прежним.
     Рисунок станет таким, каким его желаете видеть вы, юный сэр.
     Чего желал я теперь? Только ли выбраться из Реки Несбывшегося, уносившей мое растворяющееся тело в чужую вероятность? Или было в этом что-то еще? Я попытался метнуть кристалл в стену — тщетно. Не было ни лазурной вспышки, ни смертоносного темного лепестка. Черный лед был мной утрачен. Моя душа не испытывала более в нем нужды и не хотела его.
     Вновь, закрыв глаза, я пожелал — как в первый раз, не зная, чего именно желаю, чистым стремлением без цели. Тотчас же мою руку отшвырнуло назад, тело, сдавливаемое диким вращательным моментом, прокрутило головорубный кульбит и, кувыркнувшись через голову, грохнуло задницей об пол. Ничего себе! Счистив с одежды черную пыль, я снова осторожно попробовал пожелать — не закрывая глаз. На этот раз меня подняло с пола и крепко приложило спиной об стену, но я все-таки увидел, как из пальцев моих вырвалась струя цвета отравленного меда. Отдача от ее выброса и толкала мое тело.
     Предусмотрительно разведя руки в стороны, я начал аккуратно выдавливать волю крохотными сгустками. Меня задергало и зашвыряло, как танцора верхнего брейка, но янтарные струйки, бившие в разные стороны, уже приноровились к моему телу. А может быть, я приноровился к ним. Быстро. Все приходит с опытом.
     Следовало незамедлительно провести испытания нового оружия — не полевые, так хоть лабораторные. Покрыв стену слоем ваты, я уперся в нее спиной и, вытянув руки перед собой, начал посылать медовые потоки в противоположную. Очень быстро стало ясно, что оружием это все-таки не было. Или предназначено оно было не для людей. Хотя янтарная струя била с силой лошадиного копыта — а может, даже и слоновьего, — и стена вскоре покрылась сетью крупных трещин, я при этом чувствовал себя, как сбитый паровозом. Сумасшедшее обратное ускорение, приобретаемое моим телом при выбросе вещества, вдавливало меня в вату, словно муху в радиатор автомобиля, несущегося по автостраде под двести. Кости начали обиженно похрустывать. На открытой местности после первого же такого «удара» мое полусгоревшее от трения о воздух тело уже надо было бы отскребать от растущей в полутора километрах позади меня сосны. А в Н-поле? Черт его знает. Расстояния там — странная штука. Но, в любом случае, это было дико неудобно.
     Значит, козырь в моем рукаве — шестерка, и договариваться с нужным мне человеком придется мирным путем. Не есть хорошо. Этот пафосный ублюдок всегда неимоверно раздражал меня. Судя по тексту Коракса, его характер в аниме передавал истинное положение вещей довольно точно. Чем же я смогу убедить его? Надо подумать…
     Тут мой взгляд снова зацепился за желтую искорку, все это время мирно висевшую возле моего плеча. Широкая ухмылка расколола мое лицо пополам. Я вспомнил, как посланный Суигинто Ренпикка едва не размазал Джуна по полу спальни стариков. А чем хуже этот? Духи опасны, господа медиумы, не зовите их без особой причины. Нет, кажется, мне все-таки есть, чем убедить его. Жизнь налаживалась.
     В конце концов, что может этот дрищеватый кукловод противопоставить изделию самого Розена?
     — Бэрри-Белл! — выкрикнул я. — Ищи!
     Ласковый светлячок покачнулся, словно согласно кивнув, и решительно устремился к зеркалу. Я бросился за ним. И снова холодный мрак.
     Когда мы оказались в Н-поле, дух Хины Ичиго почти сразу превратился в мерцающую вдалеке слабую искорку. Моих сил явно недоставало, чтобы следовать за ним. Я попробовал ускориться с помощью янтаря, но когда его потоки, вырвавшиеся из прижатых к бокам рук, скобленули меня по бедрам, меня пронзила дикая боль. Не удержавшись, я закричал в голос и поспешно отозвал волю. Огонек уже был едва различим.
     А если… ногами?
     Мысль была до того бредовой, что ей нельзя было не воспользоваться.
     Сжав ноги и вытянувшись солдатиком, я послал желание. Ступни захолодило. Две черно-оранжевые колонны ударили из них назад, и я впервые ощутил на своем лице ветер Н-поля. Сперва он шептал у меня в ушах, затем говорил и наконец пронзительно и сладко запел, словно струна, готовая порваться. Я как будто стоял на исполинском янтарном пике, пронзающем черное небо и растущем с неимоверной быстротой. Бэрри-Белл уже сверкал огненной мушкой возле моей левой щеки. Чужие двери, несущиеся мимо меня, сливались в разноцветный поток метеоров. Я летел сквозь прохладную темноту, слушая песню ветра.
     Мне надо было найти мастера Энджу.
     Коракс
     Многочисленные разрезы и разрывы с клочками торчащей наружу ткани скрывали тело, но один и рукавов, распоротый до самого плеча, показал нам достаточно. Глубокие трещины в фарфоровой руке были наполнены и скреплены полупрозрачным гелем, мерцавшим голубоватым светом, словно пульс кукольного сердца. Плоть снов еще раз помогла Соу, удержав хрупкий фарфор от разрушения, а мерцающая изнутри лазурью Роза не спешила покидать свое пристанище — быть может, потому, что изначально должна была принадлежать только своей госпоже?
     Джун опустился на колени и осторожно, почти нежно провел пальцами по ее руке, убрал с лица закрывавшие лоб волосы, прикоснулся к ключице, приложил ухо к груди. Сейчас он напоминал мне знахаря, не знающего ничего о медицине, но наделенного таинственным талантом слушать и чувствовать больные тела, исцеляя их не силой, а мудростью, интуитивным следованием потаенным законам жизни. Его руки действительно были волшебными — и это было не мастерство, а дар, которым он еще не овладел до конца. Быть может, он и сам еще не видел, что было истинным призванием, Raison d'être, но шел его путем под мудрым руководством Шинку. Возможно, именно в тот момент появилась у меня та невозможная на первый взгляд, но тревожно правдоподобная идея, которая не давала мне покоя еще очень долго. Но тогда я почти мгновенно забыл о ней, потому что Джун поднялся и тяжело вздохнул.
     — Я не знаю, смогу ли я вылечить ее, — он говорил тихо, не глядя никому из нас в глаза, — Даже во сне…может не получиться.
     — Что же значит "не получиться", коротышка?! — Суисейсеки всегда была громкой, но сейчас я пожалел, что не могу заткнуть уши.
     — Не кричи на меня, злобная кукла! Я не знаю, как ей помочь, ее скрепляет изнутри нечто непонятное, и оно противится любому воздействию! Словно ее клеем наполнили и дали засохнуть!
     — Так придумай что-нибудь, бесполезный малявка! Ты же починил тогда Шинку!
     — Там все было иначе!
     — Хватит. — мне пришлось вмешаться, потому что эти двое могли спорить еще долго, — У меня есть обьяснения, хоть и неутешительные.
     — Обьяснения? Ты знаешь, что с ней?
     — Нет, но подозреваю, что "клей" — это ее тело, которое я в свое время сделал во сне. Она сумела соединить их, и сейчас именно оно не дало ей превратиться в груду осколков.
     — И что с ним теперь делать?
     — Поднеси ее ко мне поближе. Сейчас проверим кое-что.
     Джун подвинул ко мне чемодан, шелковые внутренности которого ярко контрастировали с состоянием лежавшей в нем Соу. Серебряная лента выползла из-под простыни и скользнула вниз, ее распушенный кончик прошелся по руке куклы, и там, где светлые нити касались трещин, скреплявший их гель становился податливым и мягким, тут же затвердевая следом.
     — Соусейсеки признавала только мое право чинить ее, и я был бы тронут этим, если бы не делавшие меня беспомощным обстоятельства, при которых подобная верность становилась опасной помехой.
     — Что это было? — спросил Джун, когда я втянул серебро обратно.
     — Мелкие фокусы. Важно другое — управлять удерживающей ее в живых субстанцией можно только моими руками…а соединить истинное тело — только твоими.
     — И… и что же теперь делать? Надо же что-то придумать, нельзя же оставить все так, как сейчас же! — Суисейсеки тараторила так быстро, что я не мог вставить ни слова.
     — Вы сможете принести ее в мой сон? — у меня появилась смутная идея.
     — А ты успеешь все сделать за двадцать минут? — Джун напомнил мне о том, что стоит уточнять вопросы.
     — Не духом, а через Н-поле и Дерево. Там можно будет объединить наши силы — другого пути я не вижу.
     — Вы же вернете Соусейсеки, сможете же? Коротышка, если ты не сможешь, я же, я же не знаю что с тобой сделаю же!
     — Но я действительно не…
     — Справишься. Будь уверен — справишься. Это мой сон, а я в твои силы верю.
     Антракс
     Серые следы узких ботинок сливались в бессистемную путаницу на пыльном зеркальном полу. Мы с Бэрри-Беллом находились в той самой гигантской башне, которая, если верить Ноумэду, была когда-то пристанищем лже-Розена и его дочки. Желтые стены были покрыты выбоинами и трещинами, два или три места застенчиво смотрели на меня огромными проломами. Похоже, разборка между Барасуишо и Шинку действительно была крупной. А она прикрыла Шинку собой. За это Энджу ответит. Позже.
     Когда я наконец отыщу его.
     Бэрри-Белл растерянно парил над сетью следов, подаваясь то в одну, то в другую сторону. Отпечатков были сотни. В каждую сторону вело минимум три цепочки следов, а то и больше. Обратно вело не меньше. Кажется, светлячок запутался. В чем его винить, пожалуй, не следовало.
     Я подозвал духа, усадил его на ноготь и прислонился к стене. В пятках все еще гуляло эхо легкой боли, словно я выпрыгнул из окна второго этажа. Веселенькое местечко. Смахивает на мечты юной готессы. Как тут вообще можно жить или работать? Ладно, у каждого свои тараканы. Да и не это важно, в конце концов.
     Плясал он тут, что ли? Густое пятно скрещивающихся и взаимоналожившихся отпечатков в центре зала действительно напоминало то ли о растаманском шабаше, то ли о дискотеке в дурдоме одного пациента. Законченный псих. Хотя в разговоре с Кораксом он не производил впечатления имбецила. Может, потом умом тронулся? От потрясения… Было бы неприятно. Очень неприятно. Не будем о грустном.
     Вновь послав хранителя вперед, я опять ничего не добился. Тогда я решил сам попробовать разобраться в этой мешанине. Результат был предсказуем. Странно было бы ожидать великих навыков следопыта от того, кто об этих следопытах знал только из «Властелина Колец». Все отпечатки казались совершенно одинаковыми, ни одна цепочка не выглядела свежее других.
     Так-так-так-так-так-так-так. И еще раз так-так-так. Кажется, наш бравый шляхтич не слишком-то хочет, чтобы его нашли. М-да. Ситуёвина. Значит, кукольники действительно не так просты, какими их изобразили. А изображали их с его слов. Хитрый засранец. Припрятал козырь в тапочке. Я невольно хихикнул, вспомнив, как в детстве играл в покер в больнице. Шельмовали все напропалую и почти открыто, и каждого из игроков спасало от разорения только полное отсутствие в нашей среде широких рукавов и одежды со складками. Приходилось прятать карты в самых невероятных местах. Я приспособил для этого вышеупомянутые обувные девайсы. Хе-хе.
     Но довольно о веселом. Дело-то стоит.
     Усевшись задом в пыль, я решил выждать. Я ждал, пока не понял, чего именно жду, точнее — кого. И понимание пришлось мне отнюдь не по вкусу. Я осознал, что самым постыдным образом обленился. Отвык думать сам, надеясь на помощь моего остроухого знакомца, который придет и разложит все по полочкам. Нет уж. Так дело не пойдет, братишка. Не делай надежду именно тем глупым чувством, от которого недавно открестился. Да и на самого Лапласа она, как на синий лед — даже если придет, ничем толком не поможет. Кроме тебя, твою работу не сделает никто. Хватит.
     Я тупо и пристально уставился на следы. Надо попробовать пройти по какому-нибудь из них. Снова посадив Бэрри-Белла на палец, я поднялся и заковылял по одной из цепочек в глубину развалин. Пятки побаливали. Когда через пару минут след непринужденно, легко и вальяжно уперся в стену, я приободрился.
     Хромающей трусцой вернувшись в зал, я выбрал другую цепочку и пошел вдоль нее. Миновав анфиладу пышных и грязных комнат, я вышел к распахнутой двери. Следы убегали от меня в черноту Н-поля, полную мерцающих красноватых пятен.
     Сперва я хотел сразу отправиться по серой тропе, но недавнее… недавнее заставило меня сделать на носу зарубку о вреде поспешности вне сферы ловли блох. Энджу не просто хитрый, он ОЧЕНЬ хитрый засранец. На приступ самонадеянности, вроде того, что одолел его в последней серии, рассчитывать не стоило. Я опять возвратился в центр здания и отправился по третьему следу, который вскоре, к искреннему удовольствию моего внутреннего голоса, вывел меня к другому выходу. Пятна Н-поля за дверью были уже голубыми, а не красными, но картина в целом удручающе повторялась.
     — Твою мать, — глубокомысленно изрек я, делая поворот оверштаг.
     Надо было поразмыслить. Проформы ради я проверил еще несколько следов. Два тупика и еще один выход. Хм. Какой путь был верным? Абсолютно неясно.
     Я бесцельно пошел по руинам, заглядывая в комнаты. Туалет. Ванная комната. Спальня, выглядевшая так, будто в ней устроила рыцарский турнир с поединками на подушках подготовительная группа детского сада. Гардеробная, в которой висели только знакомые розовые рубашки и фартуки. Уютная кухня с забытым чаем на столе, налитым в две чашки — большую белую и совсем маленькую, с зелеными цветочками по краю. Библиотека, сиротливо взиравшая на меня пустыми полками стелажей. Мастерская, по которой словно промчался взбесившийся слон. Один из шкафов стоял, странно накренившись, другой лежал опрокинутым. На полу валялись осколки кукол. Кажется, их топтали ногами. Я присел на корточки. Нет, ни единого клочка сиреневой ткани, ни одного снежно-белого волоска, ни кусочка кожи. Дерево и глина, неодушевленные и мертвые.
     — Барасуишо, — медленно произнес я, ожидая непонятно чего. Конечно, никто мне не ответил, не жившее не говорит. Но я почему-то сразу уверился, что ее тела нет в этой мешанине.
     Возможно, Энджу несколько меньшее дерьмо, чем я о нем думал.
     Бэрри-Белл описывал круги у меня над головой. Ему, кажется, было одновременно интересно и неуютно. Неуютно? Странно. С каких это пор я начал понимать его? Если это, конечно, не бзик от нервного напряжения. Куклы могли разговаривать со своими духами, но я-то не кукла. Бред какой-то. Надо меньше курить.
     Так ничего и не найдя — неудивительно, я ведь даже не понимал толком, что ищу, — я снова направился в зал. Мешанина лап кукольника насмешливо уставилась на меня серыми безглазыми бельмами.
     Дерьма всем за шиворот.
     Приступ злобы был спонтанным и неожиданным. Я взмахнул рукой и послал янтарную струю в след, возле которого стоял. Отдача подбросила меня на пару метров, я кое-как сгруппировался, сумев приземлиться на свои многострадальные ступни. Больно, черт возьми. Следу было хоть бы что. Только в зеркальной плите появилась трещина.
     Выругавшись, я метнул еще одну струю в сторону — просто чтобы успокоиться. В этот раз я подготовился к отдаче, поэтому вместо того, чтобы, как лягушка от пинка, распластаться в воздухе и плюхнуться на пузо, позволил ногам подняться в силу инерции выше головы, а телу — описать вокруг нее «солнышко». Получилось даже довольно изящно, этакий кувырок, нечто среднее между флик-фляком и боковым сальто. Правда, пятки все равно были не в восторге.
     Но тут в той стороне, куда полетел поток янтаря, раздался легкий хлопок, словно лопнул пластиковый пакет. В первый раз такого не было. Я вгляделся в стеклянный полумрак, но все было на месте. Все ли?
     Пыль.
     Длинное облачко пыли, этакий серый шлейф оседал над тем местом, куда ударила струя. Похоже, он был взбит ударом. Нет! Трещины не было. Пыль просто оседала из воздуха на… На гладкие зеркальные лужицы в полу. В форме подошв.
     Иллюзии. Как все просто. Не зря он взял так много от Киры для своего творения.
     Отойдя в угол зала, я с силой уперся в него лопатками. Медовые струи заметались по полу. Застоявшийся воздух наполнился шумом, словно невидимая толпа рукоплескала мне как актеру — приглушенно и словно бы насмешливо, как затыкают аплодисментами дурных певцов итальянцы в театре. Ну-ну. Хлопайте, пока можете.
     Вскоре хлопки стихли. Обманки хитрого кукловода превратились в пыль, из которой были сотворены. Остался только один след — первый, тот самый, что вел к третьему выходу. Я отклеился от стены и потянулся. Ох, моя спина.
     Маленькая искра золотой осой вылетела у меня из-под куртки. Теперь дух Шестой отбросил сомнения. Покружившись над следом, он вернулся ко мне, вопросительно посверкивая. Спасибо, Кэп. Без тебя я ну никак не догадался бы, что вот он, настоящий путь, и надо идти по нему.
     — Иди сюда, — я поманил его. Он казался удивленным, но послушно пристроился у меня под воротником. Так-то лучше. Не хватало мне еще одной сумасшедшей гонки за блуждающим огоньком.
     Я встал на след и побежал. Выскочив из дверей, я оттолкнулся и прянул в полет.
     Снова поток метеоров вокруг.
     Коракс
     Для того, чтобы уснуть, не пришлось долго стараться — надвинувшееся на лицо красное колесо плетения просто-таки гипнотизировало движением непонятных знаков, и глаза сами закрылись после нескольких минут наблюдения за их неспешным вращением. Сон ждал.
     Мастерская приняла меня в уют своих стареющих стен, и оставалось только дожидаться гостей с их драгоценной ношей. Но я готовился действовать, продумывая детали предстоящих церемоний с маниакальной тщательностью. Нужно было не только заставить всех поверить, но и проникнуться верой самому.
     Суисейсеки и Джун пришли скорее, чем я мог ожидать, хотя и этого времени мне хватило, чтобы решить, как следует поступить. Странно, но отдав свое тело под контроль плетений, я чувствовал себя сильнее и лучше, чем раньше. И сейчас этими силами предстояло воспользоваться — чтобы искупить вину перед Соу.
     — Ставь чемодан на стол, Джун, — наконец-то я мог нормально говорить! — И открывай.
     — Что это за место? Не похоже на сны, которые я видел.
     — Управляемый уголок, зернышко в мякоти сна, мое убежище, мирок, где моя власть абсолютна и зависит только от моей же веры.
     — Ты создал это место сам?
     — От неба до пылинок на полу. Ты тоже можешь, как и любой другой — это не магия.
     — Но мой сон совсем другой!
     — Мой настоящий — тоже. Но не будем тратить время.
     — Я подошел к столу и бережно достал из чемодана Соу, замечая, что в моих руках она немного оттаяла, обмякла, словно расслабилась. Опасаясь, что второе тело перестанет удерживать фарфор, серебро нежно подхватило ее и перенесло на мягкий бархат заросшего мхом стола.
     — Джун, попробуй еще раз. Я буду держать ее за руку — вдруг получится?
     — Сейчас…нет, не выходит.
     И действительно, стоило ему прикоснуться к Соу, как она снова одеревенела и оставалась неподвижной до тех пор, пока чужие руки были рядом. Да, мы действительно никогда не умели ходить простыми путями.
     — Что будем делать теперь? — спросил Джун, расстроенный и смущенный.
     — Все очень просто. Придется выковать тебе новые руки.
     Рассказ Джуна о его первой встрече с медиумом Соусейсеки
     Я не встретил его в тот день, когда Соусейсеки приходила к нам домой за своим телом. Правда, он напугал Суисейсеки, которую потом пришлось долго успокаивать, но Шинку не рассердилась, а это уже нечто! Мне даже хотелось его увидеть, но только не так, как получилось сейчас.
     Когда Суисейсеки прибежала в гостиную, не глядя на начинающегося Кун-куна и пачкая пол капающей с рук кровью, я понял, что случилось что-то серьезное. Но из ее слов ясно было только, что во сне у медиума Суигинто — что там делали Соусейсеки и ее медиум? — случилась беда и без моей помощи им не справиться.
     Вот какого черта мне бросать все и спешить куда-то, чтобы спасать влезших в неприятности? Хотя Суисейсеки вряд ли дала бы мне жить спокойно, если бы я отказался. Мерзкая кукла умеет быть назойливой, как и втягивать в неприятности — и пришлось пойти с ней, чтобы она успокоилась.
     Оказалось, она не зря закатила истерику. Теперь понятно было, почему им пришлось просить помощи — сами они бы не справились.
     Изорванное лицо медиума могло бы испугать любого, а шевелящееся нечто под краснеющей простыней было еще хуже. Но несмотря на раны, он был в сознании, хоть и молчал — казалось, он даже не чувствует боли.
     Только когда я открыл чемодан с Соусейсеки, он тихо застонал… да и было почему, ведь ей досталось не меньше. Я попробовал понять, как можно ей помочь, но ничего не получалось. Нечто спасло ее, но теперь могло лишь удерживать ее в живых. Я не знал, как ей помочь.
     Оказалось, что он знал — или был уверен, что знает. Действительно, на его колдовство тело Соусейсеки отозвалось мгновенно, и твердая, мерцающая синим сердцевина расслабилась, давая возможность соединить трещины…но я не умел этого! Тогда, когда Шинку лишилась руки, я действовал интуитивно, знал, что смогу — а тут все было иначе. Быть может, потому, что в глубине души Соусейсеки была мне безразлична?
     Но этот искалеченный, смертельно раненый человек считал иначе. Я не разглядел его глаз тогда, потому что было страшно смотреть в ту сторону, но если бы увидел, то бежал бы как можно дальше.
     Суисейсеки любила сестру до беспамятства, но он… он был ею одержим. Стоило ли мне злиться на него за это? Наверное, если бы это случилось с Шинку, я вел бы себя так же.
     Дорога в сон заняла немного времени, хоть чемодан с Соусейсеки и показался мне излишне тяжелым. Мы пронеслись по Н-полю и извилистым тропам Дерева Снов, чтобы попасть к нему — и он уже ждал. Здесь все было не так, как в тех снах, что я видел, и непонятно, почему. Разве может человек управлять собственным сном? Хотя и выжить в таком состоянии не выйдет.
     У его силы тоже был предел. Соусейсеки и здесь не давала мне попробовать починить ее, каменея от прикосновения. Тогда он напугал меня по-настоящему.
     Мы сделаем тебе новые руки.
     Я хотел закричать, что не собирался заходить так далеко, что у него нет права так поступать, что мои руки останутся при мне, даже если Соусейсеки тут же умрет…но слова застряли в горле. Ужас, сделавший меня беспомощным, пришел изнутри, когда я ясно понял, что нахожусь в абсолютной власти одержимого маньяка. Сейчас перечить ему казалось изощренным самоубийством — и я уступил. Смолчал, стерпел. Как обычно. Ведь ждать помощи было неоткуда. И почему я не попросил Шинку пойти со мной?
     Ах, да, она же смотрела Кун-куна.
     Антракс
     Серый туман расстилался вокруг меня. Цепочка следов выделялась в нем, как муравьиная дорожка в железном песке. Я летел над ней, вглядываясь вперед. Бэрри-Белл сыпал мне через плечо желтые искорки, держась под воротом.
     Вдруг отпечатки ног пропали. От неожиданности я проскочил вперед, не слишком ловко извернулся и остановился. Действительно, дальше след не шел. Неужели это тоже была обманка? Если он настолько хитер, то настоящий путь я вполне мог уничтожить тогда и последовать за иллюзией, намеренно сотворенной чуть прочнее…
     Обследовав неприятный казус, я сообразил, что ошибся не тогда, а все же сейчас. То, что я сперва принял за обрыв линии, в действительности было поворотом. След уходил вниз и назад под очень острым углом, почти приближавшимся к нулю, невозможным в обычном мире, где есть гравитация. Ловко. Правда, я сейчас успел придумать трюк, который был бы половчее. Может, я все-таки хитрее?
     Перевернувшись «на спину», я опять устремился по линии шагов. Вскоре я наткнулся на второй поворот — вверх, по спирали, так что следы обернулись наружу прозрачной изнанкой, и стороннему наблюдателю могло показаться, что серая дорожка, вдруг свернувшись на конце винтом, сходит на нет. Как он это делает, черт лохматый? У меня бы кости треснули, если б я вздумал так переставлять ноги. Выше путь снова выправился, шаги стали длиннее и смазаннее, словно в этом месте Энджу бежал.
     Поднявшись на приличное расстояние, я вдруг заметил, что пересек свой прежний путь. Я удивился было, но тут же сообразил, в чем дело. Вы пробовали когда-нибудь разглядеть плоскость в профиль? Я не пробовал. Оставалось благодарить судьбу, что бритвенно-тонкая полоска не была материальной и я не налетел на нее тогда. Меня бы рассекло, как дамасским клинком. Бррр.
     Внезапно в тумане впереди замаячило черное пятно. Я сбавил ход. Это был крупный кусок пола, хотя снизу он был для меня скорее «потолком». Сквозь щель в досках я разглядел паркетные шашки. Занятно.
     Очень осторожно я отлетел от следа и по широкой спирали, огибая странный предмет, медленно поднялся вверх.
     Весьма занятно. Словно какой-то великан исполинским ножом вырезал из дома комнату по осям стен и перекрытий. Кирпичная кладка на срезе была бугристой и обломанной. Двери не было. Сквозь потертую занавеску, прикрывавшую пустой проем, пробивался слабый свет. Следы уводили внутрь.
     Я беззвучно подобрался ближе и заглянул внутрь. Спиной ко мне, освещенный пляшущим огоньком свечи, сидел человек в розовой рубашке. Обхватив руками голову, он пристально рассматривал что-то, лежавшее перед ним на столе.
     Сама комната была почти точной копией мастерской, которую я видел в разрушенной башне, разве что беспорядка в ней было поменьше: шкафы стояли ровно, лотки с инструментами были вдвинуты в небольшой изящный комод. Однако и здесь на всем лежал толстый слой пыли, пол был запятнан грязью, в двух или трех местах недоставало паркетных шашек. Почти как в моем убежище, совсем недавно. В углу высилась внушительная груда осколков дерева и глины.
     По-прежнему стараясь не издавать ни звука, я вошел и аккуратно прислонился к стене. После этого оставалось только негромко кашлянуть.
     Реакция мастера Энджу была поистине достойна увековечения на каком-нибудь из батальных полотен Делакруа. Я едва успел присесть, когда тяжелое деревянное кресло полетело в меня. Удар расколол кресло на куски и заставил стены мастерской содрогнуться. Сильный, черт. Он стоял возле стола, напряженно согнув руки и пронзая меня взглядом.
     — Это в Японии ты научился так вежливо встречать гостей, мастер? — поинтересовался я, поднимаясь и вытряхивая щепки из волос.
     — Ты кто? — его хриплый, севший голос ничем не напоминал то паточное медоточение, которым его наградил Ноумэд.
     — Можешь звать меня Антраксом.
     — Что тебе нужно? Как ты попал сюда?
     — Просто проходил мимо и решил заглянуть на огонек. В этих краях туманно и прохладно.
     — Еще один колдун-недоучка? Немало вас природа наплодила. Не морочь мне голову! Зачем ты здесь?
     — Как грубо. Почему бы не предположить, что я всего лишь хочу напроситься на чашку чая? Я устал с дороги.
     — Как гру… Будь я проклят! — его правая рука сжалась в кулак. — Ты от Лапласа, так ведь? От Широсаки?
     — Можно сказать и так.
     — Чего он хочет? Говори и убирайся.
     — Неужели ты даже не предложишь мне огня для сигареты?
     — У тебя в кармане зажигалка. Прекрати паясничать, вестник! Говори! Я занят.
     Прежде чем ответить, я под его яростным взглядом неспешно достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, чиркнул колесиком и со вкусом выпустил колечко дыма.
     — Поспешность хороша при ловле прытких насекомых, пан Анжей… или мне называть тебя Самуилом?
     — Что? — его глаза стали размером с блюдца. — Как ты узнал?..
     — Скажем так, пославший меня был со мной довольно откровенен.
     — Врешь. Мы заключили договор. Мои прошлое и душа принадлежат ему, а он не делится своим имуществом.
     — Верить или не верить мне — дело твое. Собственно, я сказал тебе твои прежние имена только для того, чтобы ты верно уяснил суть послания. С тебя снята санкция, мастер.
     — Что?
     Давно меня так не несло. Врать так врать!
     — Твой проект оказался недееспособным, мастер Энджу. Он едва не разрушил Игру Алисы, будучи изначально не способен довести ее до конца. Арбитр Игры не только лишает тебя покровительства, но и вынужден применить репрессивные меры. Ваш договор расторгнут. Ты получаешь красную карточку — лишаешься возможности вновь принять участие в Игре. Кроме того, ты будешь лишен сил и возвращен в плотный мир без права посещения Н-поля и мира снов.
     Колени парня задрожали, и он тяжело оперся ладонью на стол. Я наконец смог рассмотреть его лицо. Оно почти не отличалось от его портрета из аниме, разве что возраст было довольно трудно оценить по стилизованным рисункам. Там он казался взрослее. Сейчас же я с удивлением отметил, что он выглядит не старше меня.
     «Выглядит, Антракс, выглядит! Не забывай о его настоящем возрасте!»
     — Игра Алисы… Битвы и поединки… Воздух выдержит только тех… — срывающимся голосом проскрежетал он. — Конечно, слабым нет места и все такое… Santa Maria! — он вдруг сорвался на крик. — Да провалитесь вы оба к бесу в пекло со своей Игрой, и всю полоумную семерку с собой прихватите для ровного счета! Ладно, я осел, лайдак, суконная рожа, полез не в свое дело один раз — накажите меня, выбрасывайте на помойку, хоть убивайте! Но её-то за что?!
     Я взглянул на стол. Там лежала аккуратно обструганная деревянная заготовка, напоминавшая туловище. Рядом были бережно разложены осколки чего-то телесного цвета. Маленький палец. Желтый глаз. И шелковая повязка с фиолетовой розой на ней.
     Решение, вспыхнувшее в голове, было гениальным в своей простоте.
     — Неужели ты так быстро упал духом, мастер? — с наигранной печалью произнес я. — Вспомни о родной земле, о своей семье… ах, прости, я совсем забыл, что семьи у тебя нет. Разве не радостно будет вновь прикоснуться подошвами к мостовым Варшавы, побывать на Висле, посетить фамильную усыпальницу? Найти себе жену, в конце концов? Уж будто бы какая-то кукла…
     Молниеносным движением он схватил со стола адской остроты резец и швырнул его в меня. Уклонился я с немалым трудом. Энджу шагнул было ко мне, но я предупреждающе выставил ладони вперед, и он остановился.
     — Закрой свою поганую пасть, — прорычал он. — Иначе твой хозяин будет собирать тебя по кусочкам. Трижды я по одному человеку не промахиваюсь.
     — Кто тебе сказал, что я человек? У человека есть имя и душа. Нас называют Смеющимися Факельщиками, если тебе это о чем-то говорит. Ты импульсивен, кукольник Энджу, слишком импульсивен. Это и сгубило Кристальную Розу. Увы!
     Патетическим движением я прижал к глазам уголок несуществующего платочка.
     — У тебя есть пять часов, чтобы покинуть Н-поле, мастер. В противном случае мне придется доставить тебя в плотный мир силой. Мне не хотелось бы тебя покалечить.
     — Ты не посмеешь!
     — Посмею, — успокаивающе протянул я.
     — Дайте мне закончить работу! И делайте со мной, что хотите!
     — Весьма сожалею, но такие решения находятся вне моей компетенции.
     Его плечи опустились. Повесив голову, он привалился к столу, затем тяжело сел на него. В повисшей тишине разносилось прерывистое, тяжкое дыхание.
     Плавным движением губ я перебросил сигарету в другой угол рта.
     — И вновь ты преждевременно упал духом, кукольных дел мастер. А я ведь даже не досказал тебе вторую часть послания.
     Сразу стало слышно, как потрескивает огонек свечи на столе.
     — Мой непосредственный начальник, демон Лаплас, всегда покровительствовал тебе, и ты знаешь это. Поэтому он готов оказать тебе последнюю милость.
     — Милость?.. — прошептал он, поднимая взгляд.
     — Тебе известно, что из-за твоего преступного вмешательства в Игру Алисы две дочери Розена лишились возможности принимать в ней участие. Не спорь с мной, босс считает, что виноват ты, и в любом случае это решать не мне. Я знаю, ты уже в курсе, что по невероятному стечению обстоятельств Четвертая Сестра не так давно сумела вернуться в Игру — не без помощи одного из тех самых колдунов-недоучек, о которых ты упоминал.
     Я отщелкнул бычок в дверной проем и прикурил новую сигарету.
     — Но Шестая по-прежнему мертва — ее Роза присвоена, рукотворный дух похищен. Ты, возможно, знаешь, что только когда все Семь Сестер живы и здоровы, новые куклы могут рождаться в этом мире?
     — В первый раз слышу…
     — Все когда-то происходит в первый раз. Душа Маленькой Ягодки покинула тело, кукол всего шесть — полагаю, именно из-за этого все твои неудачи, — я выразительно кивнул на груду обломков. — Игра Алисы не может быть завершена. Не спрашивай, почему, я не знаю всех нюансов. Спроси у босса. Ведь это он дает тебе последний шанс хоть как-то загладить свою вину. Ты должен сделать…
     — Что?!
     Я позволил себе несколько мгновений наслаждаться его безумным взглядом, полным ужаса и надежды.
     — …сделать для своего учителя новую куклу.
     — Новую… куклу?..
     — Да, ты не ослышался. Отныне на тебя возложена великая миссия. Ты должен восстановить число сестер и подарить Розену новую дочь.
     — Но почему Розен…
     — Не твоего вшивого ума дело, чем занимается Розен. Да и не моего, сказать по правде. Я всего лишь посланник, не забывай об этом. Твое наказание в любом случае останется в силе, не забывай и об этом тоже. Но если ты успешно справишься с задачей, тебе окажут снисхождение.
     — Мне…
     — Да. Если баланс будет восстановлен, тебе будет дозволено закончить Барасуишо.
     Его взгляд прикипел к лежавшему на столе стеклянному глазу.
     — А… она…
     — Нет, — надеюсь, это прозвучало не слишком быстро. — Она не подойдет, кукольник. Что бы ты себе ни воображал о своем творении, она не способна стать Алисой. И уж тем более не может заменить Хинаичиго. Она не воплощает ни одного чистого чувства, у нее нет ни рукотворного духа, ни даже Розы Мистики. Розен не знает ее и не примет.
     Я подошел и выпустил колечко дыма ему в лицо. Только бы не переиграть!..
     — Я вижу, ты все еще не вполне представляешь себе масштабы стоящей перед тобой задачи, мастер Энджу. Тебе придется изготовить не только тело, но и душу. Новая кукла, созданная твоими руками, должна стать одной из Rozen Maiden. Моему шефу не нужна вторая Барасуишо. Даже если ты успешно все проделаешь, она будет не твоей дочерью, а Розена. Она должна знать только одного Отца и стремиться только к нему. Сумеешь ли ты вложить в свое дитя вечную любовь к другому человеку, Анжей? Я не знаю. Босс знает, но не скажет. Это зависит только от тебя. Справишься — вернешься в плотный мир вместе с дочерью. Не сумеешь — она отправится на свалку. Что скажешь, мастер?
     Недоверие, счастье и страх боролись в его глазах. Когда он заговорил, в его голосе наконец проступила знакомая бархатистая нотка:
     — Но смогу ли я… Мне так и не удалось сравниться с Розеном…
     — Значит, пришло время раз в жизни прыгнуть выше головы. Готов ли ты? Справишься ли? Согласен на эти условия?
     — Ты задаешь странные вопросы, вестник. Готов ли я?.. Разумеется, я не готов, нельзя быть готовым к такому… Справлюсь ли я? Не уверен. Согласен ли я? Конечно, я согласен.
     — Ты хочешь взяться за дело?
     — Да.
     — Тогда приступай, мастер, начинай прямо сейчас. Я буду являться к тебе изредка, чтобы проверить степень выполнения работы.
     — Хорошо. Легкой дороги.
     Коракс
     Как бы мне не хотелось избежать этого, но иного пути не было. Ради жизни Соусейсеки, ради своего обещания, ради…всего остального — нужен был ритуал. Обряд, позволяющий мне поделиться частичкой себя с тем, кто мог вытащить ее страдающее тело с порога небытия.
     Я наклонился над ней, провел дрожащими пальцами по трещине на ее щеке, окрашивая их тающей лазурью, смешавшейся со слезами.
     — Соу, верю, что ты сейчас слышишь меня, — тихо сказал я, — слышишь и простишь то, что нужно сделать. Мне не уйти от расплаты за эту ошибку.
     Стены мастерской жалобно застонали, рассыпаясь, старея и рушась, зазвенело бьющееся стекло оранжереи, занялись пламенем и обратились в золу выдуманные книги. Спустя несколько минут не осталось ничего, кроме парящего в воздухе чемодана. Только серое небо, тянущееся вниз клочьями рваных облаков и густо заросшая сорняками земля.
     Я провел рукой над неподвижной Соу, зачерпывая горстью мерцающую лазурь, а вторую ладонь быстрым движением рассек об острый кончик ножниц. Наша кровь смешалась и задымилась, капая сквозь пригоршни, когда прозвучали первые слова призыва. Тогда я еще надеялся закончить все по-хорошему — жалкий глупец!
     Земля, черная мать всего сущего, порождающая и отбирающая жизни, услышь зовущего кровью сына своего, обрати слух свой к просьбе его, открой тайные недра свои, чтобы единою слезою твоею были спасены двое!
     Гулко пронеслись над пустошью слова, подхваченные ветром, всколыхнулись травы, окутав нас дурманящим ароматом, и дрожью под ногами откликнулась она на мое воззвание, смеясь. Какое дело ей было до порожденных, которые все равно должны были вернуться в ее мрачные объятия? Но я знал, знал и том, что иного ответа не дождаться от той, что порождала, чтобы приумножить и отобрать. Земля понимала человека только тогда, когда он говорил языком силы.
     Лазурь чистая, небесный покров, испившая крови зовущего тебя, огради душу мою от зла, творимого руками, очисти ее от сомнений и слабости, укрепи в горниле кузнечном, чтобы страх не остановил меня на избранном пути!
     И когда синее сияние ореолом растеклось по телу, я напрягся, доставая изнутри уже однажды помогавший мне свинцовый шар. Боль и страдания, таившиеся в нем, теперь вернутся обратно, к породившим их Земле и Морю.
     Последний свободный вдох — и тяжелый металл падает, чтобы растаять блистающей лужицей, выпуская клубящийся в нетерпении рок.
     Ради тебя, Соусейсеки.
     Горит земля, содрогаются камни, и жестокая улыбка рассекает мое лицо, когда механические гиганты вгрызаются в податливую плоть, проникая в ее сокровенные глубины. Где-то там, в далеком реальном мире, трепещет в судорогах жалкое смертное тело, ведь мир этот — сон его, и Земля его — Море, и только боль везде одинакова — что тут, что там, что в иных слоях реальности. Расплата, очищение и плод его — слеза раскаяния, чистейшее серебро, из которого будет создан инструмент спасения.
     Стены моего убежища дрожат, потрескивают, готовясь лопнуть и впустить все, от чего я так долго бежал. Впустить истину.
     Но они простоят еще достаточно долго, чтобы я успел закончить начатое.
     Истинное серебро обжигает руки, поднимаясь из развороченных металлической жестокостью недр. Земля уже не смеется, признавая мое право — на время.
     Суисейсеки вскрикивает и расширяются глаза Джуна, когда я выношу из пышущих жаром недр соединенные со мной длинными лентами знаков рукавицы. И незатуманенным одержимостью фанатика остатком разума я их понимаю. Ведь серебро их сверху покрыто кожей. Моей кожей.
     Я чувствую, как Джун одевает мои перчатки — или мои руки? — пересиливая страх и отвращение. Но он чувствует скрытую в них силу, и она приумножает его способности многократно. Теперь он точно может творить чудеса.
     Фарфор срастается под нашими пальцами без следа, а тончайшие нити проникают вглубь, направляя и скрепляя тайные механизмы, созданные гением Розена несколько веков назад. Часы кропотливой работы пролетают незаметно, и, наконец, даже порванную одежду уже невозможно отличить от настоящей. Теперь Соусейсеки просто спит, ожидая, когда я поверну тяжелый ключ, лежащий рядом.
     Время просыпаться.
     Антракс
     Повернувшись к выходу, я успел сделать два шага.
     — Стой.
     Я замер. Метель из ледяного свинца — жалкая метафора для того, чем был полон этот голос.
     — Почему Лаплас прислал ко мне тебя, вместо того, чтобы явиться лично?
     Дерьма всем в рот!
     — Ты лишен санкции, мастер. Босс слишком занят, чтобы уделять внимание всякой мелюзге.
     — Врешь, — холодно прервал он меня. — Я давно знаю этого кролика. Он все и всегда делает сам. Повернись!
     Постаравшись скроить физиономию недовольной скуки, я взглянул на него.
     — Ты забыва…
     — Молчи! Я никогда не слышал о тех вещах, которые ты сейчас мне плел. Что за чушь насчет всех Семи Сестер? Как это может ограничить творца? И зачем Розену чужая кукла?.. Твой выговор… Форма твоего лица… Будь я проклят! Ты никакой не посланник!
     Вот и все. All hail fail, компадре Антракс. Попытаемся сохранить лицо или будем говорить начистоту?
     — Ты из той же гоп-компании, что и сопляк, возродивший Соусейсеки!
     Второе, пожалуй.
     — Не угадал, братишка, — фыркнул я ему в лицо. — К нему я не имею никакого отношения. Напротив, он мой смертельный враг. Но ты прав, я здесь по собственной воле.
     — Какого черта тебе нужно? Зачем понадобилось ломать эту комедию с новой куклой?
     — В этом я тебя не обманул. Мне действительно нужна кукла. В личное пользование.
     Его лицо окаменело.
     — Сгинь. Ты не понимаешь, о чем просишь.
     — Прошу? — откинувшись назад, я скрестил руки на груди и усмехнулся, приподняв бровь. — Я ни о чем не прошу тебя, мастер. Я просто беру мое добро там, где его нахожу. Так получилось, что я нашел тебя. Ну же, будь паинькой.
     — Добро? У тебя когда-нибудь умирали дети, сосунок? Близкие? Возлюбленные? Что ты на самом деле знаешь о той грязи и мерзости, которую вы все зовете Игрой Алисы? Убирайся!
     — Да что ты так раскипятился, пан Анжей? Подумаешь, куклой больше, куклой меньше…
     — Убирайся из моего дома! Жи…
     — Бэрри-Белл!
     Из-под моего воротника выстрелила золотая оса и зависла над моей ладонью. Я медленно отвел руку в сторону, готовясь метнуть ее вперед.
     Пан Анжей побледнел, как мука.
     — Матка боска, — пробормотал он посеревшими губами. Я с наслаждением продемонстрировал ему своего маленького помощника.
     — Узнаешь духа, мастер? К твоему несчастью, сейчас он на моей стороне. Рукотворный дух — страшное оружие, знаешь ли. Неудивительно, что только Семь Сестер могут пользоваться ими. Сегодня явно не твой день, мастер. Не передумал?
     — Нет.
     — Уверен? Может, подумаешь еще?
     — Нет!
     — А если я испробую на прочность то, что лежит у тебя на столе? Одного удара хва…
     БА-М-М-М!!!
     Меня оторвало от пола и кубарем вынесло в туман. Из глаз посыпались искры, челюсть кричала дурным голосом. Все-таки мастер Энджу не зря жил в Стране Восходящего Солнца почти сорок лет. Стремительный удар ногой в прыжке мог, казалось, переломить стальную балку. Мои зубы, видимо, оказались покрепче.
     Восстановив вертикальное положение, я успел увидеть, как он выскочил из мастерской и устремился ко мне. В следующую секунду мои плечи и локти уже стонали под градом сильных и быстрых ударов. Я несколько раз пытался дать ему подножку, но он легко, словно танцуя, увертывался, не прекращая молотить кулаками. Руки быстро онемели, так что боль чувствовалась только в виде коротких, острых толчков. Уже не думая о комбобрейкере, я изо всех сил прикрывал голову и живот. Здоровый, черт! Куцых навыков ба-гуа, полученных полтора десятка лет назад, было катастрофически недостаточно, тело забыло движения и их смысл.
     Вдруг ветер смерти на секунду стих, и, приоткрыв глаза, я увидел несущийся мне в подбородок снизу вверх кулак. Боль была адской, меня запрокинуло. Тут же его нога, описав широкую дугу, врубилась мне в левое заплечье. Я отлетел, завертевшись волчком. Сквозь туман и выступившие слезы я видел сразу двух кукольников, крадучись надвигавшихся на меня со стороны убежища.
     Ах ты гнида розовая!..
     Кое-как собрав волю в кулак, я сжал ноги и послал из ступней заряд янтаря. Два медовых потока с лету въехали ему в живот, я увидел, как глаза Энджу вылезли из орбит, рот широко открылся, но боль, видимо, задушила крик. Нас разнесло в разные стороны, дав мне, наконец, спасительное расстояние. Сорвав занавеску, он влетел обратно в мастерскую, из которой сразу донесся грохот падающих вещей.
     Поиграем в каратульники, Брюс Ли огородный?
     Я метнул еще одну струю — не попал, — и тотчас же послал другую в противоположном направлении: от перегрузки потемнело в глазах, зато тело мое превратилось в торпеду. Силуэт моего противника был отчетливо виден на фоне мирно горевшей свечи. Выставив вперед плечо, я летел на него со скоростью истребителя, пока он медленно выбирался из-под обломков шкафа, ошеломленно мотая головой.
     Даже Нео был бы посрамлен такой скоростью. Он сумел извернуться, упасть назад, выгнуться в дикой дуге, когда до столкновения оставалась доля секунды. Я пролетал мимо, даже не задевая его в своем разгоне.
     Обманул!
     И в ту секунду, когда я проносился над ним, Бэрри-Белл, прятавшийся у меня в кулаке, повинуясь приказу, устремился вниз, в грудь кукольнику.
     Я понял, что еще может значить выражение «время застыло». Медленной-медленной, «рапидной» съемкой крохотная желтая мушка падала вниз, на глазах вырастая в огромную плотную сферу. В глазах Энджу так же неспешно изумление сменилось страхом, а затем — мертвым ужасом. Все они смешались в инфернальную боль, когда золотая шаровая молния коснулась его груди и плавно толкнула в пол.
     Обманул. Я его обманул.
     Сознание победы вновь запустило мировые часы. Меня с лету внесло во что-то огромное и сыпучее, но, слава богу, относительно мягкое. Голова сразу оказалась в темной глубине, по ушам заскребла и застучала какая-то мелкая пакость. Шея жалобно хрустнула, но выдержала.
     — Квартиру надо убирать, — прокомментировал я, выбираясь из груды осколков. — Но не всегда.
     Энджу распластался на полу, как сине-розовый блин. Его руки конвульсивно стискивали пылающий мяч Бэрри-Белла, ноги били по паркету, тщетно ища точку опоры. Мой помощник прижимал его к полу, изо всех сил давя на грудь. Я с удовольствием увидел, как начинают шевелиться и потрескивать белобрысые волосы кукловода. Шаровая молния. О да.
     — Ну так что у нас там с карбюратором? — поинтересовался я, опускаясь на колено.
     — Изыди, пся крев, — просипел он, пытаясь разжать стиснутые электрической судорогой челюсти.
     — Я не слышу!
     — Сгинь, бес!
     — Значит, сотрудничать не надумал, мастер?
     — Нет!..
     — Невероятно печально, — вздохнул я. — Что ж, попробуем по-плохому.
     Моя рука стиснула его глотку. Он попытался вырваться, но теперь уже моя хватка была железной. Отныне я был пауком, а он — мухой.
     Черная воронка раскрылась в полу под ним. Я надавил, и его тело начало погружаться в кружащийся мрак. Он бился, как безумный, но Бэрри-Белл тоже давил, и все мы, дюйм за дюймом, опускались все глубже.
     — Добро пожаловать ко мне домой, — нежно произнес я, выдавливая его в Пад.
     Входить в Н-поле из мира снов невероятно удобно.
     — А-а-а-а!..
     — Старинный и утонченный способ помочь несговорчивому собеседнику быстрее принять вашу точку зрения. Был особенно излюблен испанской инквизицией и белогвардейскими карателями. Что? Ну, эти пальцы кукольнику все равно без надобности. По крайней мере, ногти. Ничего не хочешь мне сказать?
     — Нет!
     — На нет и суда нет. А иголочки, кстати, и раскалить можно бы. Хм.

     — Ф-с-с-с-ха! Ш-ш-ш-ш-ш-с!
     — А это, господа экскурсанты, так называемое «прокрустово ложе». Его придумал еще в эпоху Древней Эллады некий весельчак по имени, как это ясно из названия, Прокруст. Ему почему-то все время казалось, что его окружают либо слишком маленькие, либо очень высокие люди. Кризис среднего класса, так сказать. Вопросы к экскурсоводу будут?
     — Катись к чертям, нелюдь!
     — Что? Не слышу. Вообще дурак был этот Прокруст, почтеннейшая публика. Что ему стоило приклепать к своей таре машинку для размягчения языка? Теперь вот мучаемся. Щито поделать, десу.

     — Вы никогда не видели, как пляшут угри на сковородке? Мне вот не доводилось. Наш доброволец из зала, с вашего позволения, продемонстрирует нам это захватывающее зрелище. Масла, увы, администрация не дает, так что обойдемся и так. Дамы, не обращайте внимания на запах, это скоро закончится. Хотя как знать? Помню, принес я домой с рыбалки здоровенного судака… Ну как, не надумал?
     — Нет!..
     — Продолжаем концерт!

     — Великий Франклин укротил молнию, пошлые люди заключили ее в электрический стул. Коллектив нашего балаганчика единодушно считает эту презентацию грубой и приземленной, поэтому по настоянию администрации мы заменили ее демонстрацией общего принципа действия. Ноги объекта погружаются в воду, в которую затем вводят провода под напряжением выше критического. Бэрри-Белл, разряд!
     — А-а-а! А-а-о-о-о!..
     — Внимание, господа, последние новости из Риальто!
     — Пошел… ты…
     — Что-то с дикцией у корреспондента плоховато, ничего не разобрать. Засветим тридцать шесть свечей, сэры? Принято единогласно.
     — И последняя наша остановка, леди и джентльмены: Река Несбывшегося! Вас ждет незабываемое зрелище! — провозгласил я, пиная под ребра распластавшегося у моих ног кукольника. Тот со стоном скреб пальцами янтарные пряди.
     Я действительно вытащил его в это мерзкое местечко, благо сил в нем уже было меньше, чем в первоклашке. Я пытал его уже много дней, но единственным, кто за это время дошел до белого каления, был я сам. Этого ненормального не страшила самая жуткая боль, которую я мог измыслить — всем, чего я от него добился, были проклятья и отказы. Оставалось попробовать последний вариант, прежде чем перейти на более высокий уровень убеждения.
     — Лаплас ни разу не приводил тебя сюда, мастер? — мне надоело ломать комедию. — На случай, если нет, краткий экскурс: если ты не захочешь со мной сотрудничать, я утоплю тебя в этой реке. Ее воды для существ из нашей вероятности — как царская водка для олова. Я по ней поплавал, можешь мне поверить. Спрашиваю в последний раз: ты возьмешься за работу?
     Вместо ответа он постучал ногтем по льдистой поверхности и разразился хриплым смехом.
     — Хочешь что-то сказать?
     — Мало знаешь, недоучка. Если бы Река была опасна для меня, я уже был бы мертв.
     — Как всегда, самонадеян и горд. Тебе не надоела эта поза, мастер? Смотри сюда.
     Опустившись на колени, я вонзил пальцы в янтарную твердь и рванул в стороны. Воды реки вскипели, раскрывшись наполненным желтой пеной шрамом.
     В глазах Энджу в первый раз за долгое время вспыхнул страх.
     — Ты дьявол, — прохрипел он.
     — Я же просил звать меня Антраксом, мастер. Ты не оставляешь мне выбора. Но сперва позволь показать тебе, что с тобой произойдет. На наглядном примере.
     Я сунул руку в карман и извлек шелковую тряпочку, которую незаметно стянул с его стола много дней назад. Страх в его глазах стал ужасом, лицо побелело.
     — Отдай!.. — он рванулся ко мне, но сразу упал, получив удар в грудь. К глазной нашлепке на моей ладони присоединились палец и сам глаз.
     — Смотри внимательно, мастер, — я повел тряпочкой над бурлящей влагой. — Сейчас ее поглотит Несбывшееся. Она уйдет на дно, растворится, чтобы возродиться в иной вероятности. Возможно — в иной Барасуишо. Но тебя не будет рядом, мастер.
     — О… остановись! Не смей!.. Это мой единственный шанс, это все, что у меня осталось!..
     — Не слышу правильного ответа.
     — Будь ты проклят, чудовище!
     — Что?
     — Да!..
     — Громче!
     — Да, я согласен! Согласен!..
     Гейм, сет, матч.
     — Тогда за работу, падаль, — я спрятал осколки Кристальной Розы обратно в карман. — Можешь даже немного отлежаться перед началом. Когда я получу куклу, они окажутся у тебя. Я буду навещать тебя. Не вздумай халтурить.
     — Будь по-твоему, бес. Будь по-твоему… Барасуишо…
     Развернувшись, я пошел прочь по волнам цвета мертвого золота.
     Я больше не буду хламом, Суигинто.

Часть III

     Коракс
     Плетения по-прежнему блокируют боль, но в их движении видна замедленная обреченность. Слишком много силы истрачено, слишком истощены все доступные несовершенному телу резервы — и во вращении красных знаков ясно читается приговор. Они требуют сбросить балласт, отсечь лишнее, спасти жизнь, мою и свою, но до тех пор, пока у них нет права решать за меня, я мог быть спокоен.
     Поставить все на кон, бороться до конца — раньше я таким не был. Но раньше мне не представлялась альтернатива между осмысленной смертью и растительной жизнью. После того, что я делал и видел, догнивать долгие годы оставшейся жизни в чужом мире, лишившись не только магии, но и простых человеческих возможностей было невозможно. Поэтому у меня был план, простой и безумный, как и все остальные. У меня было, что предложить Соу напоследок.
     Ключ был тяжел для серебряных нитей, но я держал его крепко, словно священную реликвию. Повернуть его без пальцев тоже было непросто, но это казалось лишь еще одним испытанием. Крррум-тум-тум-тум — заговорила собачка на пружине, вззззз — отозвались тонкие шестеренки, трррак-так-так-так — Соусейсеки зашевелилась, поднимаясь, потягиваясь, словно после долгого сна, и не успев открыть глаза, очутилась в объятиях плачущей Суисейсеки. Та быстро и сбивчиво говорила ей что-то, удвоенно сдабривая все выражения своим вечным "десу", но глаза Соу не отрывались от кровавой простыни и ныряющих в соленую воду тончайших нитей серебра, от красных кругов и скрывавшегося за ними лица.
     — Мастер! — и мягко, но уверенно отстранив Суисейсеки, она бросилась ко мне, наткнувшись на алую преграду, — Что с тобой, мастер?!
     — Теперь все хорошо, Соу, теперь все уже хорошо. Главное позади.
     — Что позади? Что с твоим… — она замерла, разглядев, как серебряные нити деловито перебирают плоть, выискивая невосстановимые места. — Как это случилось?
     — Мы не успели сбежать до того, как Мегу проснулась.
     — Мы? Но я, — она окинула взглядом свои руки, — не вижу на себе никаких следов!
     — Джун постарался на славу. Скажи ему спасибо, пожалуй.
     — Ну не то, чтобы я сильно помог на самом деле, — смутился он, — после того, как ты сделал те перчатки из собственной кожи и…
     — Что-что сделал? — голос Соусейсеки резко похолодел, — Из чего, говоришь, перчатки и зачем?
     — Ну, это самое, — Джун, кажется, понял, как проговорился, — твои, э-э, осколки не соединялись чужими руками, и он, ну, снял свою кожу и из нее и этого, истинного серебра, сделал перчатки, а я, потом, уже и с тобой…
     — Мастер, зачем?!
     — Ты знаешь. Мне недолго теперь осталось, но и это нам на руку. Есть одна идея…
     — Но ведь плетения тебя вылечат, зачем ты говоришь такое?
     — Не вылечат. Я иссяк, выложился, и они могут только задержать конец, они и машина старого часовщика. У нас будет достаточно времени на подготовку.
     — Если бы не твои раны, я бы выбила из тебя эту дурь, — Соусейсеки пыталась казаться серьезной, но слезы накатывались на ее разноцветные глаза, — но сейчас могу только просить — брось эти мысли! Брось все, только живи!
     — А я хотел оказать тебе последнюю услугу, выполнить обещание.
     — Не нужно обещаний, не нужно…
     — Мой сон мог бы стать кораблем для путешествия к Отцу. Все равно на большее он уже не годится.
     — Ты еще что-то скрываешь, еще какую-то глупость, которую успел сделать?
     — Я достал серебро для рукавиц из наружного сна, и скоро утрачу власть над тем уголком души, который облюбовал.
     — И туда хлынет Море, да? Ты все же невыносим, мастер. Но я отказываюсь от твоего предложения.
     — Но почему? Ты же знаешь, что мне нет смысла жить в таком состоянии?
     — У меня есть другое предложение. То, о котором ты, в своем хитроумии, мог бы подумать в первую очередь.
     — Соусейсеки?
     — У тебя есть время попрощаться со всеми, пока Мотохару-сан закончит приготовления. Ты, наверное, долго их не увидишь, как и я.
     — Что ты задумала, Соу? Не томи душу, рассказывай!
     — Завтра, во сне, ты все поймешь — или раньше, если не глуп. Отдыхай и собирайся с силами — они нам понадобятся.
     Антракс
     Строчки цифр быстро заполняли колонки таблицы. Новая клавиатура весело пощелкивала клавишами. Не сбиться бы, дьявол забодай! Так, так… тут все верно… так… а тут что за ересь? Не может такого быть. Надо звякнуть ихнему менеджеру, пускай холопам шею намылит. Все лучше, чем мне. Сводим дебет… сводим кредит… баланс… все!
     Я откинулся в кресле и вытер со лба несуществующий трудовой пот. Когда я оставил Энджу на волнах Несбывшегося и вернулся в свою квартиру, первым мне бросился в глаза огонек автоответчика. Наниматель в крайне невежливой форме напоминал, что до сдачи отчетности три дня, а у меня еще и конь не валялся. Действительно, пора было наконец позаботиться о средствах к существованию — дело делом, а кушать и платить за квартиру надо. Все-таки у нас тут не Япония, да и заботливой старшей сестры у меня отродясь не водилось. Джуну в этом плане подфартило больше. Пришлось вкалывать в ударном темпе, чтобы завершить работу, на которую требовалась неделя, за два дня.
     Загрузив результаты в письмо, я отправил его нынешнему шефу. Бухгалтер-фрилансер — амплуа довольно дикое, на такой должности нужно иметь надежных людей, но мне каким-то образом раз за разом удавалось находить халтурку, дававшую средства к существованию. Сильно подозреваю, что все мои работодатели занимались какими-то темными делишками. Предположение бредовое и ни на чем не основанное, но прицепилось прочно. М-да.
     С тех пор, как я вошел в зеркало, следуя за духом, в плотном мире прошло две недели. Не знаю, как долго я искал кукольника, но убеждать мне его пришлось никак не меньше десяти дней. Упертый, гад. И выносливый. Я ничуть не сомневался, что последствия нашей задушевной беседы заживут на нем, как на собаке. Надо держать ухо востро — кто знает, что он попробует выкинуть? С другой стороны, гарантия его послушания покачивалась у меня в кармане. Нет, сделает все, как я велю, никуда не денется. Дерево, стекло и шелк — очень непрочные материалы. Один раз он уже мог в этом убедиться.
     Навестить его имело смысл только дня через три. Как ни крути, работенка ему предстояла жаркая. Джун-старший вытаскивал детали по одной за ночь, а то и по две, но недоделка на семь дней мне была не нужна. Все лучшее отдают богам. Или богиням. Да.
     Значит, у меня пока есть масса свободного времени. Как его потратить? Предпринять еще одну атаку на врага? Бессмысленно. Я все еще ничем не мог доказать свою полезность ей. Возможно, я действительно фанатик, как утверждает Лаплас, но все-таки не полный дурак. Надо было выждать, последить за событиями, если потребуется — предпринять какое-нибудь косвенное действие. Но о новой лобовой атаке не следовало и помышлять.
     Шрамы от перьев на моих плечах и груди горели адским пламенем. Скоро, очень скоро мой кровник получит по заслугам, а она наконец вернет себе свое истинное «я». И пусть мне приходится таиться, действовать втихаря, выжидать — когда речь идет о мести, любой, самый долгий срок превращается в «скоро». Месть воистину следует подавать холодной, и я наконец усвоил это для себя. Важна не стремительность, а неотвратимость наказания. Вот так.
     Было и еще кое-что. Сегодня, раскрыв настежь окно и вдохнув холодный ветер, я вдруг ощутил, что соскучился по своему городу. За окном покачивали в густом тумане ветвями в белых рукавах тополя и вязы, летом превращавшие степь за окном до самой реки в темно-зеленое море, в котором высились острова хрущёвок. Предрассветное небо было мягко-серым, полным предчувствия загадки сна. Ветер овевал мои лицо и грудь. Я знал его имя, он когда-то знал мое — между нами однажды случилось такое, о чем не рассказывают даже близким друзьям. Отважная и веселая западная красавица, королева воздуха с коротким, нежно шелестящим именем некогда встала между нами — и выбрала меня. Много воды утекло с тех пор, и к тому моменту, когда я впервые увидел белоснежные волосы и алые глаза, наивная юношеская любовь между человеком и ветром уже давно превратилась в добрую и крепкую дружбу без романтики и ревности. Восточный ветер простил меня, а я его. Но он помнил. Как помнил и я. Такое нельзя забыть.
     Навестим старых знакомых?
     Никаких людей, разумеется. Я никогда не был хикки, да и нельзя им быть в нашей стране, где контактировать с людьми и хотя бы изредка выходить из дому не просто важно, а жизненно необходимо. У меня были знакомые, несколько приятелей и даже один друг, с которым мы уже месяц даже не созванивались. И нарушать молчание я не собирался. Почему? Сперва просто не собирался, и все. Потом я понял, почему именно. Нет более крепких оков среди тех, что кует нам мир, чем друзья-приятели, верные и надежные. Каждая секунда в их обществе, каждое их слово будут пить из меня решимость, навевая бросить все, вернуться к людям, в общество, забыть ее и жить, как все. Решимости у меня хватило бы на десятерых, мир обожрался бы ей до несварения желудка — но кому приятно играть роль скотины для вампира? Нет уж. Только туман. Только фонари.
     В глубине серой стены облаков зажглось слабое сияние. На соседней улице проехала одинокая машина. Через несколько минут во дворе хлопнула дверь. Город сонно потягивался, стряхивая дрёму. Следовало насладиться тишиной утра как можно скорее. Я выключил компьютер, оделся, сунул в карман новую пачку дымных палочек и вышел на улицу.
     Мне в лицо ударил порыв ледяного ветра, но я прошептал имя, как пароль, и его струи сразу стали мягкими и прохладными, лишь чуть поеживая кожу. Здравствуй, вечно юная старая подруга. Двери моего дома выходили на запад. Воспринимайте это, как хотите. Лучше всего — просто как данность.
     Я пошел по переулку, молча разговаривая с ветром. Туман был великолепен: желтые окна домов будто висели в воздухе без всякой опоры, выделяясь на фоне серого неба ровными квадратами. Настоящий зимний туман, в первый раз за долгое время. Не угрюмая мгла Н-поля Энджу или ядовитые сумерки Пада. Прекрасно.
     На автобусной остановке было тихо и безлюдно. Как обычно в это время суток. Ветер гнал вдоль улицы бумагу, огрызки и прочий сор, брезгливо шаркая ими по корочке льда. Я прислонился к столбу и закурил. Куда-то увезет меня сегодня первая машина? Не знаю. Пусть это будет моим подарком самому себе.
     Вдруг в проулке у меня за спиной раздались быстрые шаги. Мимо меня пробежала невысокая девушка в черной шубке. Резко остановившись, она оперлась о стену ларька. Плечи ее быстро вздымались и опадали. Русые волосы, выбившиеся из-под черной шапочки, разметались по плечам и спине.
     Отдышавшись, она развернулась и, не глядя на меня, подошла к бордюру проезжей части. Я искоса посмотрел на нее, выдыхая дым. Такие лица были у Дианы Челлини и Афродиты Милосской — навеки окаменевшие в неподвижности красоты. Чем-то очень расстроена. Яркий свет фонаря явственно вычерчивал на бледной коже замерзающие мокрые дорожки. Еще одна маленькая тайна большого города, которую я никогда не узнаю.
     В конце улицы показалась желтая маршрутка. Я поднял руку. Окурок полетел в урну. Визгливо затормозив, обшарпанное чудище остановилось в трех метрах. Номер было не разглядеть в тумане — двузначный, кажется. Пусть будет двузначный.
     Девушка, повернувшись всем телом, как танковая башня, вгляделась в светлеющий полумрак и сорвалась с места, почти мгновенно исчезнув внутри колесницы наемника частного капитала. Я тоже забрался внутрь. В эмалированном брюхе «газели» было куда холоднее, чем снаружи. Водитель, битюговатого вида усатый дядя в очках, молча протянул клешнястую лапу. Мы по очереди положили в нее по десятке и уселись рядом, стараясь собрать хоть немного тепла.
     За окном проплывали нечеткие силуэты домов и деревьев. Я молча смотрел в туман, слыша, как за плечом у меня глубокое дыхание вновь переходит в тихие всхлипы. Водила завозился у себя за перегородкой, чем-то щелкнул, и в салоне забились и захохотали вопли современных монстров эстрады. Тьфу, черт побери. Вытащив из кармана наушники, я поставил звуковую завесу Шевчуком.
     Коронована луной,
     Как начало, высока,
     Как победа, не со мной,
     Как надежда, нелегка,
     За окном стеной метель —
     Жизнь по горло занесло,
     Сорвало финал с петель,
     Да поело все тепло…
     В тумане взметнулось и поплыло белое покрывало, рассыпаясь мириадами снежных брызг. Дома и деревья начали смазываться. Водятел громко выругался, заскрипели дворники. Я прибавил громкость.
     Играй, как можешь, сыграй,
     Закрой глаза и вернись,
     Не пропади, но растай
     Да колее поклонись;
     Мое окно отогрей,
     Пусти по полю весной,
     Не доживи, но созрей –
     И будешь вечно со мной…
     Метель вершила свой танец. Город плыл вокруг неподвижного желтого островка. Девушка плакала. Шофер барабанил руками по рулю и мычал в такт своим надрывающимся кумирам. Я молчал.
     Танцуй, моя подруга. Вертись в вихре снежного платья. Я буду тебе играть.
     Что же, вьюга, наливай –
     Выпьем время натощак.
     Я спою — ты в такт пролай
     О затерянных вещах…
     Слева от меня послышалось что-то невнятно произнесенное тихим голосом, и машина затормозила. Почему бы не выйти здесь, в самом деле.
     Летящий снег принял меня в свои мягкие объятья. Черная шубка мелькнула перед глазами, послышался мерный стук каблучков по льду. В этой части города я прежде не бывал. Я пошел вперед, глядя в пространство, вдыхая музыку вместе с ветром и едва замечая, что цоканье каблучков не удаляется, а вроде бы даже наоборот. Я дослушивал уже вторую песню, когда увесистый булыжник, просвистевший мимо виска, радикальнейшим образом привел меня в чувство.
     Освещенная тускнеющим светом фонаря, передо мной стояла та девушка, и в руке у нее была внушительных размеров острая ледышка. Замерзшие слезы алмазными огоньками усеивали кожу вокруг полыхающих гневом глаз.
     Я вынул наушники из ушей и непонимающе уставился на нее.
     — Чего ты за мной ходишь? — яростно крикнула она. — Маньяк, что ли, до хрена? А ну отваливай!
     — Чего? — заморгал я.
     — Того! Заворачивай оглобли и дуй куда подальше!
     Веселые дела, ничего не скажешь.
     — Я не маньяк. Я просто гуляю.
     — Гуляешь? Мы прошли уже пять дворов в разные стороны! Бреши больше! Развелось уродов!
     — Честное слово…
     — Знаем таких честных! Иди куда шел, добром говорю! Знаешь, кто у меня муж?
     Дерьма всем полную бадью. Я почувствовал, что закипаю. Очарование прогулки было безнадежно испорчено. Метель снова стала простым холодным потоком, туман — обычной испарившейся водой. За такое мне всегда хотелось убивать.
     — В общем, так, — тихо и яростно произнес я. — Я не знаю, кто вы такая, не знаю, что и с какого хрена себе вообразили и что именно вам скребет задницу. И знать не хочу. Я просто вышел на прогулку. Вы хотели мне ее испортить? Мои поздравления, вам это удалось. Хорошего утра.
     Обойдя ее, я пошел, куда глаза глядят. Вокруг действительно был какой-то унылый двор, без малейших признаков деревьев или кустов. Лирического настроения как не бывало, на душе было мерзко. Потерявшая волшебность музыка сиротливо шуршала в болтавшихся на шее наушниках. Дура ненормальная. Истеричка несчастная. Всю романтику к дьяволу изхезала. Западная королева сочувственно взъерошила мне волосы. Одна ты меня сегодня понимаешь.
     — Погоди… Подождите!
     Я оглянулся через плечо. Она по-прежнему стояла на месте, возвращая к груди руку медленным движением. Ледышка валялась на земле.
     — Вы что-нибудь еще хотите мне сказать?
     — Вы что, собираетесь гулять в такой буран? Без шапки?
     — А что, теперь это наказуемо по закону?
     — Нет, но…
     — Как мило! Послушайте, если вас это так уж интересует, гулять я больше не намерен. Я собираюсь найти выход из этого гадюшника, сесть на автобус и поехать домой. Там я сяду за работу и буду заниматься ей весь день. Потом я лягу спать. Ваше любопытство удовлетворено? Желаю удачи.
     — Да подождите же! Что вы как порох, в самом деле! Ох… — она с силой провела ладонями по лицу. — Я прошу у вас прощения за свою бестактность. У каждого есть свои радости, конечно. Я дико извиняюсь, я понимаю, вы обиделись, но вас же менингит хватит, в такую погоду даже бомжей с вокзалов не гоняют… Может, зайдете ко мне и переждете?
     Цундере какая-то. Столь быстрый переход от враждебности к доверчивому смущению казался невероятным. Теперь она выглядела искренне виноватой. Я задумался. Почему бы и нет, в самом деле? Настрой уже было не поймать, утро бесповоротно стало просто началом скучного дня, а визит к, чего уж греха таить, довольно красивой незнакомке все-таки тянул на небольшое приключение.
     — А муж не будет против?
     — Да какой там муж… Я не замужем. Заходите, чаю попьем.
     — Если вы настаиваете — не откажусь.
     Ее звали Наташа. Наталья Дмитриевна, точнее. Фамилию она мне не сказала, а спрашивать я не стал. Своего имени я ей тоже не открыл, хотя она явно ждала этого. Сняв шубку, она оказалась маленькой русоволосой улыбчивой девушкой, не то чтобы толстой, даже не полной, а, как говорила моя бабушка, «в теле». Мне, впрочем, никогда и не нравились пересушенные или даже просто слишком тонкие девицы, которых сразу хотелось для начала как следует откормить. Разумеется, никакого мужского или платонического интереса она у меня не вызывала, нельзя делить сердце пополам, но с красивой женщиной всегда приятнее общаться, чем с некрасивой. Потянет на афоризм, интересно?
     Чашку, из которой я пил, украшала гордая фигура грозно нахмурившегося и сыплющего искрами из щек отважного покемона Пикачу. Забавно — в своем роде, это была уже реликвия, почти антиквариат. Времена, когда у нас в стране усиленно форсили этот бесконечный «Наруто» для любителей природы, миновали много лет назад, а вместе с анимешкой ушли в небытие и товары, ради которых шла раскрутка. На мой вопрос Наташа, смущенно зардевшись, созналась, что в детстве была знатной покеманкой и собирала все связанное с карманными монстрами. Рисунок был редким, необычным — как правило, на сопутствующие товары лепят жизнерадостных и оптимистически улыбающихся героев. Когда я намекнул, что на еБэе такую чашечку можно продать за неплохие деньги, она звонко рассмеялась и перевела разговор на другое.
     Мы сидели на кухне, за расхлябанным столом, и болтали о всякой ерунде. Я без всякого смущения хрустел печеньем из хлебницы — впрочем, она и не протестовала. Кухонька была милая, со вкусом обставленная самодельными безделушками, правда, места в ней явно было маловато. Впрочем, нам его хватало.
     — Я еще раз извиняюсь, с моей стороны это было совершенное свинство. Недавно подругу изнасиловали прямо на улице, вот и трясемся все. Да и вообще напряг в последнее время страшный: работа, учеба… Вы кто по профессии?
     — Да как вам сказать… Разные имею. Сейчас зарабатываю фрилансом. Курсы бухучета пригодились. Забавно. Записывался-то я на них в институте просто для галочки.
     — Действительно, забавно. А я медсестра. На нашем УПК училась. Хотела поступать на дизайнера в строительный, но знакомые отговорили.
     — Отчего же так?
     — Там основные предметы все на рисовании да на лепке построены. Не то чтобы рисовать совсем не умею, но школ с уклоном не заканчивала. А тут, к тому же, строгих стандартов нет, оцениваются работы, в основном, по принципу «нравится — не нравится»… Большой простор для злоупотреблений, в общем. Я ведь не Рокфеллер, чтобы за каждую сессию пятнадцать тысяч отстегивать.
     — Неужели все так плохо?
     — Еще не предел, между прочим. Каждый препод свое талдычит, ничто ни с чем не сходится и все гребут напропалую. Засаживают внаглую тоже. Подруга там училась, рассказывала. Ей на двух работах вкалывать приходилось, чтобы не вылететь.
     — Но теперь, я надеюсь, все в порядке?
     — Какое там в порядке… Кому они сейчас нужны, дизайнеры эти? Только и слава, что специалист, а на самом деле букашка с бумажкой. Вот недавно на заработки уехала, поварихой на вахтовые поселения. Жить не хуже, чем тут, а платят хорошо.
     — А сейчас на кого вы учитесь, Наташа?
     — Откуда вы знаете, что я учусь?
     — «Работа, учеба…»
     — Ой, и правда, — прыснула она. — Агротехникум заканчиваю. Уже на диплом выхожу.
     — Как интересно. И какая же тема?
     — «Проблемы разведения крестоцветных в Юго-Западном регионе России и методики их решения и устранения»! — гордо провозгласила она.
     — Внушительно! Значит, будете устранять?
     — Ага. Только лопату захвачу. Да бросьте вы, в самом деле. Никому это не надо, никто эти проблемы решать не собирается и не соберется. Сижу в библиотеке, теорию мелиорации выписываю. Погоняют, подмахнут — и гуляй, Вася, ищи работу. Единственный плюс — можно агрономом в пищевой концерн устроиться. Пищевики-то всегда нужны.
     Настоящая цундере. Она нравилась мне все больше и больше. Чем-то она напоминала Суисейсеки — не внешностью, естественно, а тем самым огоньком веселой шкодливости, то и дело сверкавшим на дне ее глаз. Хотя с настоящей душевной красотой это не имело ничего общего, все-таки на нее было приятно смотреть.
     Очень интересное приключение.
     — Ната? — раздалось у меня за спиной, и огонек сразу угас, а ее лицо опять, как тогда, на улице, стало красивым и каменным. На нем проступила радостная улыбка — жуткая и неестественная на фоне полных горя и тревоги глаз.
     В дверях кухни, потирая кулачком левый глаз, стояла девочка лет шести в синей пижаме. Русые, как у Наташи, волосенки вздыбились со сна и торчали вороньим гнездом. Насупленно глядя на нас исподлобья, она скорчила гримаску и зевнула, сладко потянувшись.
     — Ната, ты не спишь? Это кто?
     — Ленуська! Я же тебе сто раз говорила, что с гостями надо здороваться!
     — Доброе утро, — серьезно поздоровалась со мной девочка. — Ната, я вчера твой альбом взяла порисовать. Я его порвала немножко. Ты меня накажешь?
     — Ленка! Что за глупости? — у Наташи округлились глаза. — Я тебя хоть раз наказывала?
     — Ни разу, — кивнуло дитя. — А надо. По телику говорят, что детям надо прививать послушание и уважение к старшим. Я же так совсем не привьюсь!
     — Ну… ну я не знаю… Ну носом в угол иди стань тогда! — девушка чуть не плакала. — На десять минут!
     — Хорошо, — по-прежнему серьезно согласилась Лена и, повернувшись, потопала в комнату.
     Наташа беспомощно взглянула на меня. Я усиленно прикладывался к чашке, уткнув в нее глаза. Вскоре приступ неконтролируемого смеха отступил обратно в легкие.
     — Славная девочка. Ваша дочь?
     — Сестра. Совершенно невозможный ребенок. Мать с отцом шесть лет назад на Кавказ поехали работать, а там… Вот, мыкаюсь теперь. Целый день сидит перед телевизором и смотрит передачи, и добро бы для детей, а то — о детях. Сама себя воспитывает. Скоро и меня начнет. В детсад не ходит… — тут она осеклась.
     — Не ходит? Что-то не так?
     Наташа ответила не сразу, глядя в пол. Я сообразил, что сморозил бестактность. Какое мое дело, в конце концов, даже если что-то и не так? Мне, по большому счету, это было совершенно безразлично. Приключение скоро закончится, я навсегда покину этот дом, оставив за спиной его милых обитательниц и их беды. Все проходит. Зачем лезть, куда не просят?
     Свинья ты, Антракс. А посади свинью за стол…
     — Рак у нее, — выдохнула Наташа, словно в омут бросилась, и с непонятным страхом посмотрела на меня. Я понял, что шутки кончились. Рак — это очень серьезно. Когда раком болен взрослый, это страшно. Когда болен ребенок, это страшно вдвойне. Втройне — когда это девочка. Бедное дитя. Бедная Ната… Я наконец все понял. Ее слезы. Ее гнев на подозрительного незнакомца без шапки, способного, может быть, оставить дитя сиротой. Ее стремление затащить этого незнакомца домой на чай, чтобы наконец выговориться на собачью жизнь. Конечно, никаких матримоний на мой счет у нее не было. Я был для нее просто подушкой, в которую кричат непроглядной ночью.
     Последнее меня, впрочем, совершенно не задевало.
     После слов Наташи посиделка сразу стала натянутой. Я быстро допил чай и начал прощаться. Она не удерживала меня, хотя пурга за окном мела, как одержимая: в ее глазах бился темный и мутный страх, непонятное сомнение проступало сквозь него наружу. Я старательно отводил глаза.
     Когда я уже обувался, на меня вдруг снизошло непонятное наитие.
     — Наташа, есть ли у вас бумага и ручка?
     Получив тетрадный листок и карандаш, я написал свой телефонный номер и передал ей.
     — Зачем? — честно прошептала она.
     — Мало ли, — загадочно ответил я. Загадочно это прозвучало, что характерно, и для меня самого. Но хуже от этого вряд ли станет.
     Скомканно попрощавшись, я вышел из квартиры и начал спускаться по лестнице, распутывая провода «ушей». В первый раз за долгое время мне было стыдно.
     Коракс
     Изломанное трещинами небо, сквозь голубые грани которого моросит черный дождь, притягивало взгляд своей хрупкостью. Пучки причудливых трав, поднимающиеся там, где капли Моря соприкасались с землей, пугали и завораживали взгляд.
     Мы с Соусейсеки сидели на ржавеющей лапе одного из терзавших землю механизмов, и его могучая спина укрывает нас от коррозийных капель. Позади остались прощания со стариками, Джуном, Суисейсеки и Суигинто. Они не знали, зачем мы здесь, да и я до сих пор не догадывался. Возможно, им показалось, что мы умрем, хотя никто не пытался остановить это. Но как бы там ни было, мы с Соусейсеки надолго выходили из игры. По моим приблизительным рассчетам, плетения и причудливый механизм старика давали моему телу не менее года жизни — достаточно много, чтобы определиться с будущим.
     У нас было время даже для того, чтобы молчать, сидя под усиливающимся дождем рушащегося мира. Соу держала меня за руку, не касаясь того места, где кожа перчатки сливалась с настоящей. Почти как раньше. Почти как до того, как мы начали это безумное путешествие, как в полях за безымянным городом, где мы когда-то жили.
     Ветер тихонько пел, прячась в замерших маховиках и шестернях. Шелестели капли, поднимаясь отравленными всходами, почему-то пахнущими горьким простором степей.
     Как бы мы не изменились с тех пор, память о тех часах была еще сильна. Остатков моей власти хватило на то, чтобы заставить один из побегов обратиться в синюю розу, и, срезав ее серебром, я тихо положил бархатный цветок ей на колени. Прощальный подарок — или знак памяти?
     — Ты почти сдался, мастер.
     — Нет, не так. Я смирился. Все когда-нибудь заканчивается, жаль только, что не так, как мы хотели.
     — Твое тело проживет еще достаточно долго.
     — А разум? Утонет, когда стекло неба окончательно рухнет под тяжестью Моря.
     — И ты будешь сидеть тут и ждать? Не верю.
     — Я потрачу остаток времени на поиски знаний, способных помочь тебе в поисках Отца. По крайней мере, это будет полезно.
     — Мастер, я не узнаю тебя. Ты стал совсем другим, и я даже не заметила, когда это случилось. Слабость подточила тебя изнутри, а ты молчал. И я не видела.
     — Быть может, я всегда был таким?
     — Нет, не таким. Но еще не поздно все исправить — ведь я садовница, верно?
     — Соусейсеки, не стоит лечить умирающего от депрессии. Напрасная трата времени.
     — Стоит. Она ослепила тебя, мастер. Тоска и страх не дают тебе увидеть выхода из их власти. А он рядом. Стоит только обернуться.
     — Выход? Я знаю, что у меня за спиной, Соу. Это не выход, а вход, и там не лучшее место для смерти.
     — Так и есть, бедный мастер. Твой ум помрачен видением неумолимой струйки песка в часах. Но я-то еще жива и кое-чему у тебя научилась.
     — Чему же, Соусейсеки? Разве я мог чему-то учить?
     — Хитроумию, мастер. И теперь я могу обещать — мы вылечим твой дух и плоть, не истратив и половины оставшегося времени.
     — Ты подаешь мне надежду за ширмой общих фраз. Если твой план реален, то почему не открыть его сейчас?
     — Чтобы твоя глупость не помешала его осуществить, мастер. Помнишь, что сказала тебе моя сестра на прощание?
     — Что-то о сердце и…
     — Постыдился бы забывать подобное. Она не часто такое выдает, знаешь ли.
     "У тебя большое сердце, человек. Но ты наполняешь его, не глядя, и потом страдаешь от этого. Береги его, и тебе не придется больше просить нас о помощи."
     — Ну и что она имела в виду? Признаться, Соу, я и не пытался разгадать эту загадку.
     — Я тоже не знаю. — улыбнулась она.
     Не знаешь? Но зачем вспомнила об этом сейчас? — я был удивлен и даже раздосадован такой неожиданностью.
     — Чтобы отвлечь тебя от этого, — и она показала на восток, где небо начало проминаться и проседать под тяжестью Моря.
     — От… черт меня побери, Соусейсеки, там же…ох нет, нет, нет! — я сорвался на крик от ярости и отчаяния.
     — Да, теперь я заперта здесь вместе с тобой, мастер. Море не даст мне уйти на тропы Дерева, проход закрыт.
     — Соусейсеки, зачем?!! - я почти рыдал, — Почему ты это делаешь?
     — Соберись, мастер, — это прозвучало почти как "тряпка", — и открой эту чертову дверь, пока небо не рухнуло на нас. Пора отправляться.
     Я повернулся, глядя на поросшую сорняком, выщербленную лестницу, уводящую к тяжелой, грубо выкрашенной зеленым гермодвери. Колесо запорного механизма и окошечко с толстым стеклом напоминали подводную лодку или печь крематория, а выведенная под трафарет белая надпись — о бомбоубежищах, которые я когда-то так сильно мечтал найти.
     Она открылась легко, словно ее смазывали и берегли именно для этого часа. Серый коридор с тусклым оранжевым светом вечных ламп уводил вниз, в неведомые глубины, которых я так боялся. Он вел в настоящего меня.
     Соусейсеки первой вошла внутрь, оставляя четкие следы в пыли. Я сглотнул и обернулся, рассчитывая на чудо, но это было не время для чудес. Небесный свод жалобно звенел, крупными кусками разбиваясь о землю, а следом за лазурными осколками рушились миллиарды тонн воды — густой и безжалостной воды Моря Бессознательного.
     Я понял, что делаю, только когда последний сантиметр запорных штырей — каждый в мое запястье толщиной — утонул в металле и резине, защищая нас от ярости стихии. Тяжелый удар потряс стены, когда небо над входом упало на землю, а тонкие струйки воды пробились сквозь невидимые щели и заструились по полу.
     Уходим, здесь опасно оставаться, — и Соу побежала в глубину тоннеля, а я с секундным опозданием последовал за ней.
     Антракс
     День и еще полдня прошли без эксцессов. Я закончил работу, переслал шефу последние отчеты и теперь маялся от безделья, дожидаясь следующего утра, когда уже имело смысл проведать Энджу. Пытаться практиковаться в янтаре не стоило и думать: в моей квартире для этого было слишком мало места, да и прочность у нее была далеко не та, что у моего убежища или башни Энджу. К тому же обратное ускорение в таком тесном пространстве переломало бы мне все кости. Эм на ве квадрат пополам, чтоб его. Хорошо, что хоть пополам. Но даже этого «пополама» мне хватило бы с лихвой. Я не Терминатор.
     Попытка провести рекогносцировку событий тоже провалилась. Сколько раз в день я ни открывал заветную вкладку, Ычан постоянно лежал в дауне. Очевидно, Мод-тян запиливала себе какое-то новое развлечение. Сырны разбрелись по окрестным бордам, скуля и ругаясь, тамошние обитатели скрипели зубами, на Тирече уже несколько часов шел безобразный срач с вайпами /rf/. Я решил поискать бокуфажий блог, но мой древний браузер напрочь отказывался воспринимать кириллический URL. Дьявольщина. Вот что значит привыкать к софту. Просто засада какая-то.
     Оставалось только ждать. В ожидании любое дело хорошо. Поэтому я не слишком удивился и даже обрадовался, когда на ящике у кровати запищал телефон.
     — Алло?
     — Это вы?
     — Да, я. Добрый день, Наталья Дмитриевна.
     — Добрый. Прошу прощения, что так сразу, с хода, но не могли бы вы мне помочь? Вы ведь сами сказали «мало ли», ну вот я и подумала…
     — Слушаю вас.
     — Мне очень срочно нужна ваша помощь. Поймите, мне не к кому больше обратиться. Вы не могли бы подъехать на ту остановку, где мы тогда встретились? Мне… — она замолкла, будто собираясь с духом. Я ждал. — Мне нужна помощь мужчины.
     — Какого рода.
     — Нужно наказать одного человека.
     Веселые дела!
     — За что?
     — Он негодяй. Его необходимо наказать. Я сама сдуру пошла к нему… Он замышляет какую-то гнусь. Это опасно для Лены! Я не могу обратиться в милицию, у меня нет доказательств. Очень прошу, помогите мне!
     — Стоп-стоп-стоп, — я кое-как сумел вклиниться в этот поток отчаяния. — Наташа, я настоятельно прошу вас успокоиться и не нервничать. Я помогу вам. Вы будете ждать на автобусной? Я живу рядом. Буду скоро. Ничего не бойтесь. До свидания.
     Я повесил трубку. Ёлки зеленые. Вот именно поэтому я и не хотел встречаться с людьми. Черт дернул, не иначе. Стоит только завязаться общению — и вот они уже присасываются к тебе со своими проблемами, заставляя растрачиваться на пустяки.
     С другой стороны, в ее голосе слышался самый настоящий страх. Дело, кажется, было серьезным. И в то же время ее отчаянная смелость поражала. Почти все люди, которых я знал, просто выкинули бы тот листок в мусорное ведро и забыли о нем. И уж точно ни один из них не стал бы по нему звонить. А уж кто на свете мог бы обратиться со столь деликатной просьбой к первому встречному, я и представить себе не мог. Отважная девушка. Или просто очень напуганная.
     Что ж, братишка, примерим доспехи паладина? Почему нет, собственно? Наташа мне нравилась. Да и хоть какая-то практика. Вряд ли уж этот «человек» сильнее полоумного кукольника с черным поясом, которого я одолел. Может, взять с собой молоток для отбивания мяса? Тьфу, да что за чушь в голову лезет. Я сам себе молоток.
     Быстро одевшись, я пристроил Бэрри-Белла под воротник и спустился по лестнице. Кого будем наказывать, интересно? Бывшего парня? Бандита-шантажиста? Какая разница, в самом деле. Меня сейчас хватит на всю бригаду Саши Белого.
     Она встретила меня на остановке, одетая в ту же шубку и шапочку. Лицо ее вновь представляло собой прекрасную маску гнева и боли. Прямо валькирия какая-то. Я даже слегка посочувствовал тому, кто привел ее в такую ярость.
     — Вы все-таки не отказались! Спасибо вам.
     — Куда? — коротко спросил я.
     — За мной. Это недалеко.
     Мы быстро пошли по тому самому проулку, из которого она выбежала тогда. Склон дороги круто загибался вверх и вскоре перешел в небольшую бетонную лестницу.
     — Что случилось?
     — Это связано с… Леной, — она вздрогнула. — Я медсестра и могу знать врачебную тайну своих близких. Разглашать ее вам я права не имею, но выхода нет. Она… неоперабельна. Это красный костный мозг. Что-то заставляет мутировать эритроциты. Она не доживет до лета. Когда мне об этом сказали, я чуть не сошла с ума… Да, видно, и сошла. Я сделала страшную глупость. Я пошла к нему позавчера ночью.
     — Кто он?
     — Называет себя колдуном. Знаю, чушь собачья, да, но я была в отчаянии. Вы знаете, у врачей, фельдшеров, медработников вообще есть дурацкая склонность посылать безнадежных больных к знахарям. Хуже, дескать, все равно не будет, а если поможет — так и ладно… Вот и я сама одурела. Мне в руки попала старая газета, тогда им еще разрешали размещать объявления… Его телефон был первым.
     — И?
     — Он потребовал денег. Уйму денег. Я столько не наберу, даже если продам квартиру и пойду на панель. Я сразу поняла, что он жулик. Не знаю, почему, но я считаю, что не может настоящий колдун так хапать. Когда я отказалась, он заявил, что я все равно к нему приду. Судьба приведет или что-то такое. Я послала его к чертям.
     — Хм. Ну послали и послали. В чем же дело?
     — Это не все. Вчера вечером я нашла на пороге конверт с какой-то дрянью. Мышиное дерьмо, вороньи перья, ладан, бумажка с закорючками… Сперва я решила, что пацанье хамит. Но утром это повторилось. А сегодня меня отпустили пораньше, и соседка рассказала, что днем к Ленуське во дворе подходил какой-то мужчина и о чем-то настойчиво говорил с ней. Вроде даже пытался увести, но бабки на лавке подняли шум, так что убрался ни с чем. Я боюсь до ужаса. У этого ублюдка нет совести, это видно с первого взгляда. Я обращалась к друзьям, но они все перетрусили. Кажется, они что-то такое про него знают. Вы единственный мужчина, на которого я могу рассчитывать.
     — Что ж…
     — Простите, что я все время прерываю, я ничего не могу с собой поделать. Я понимаю, что она все равно скоро… Но пусть это будет не так. У нее ведь совсем ничего не болит, вы знаете. А эти суки…
     — Наташа, успокойтесь. Я помогу вам. Все будет в порядке.
     Она с сомнением окинула взглядом мои отнюдь не шварцевские руки и плечи, но спорить не стала. Я старался говорить как можно увереннее, чтобы ее не начали посещать дурацкие мысли о глупости и безнадежности этого предприятия. Я не напрягал мышцы и не выпячивал грудь, я действовал только голосом, высасывая отраву отчаяния из ее сердца.
     — Вот этот дом.
     Лестница закончилась. Перед нами высилась бело-голубая игла-двенадцатиэтажка с одним подъездом. Фасад был выполнен под взлетно-посадочную полосу: косые белые полосы на синем фоне. Такие дома когда-то считались элитными, в середине девяностых в них жили чиновники и депутаты, еще до того, как их потеснили патрицианские новостройки со спортплощадками и теннисными кортами.
     Взойдя на замусоренное крыльцо, Наташа набрала номер на домофоне. Я запомнил его.
     — Да? — раздался носовой голос из динамика.
     — Откройте, это я, — тихо сказала она.
     — Явилась, значит? — нагло прогнусавил домофон. — Умная. Заходи.
     Дверь пискнула. Наташа хотела шагнуть внутрь, но я удержал ее за плечо:
     — Стой тут.
     — Но вы… ты…
     — Стой тут, — твердо произнес я. — Все будет в порядке. Я справлюсь сам.
     В ее глазах по-прежнему горело сомнение, но она послушно отодвинулась от двери. Я вошел в подъезд, расписанный кроманьонской живописью и исшарканный грязными сапогами, и поднялся на площадку. Прикинув этаж по номеру квартиры, я вызвал лифт. Бэрри-Белл вылетел из-под ворота, но, покружившись, брезгливо шмыгнул обратно. Я был с ним солидарен. Не следует так опускаться.
     Двери лифта разъехались. Я шагнул внутрь и через несколько секунд вышел на седьмом этаже. Все верно. Та самая. Я позвонил в дверь.
     За ней раздались шаркающие шаги, и замок щелкнул. На площадку высунулось сонное мурло тощего жилистого парня, голого по пояс. Джинсы были оборваны до колен и обтрепаны. Явно не сам «колдун», выглядит больно непрезентабельно. Шарлатан должен быть эффектным.
     — Ну… Эй, ты кто?
     Я ткнул его пальцем в глаз и выпустил тонкую, игольную струйку янтаря, сразу оттолкнувшую мою кисть обратно к плечу. Со стороны это, пожалуй, напоминало какой-нибудь шаолиньский Удар Змеи. Медовая спица пролетела сквозь мозг и черепную кость, как раскаленный нож сквозь полиэтилен. Плеснув кровью из разметанной глазницы, парень всхрапнул и повалился назад. Схватив его за пояс, я тихо опустил тело на пол и вошел в прихожую.
     Сейчас я вам покажу, кто тут альфа-колдун, ублюдки.
     Прихожая вполне удовлетворяла представлениям среднестатистического слесаря об обиталище великого мага: красно-розовые обои, вычурный, в ложно-тайском стиле, абажур лампочки и календарь с изображением Будды на стене. Сколько пафоса. Передо мной были дверь комнаты и коридор, ведущий налево, очевидно, на кухню. Я свернул в него.
     Передо мной возвышалась мясистая спина еще одного «аколита»: сидя за фанерным столом, он чем-то с аппетитом чавкал. Бардак вокруг стоял жуткий; очевидно, в место приема пищи служителя тайных сил презренные просители не допускались. Подкравшись к трапезничающему, я крепко схватил его за шею и снова выстрелил янтарем в плоть. Толстяк издал звук проколотой покрышки и тяжело сунулся вперед. Я с трудом удержал его от падения мордой в объедки и кое-как прислонил к стене. Пальцы ныли от рывка, на указательном была стесана кожа — один из янтарных дротиков прошел слишком близко. Я облизал палец. Больно, черт возьми.
     — Лага, брат мой, что ты там с ней возишься? — донеслось из комнаты. — Веди ее сюда.
     Неслышно ступая по застилавшему пол в коридоре ковру, я подошел к двери и резким толчком распахнул ее. Сидевший у окна представительный полный мужчина в сером костюме испуганно вскочил.
     — У Лаги небольшая авария, — с улыбкой сказал я, аккуратно прикрывая за собой дверь.
     Когда я вышел из подъезда, Наташа, нервно бродившая туда-сюда под окнами, кинулась ко мне.
     — Все хорошо, — помахал ей я. — С Леной больше не случится ничего страшного. Уходим.
     — Как ты сумел? Что у тебя с рукой?
     — Скажем так, я умею убеждать. С пальцем ерунда, один придурок решил помахать заточкой.
     — Лага, да? Тощий? Я видела у него кинжал. Думала, бутафорский…
     — А он и был бутафорский, просто отточенный, — никакого кинжала я у Лаги, валявшегося сейчас в луже собственных мозгов, разумеется, не видел. — Не волнуйся, все позади. Нам надо уходить, Наташа. Как можно скорее. Тебя не должны тут видеть.
     — Почему? Ты что, убил их?.. Всех?..
     — Нет времени объяснять. Идем.
     Мы быстро пошли вниз по лестнице.
     — Как? — снова тихо спросила она. — Я… я вообще не знаю, на что надеялась, когда позвонила тебе. Их было трое, а ты один… Я не слышала шума драки… и, прости, на мастера по борьбе ты тоже не похож… Может, ты застрелил их? Но выстрелов я тоже не слышала… У тебя был глушитель, да?
     Она вдруг с силой прижалась ко мне, проведя руками по куртке. Недоумение на ее лице достигло высшей точки.
     — Ты выбросил пистолет? Но ведь его найдут, опознают…
     — У меня не было пистолета. Давай обсудим это позже.
     — Кто ты? — пролепетала она. — Спецназовец? Каратист? Фээсбэшник?
     — Я есть я, Ната. Просто сумасшедший тип, который любит гулять без шапки в метель. Тебе лучше не спрашивать об остальном. Верь мне.
     Она замолчала, явно пытаясь переварить услышаное.
     Я ни капли не сожалел о содеянном. Дети не должны умирать. Тем более — погибать. И не имеют права на жизнь те, кто наживается на отчаянии матерей и сестер. И тем более не имеют права на жизнь те, кто ради раскрашенных бумажек с рисунками и цифрами может пытать и мучить маленькое беззащитное существо. Таково мое кредо. Думайте, что хотите.
     Мы вышли на улицу и двинулись к остановке.
     — Может, тебе пока пожить у меня? — несмело предложила она. — Твой дом слишком близко, тебя могут найти…
     — Не волнуйся, девочка. Меня не найдут, — ага, ищите ветра в поле. В Н-поле. — Но заглянуть в гости не откажусь. У тебя превосходный чай.
     Коракс
     Теперь, когда нас и мою затопленную обитель разделяли километры переходов и по меньшей мере восемь задраенных наглухо тяжеленных дверей, можно было остановиться и перевести дух. Мы убегали, не разбирая дороги, и теперь понять, с какой стороны остался вход, мог бы разве что какой-нибудь гном.
     Как только одышка разжала свои цепкие когти, стали слышны незаметные ранее шумы и звуки, терявшиеся на грани слышимости. Далекие голоса, гул каких-то машин, капающая вода, короткие перестуки — здесь, в сырых недрах ставшего моей единственной реальностью сна они производили гнетущее впечатление.
     Соусейсеки не вслушивалась в отдаленные проявления жизни местных лабиринтов, расхаживая по приютившей нас комнате с решетчатым полом и уходящей во мрак высокой потолка. Она касалась полуутонувших в стенах труб, словно выискивая на их бурой поверхности одной ей известные указания, проводила ладонью по крошащемуся кирпичу, вдыхала поднимающийся из глубин аромат плесени и грибницы.
     — Как печальна твоя душа, мастер. — наконец, сказала она, — ты строил лабиринты, чтобы скрыться от солнца, возводил железные города убеждений и принципов, которые потом забывал. Ты жесток, мастер.
     — Почему, Соу? И объяснишь ты, наконец, зачем мы… зачем ты здесь?
     Ты любил их, оживляя, и затем бросал — одиноких, стареющих, верных, ожидающих твоего возвращения. Они не сумели остаться с тобой, но и покинуть не смогли. Эти стены… эти мысли…они почувствуют, что ты пришел, вернулся. Но берегись — в слепой любви они захотят заточить тебя здесь навсегда, чтобы ты больше не исчезал.
     — Стены любят меня? О чем ты? И наконец…
     — Лучше помолчи и послушай. Не забывай, ты внутри себя, и существующее здесь рождено в глубинах твоего сна, проросло, словно соль на смоченной в океане ткани — только сложнее, глубже, взаимосвязанней. Ты все еще способен управлять происходящим тут, хоть и не так деспотично, как в твоем убежище.
     — Соу, я…
     — Вижу, ты не успокоишься. Хорошо, вот тебе план действий — за отведенный нам срок мы собираем разбросанные здесь воспоминания о твоем заброшенном искусстве и с их помощью пытаемся извлечь из вод Моря их животворящий аспект. В каком бы виде он не явился, этого будет достаточно, чтобы тебя излечить.
     — Ты предлагаешь мне попробовать собрать здесь знания и приборы, чтобы потом дистиллировать Море до живой воды?
     — Грубо говоря, да. И только попробуй сказать, что не ты научил меня подобным безумствам!
     — Несмотря ни на что, твое предложение пахнет надеждой, Соу! Если Море действительно materia prima, то воспроизвести процесс будет не так уж и сложно.
     — Есть и сложности, из-за которых я решила остаться с тобой.
     — Опасности?
     — В этих лабиринтах бродят твои мечты и кошмары, мастер. Боюсь, ты не в том состоянии духа, чтобы преодолеть этот путь без помощи.
     — И ты рискнула новообретенной жизнью, чтобы помочь мне?
     — Я все же садовница душ и подготовлена ко встрече с их изнанкой гораздо лучше, чем тебе кажется. Это словно спит во мне, но я знаю, что делать, когда наступает время действовать. Ты отдохнул?
     — Да, уже легче. Надо идти?
     — Чем раньше мы найдем хоть один тайник твоей памяти, тем проще будет искать остальные. Знаешь, мне даже нравится твой сон.
     — Нравится ЭТО? — я был почти шокирован.
     — Ты, быть может, еще не научился смотреть на него под верным углом. Тут рассыпаны тысячи подсказок и инструкций, словно ты мечтал о том, чтобы пройти этими путями.
     — И у тебя получится их прочесть?
     — Никто не знает тебя лучше, мастер. Никто, даже ты сам.
     Антракс
     Тощая фигура мастера Энджу больше всего напоминала мумию кустарного производства. Неумело наложенные повязки сбились и запачкались, выглядывавшая из-под них кожа была вымазана йодом и какой-то прозрачной мазью, придававшими ей вид гниловатой. Возле стола стоял, прислоненный к стене, легкий костыль. Среди сероватых бинтов, спеленывавших голову, мрачным огнем горели ввалившиеся глаза.
     Кисти рук, разумеется, были совершенно целыми и невредимыми. Я же не враг собственному делу.
     — Как продвигается работа, мастер? — осведомился я, облокотившись на шкаф.
     — Продвигается, — буркнул он. — Ты притащился слишком рано. Это не так просто, как кажется.
     — Ты меня разочаровываешь. Не забыл ли ты часом, что пришло время прыгнуть выше головы? Я не могу ждать так долго.
     — Если тебе кажется, что лошадь бежит слишком медленно, можешь попробовать взять ее на плечи и побежать быстрее. Я не занимаюсь штамповкой. Приходи через несколько дней.
     — Если лошадь бежит слишком медленно, ее подгоняют кнутом. Ты не забыл о том, что лежит у меня в кармане?
     Глаза кукольника угрожающе сузились.
     — Слушай меня внимательно, гаденыш. Я тебе не ярмарочный фокусник. Ты хитер, как змея, но не вздумай играть со мной. Я у тебя в сетях, я сделаю для тебя куклу, но если ты что-нибудь сотворишь с тем, чем связал меня, я пущу тебя вниз по Реке его вылавливать.
     — Я уже побывал в ее водах, мастер. Не сострясай воздух впустую. У тебя не так уж много времени, да и у меня тоже. Я хочу видеть результаты твоей работы. Покажи мне их.
     — Иди сюда. У меня сейчас прыткость не та, чтобы таскать ее за тобой.
     Я подошел к столу и взглянул на то, что на нем лежало.
     Мать твою через коромысло десять тысяч раз!
     — Ты что же, говнюк, шутить со мной вздумал? — прошипел я, хватая его за затылок. — Ну так объясни мне юмор, я тоже посмеюсь!
     Он молча смотрел на меня с мрачным злорадством.
     Лежавшее на столе было… Проще всего объяснить, чем оно не было. Оно не было тем, что было нужно мне. Больше всего оно напоминало зерглинга из «Star Craft», отрастившего две лишние пары хваталок и второй хвост на животе. Сплошную мешанину шипов, когтей и лезвий покрывала тонкая чешуйчатая черная шкура. На том месте, где у зерглингов была морда, находилось лицо. Красивое, но безжизненное, с закрытыми глазами странного раскосого разреза и ярко-алыми, будто окровавленными губами. И без малейших намеков на какой-либо определенный пол. Степень выполнения поражала — за три дня кукла была почти закончена. Но!..
     — Что это за срань? — я встряхнул его, как терьер крысу.
     — Твоя новая кукла. Ее зовут Обсидиан — Кокуосэки, если японское произношение тебе привычнее. Прошу любить и жаловать!
     — Это кукла?! Да ты рехнулся, ублюдок! Может, мне познакомить твою тряпочку с газовой плитой?
     — Жалкий червяк! И ты еще лезешь в Игру, не имея даже представления о куклах и их рождении! Когда я создавал Барасуишо, она была моей, моей дочерью! Потому она была прекрасна. Отец не предает своих детей! Но эта кукла — не моя! Назад к учебникам, соплеглот… если они у тебя были! Я делаю ее для постороннего, и мне приходится вкладывать в нее те чувства, которые я к нему испытываю. Я ненавижу тебя, я жажду твоей смерти, и она не могла получиться иной. Ну как? Тебе нравится работа?
     — Ты переделаешь ее, кукольник. Прямо сейчас ты уничтожишь это и вернешься к чертежам. Иначе тебе не поздоровится.
     — Никоим образом, мальчишка! Нет такого способа! Для этого тебе придется заставить меня тебя полюбить. Рискнешь сотворить неподвластное богам? Пыжься, грозно сверкай глазами, швыряйся своей ручной мухой — она не может получиться иной! И очень хорошо тебе подходит. Ну же, недоучка! Давай! Вступай в Игру Алисы, на радость ублюдку Розену и его золотушным дочкам-убийцам! Собери все Мистические Розы и создай ему идеальную жену из этого! Рассмеши Вселенную, пусть она смеется так, как будут хохотать бесы в тот день, когда ты запляшешь в аду на сковороде!
     Он уже хохотал, глядя мне в глаза — взахлеб, яростно и зло, наслаждаясь моим гневом. Стиснув его волосы, я приласкал его лбом об стол. Вскрикнув, он с усилием повернул ко мне окровавленное лицо и вновь засмеялся — бешено и торжествующе.
     — Бэрри-Белл!
     Дух-хранитель Хинаичиго туманным шаром жидкого золота стрельнул у меня из ладони и обратно, сбив кукловода, как кеглю. Его отшвырнуло и крепко приложило о край шкафа. Я стоял у стола, тяжело дыша. Меня мутило от ярости. Но мне было нечего возразить — я никак не мог проверить, прав он или нет, ничего об этом не зная. Он рассказывал мангакам только то, о чем сам хотел рассказать. Этого не было ни в манге, ни в аниме, ни даже в тейлах. Все мастера всегда работали в них только для себя. Тупик. Снова тупик!
     Не знаю, что я сотворил бы потом и к чему это все привело бы, если бы дверца шкафа не приоткрылась с тихим скрипом, привлекшим мое внимание.
     Внутри на полке стояла кукла. Я обомлел. Она стояла, опустив руки и пристально и строго глядя на меня большими зелеными глазами, храня молчание. Несколько секунд прошло в напряженной тишине. Потом я заметил слегка выдающийся из-под подола черного платья край деревянной подставки и перевел дух. Образ второй Барасуишо, разрывающей меня в клочья, подернулся рябью и исчез.
     Перехватив мой взгляд, Энджу сразу заткнулся. Его лицо позеленело.
     — Как интересно, — протянул я. — Хорошая работа, мастер. Вторая Дочь, надо полагать?
     — Это не то, — пробормотал он, пытаясь одновременно опереться на шкаф, чтобы подняться, и закрыть дверцу. — Это просто поделка. Для магазина.
     — Ша! — я толкнул его в грудь, отправляя обратно на пол. — Сам разберусь.
     Кукла была невероятно хороша. Темные волосы спадали по узким плечам на платье из черного атласа, из-под которого слегка выдавались серые оборки рукавов и подола нижней сорочки. Лежа на волосах, подобно венку, поверх платья бежала причудливая золотая лента, окутывавшая ее, словно мягкая цепь. Таким же золотым атласом были оторочены рукава и полы платья. Крохотный зеленый камень, украшавший воротник, был оправлен в серебро. Я протянул руку и коснулся волос. Мягкие, льняные. Совсем как настоящие. Она тихо стояла, укрепленная на подставке, глядя на то место, где прежде находился я. Неживая. Я наконец вспомнил, где видел ее. В витрине магазина Энджу, в одной из серий Traumend.
     Я посмотрел на стол. Потом на куклу. Потом снова на стол.
     — Знаешь, мастер, кажется, у тебя все-таки есть, чем мне заплатить. Улавливаешь?
     — Она не сможет ожить, — самую малость быстрее, чем нужно. — Я не создавал ее для этого. Это просто товар, средство к существованию. Дерево, ткань и стекло.
     — Тогда зачем ты приволок этот «товар» сюда?
     — Мне хотелось иметь память о доме.
     — О каком доме? Не о поместье ли Розена, которое ты присвоил?
     — Не твое дело. Твоя кукла будет готова через пару дней. Приходи послезавтра.
     Я покачал головой.
     — Врешь, мастер Энджу. Моя кукла уже готова. Ту дрянь можешь оставить себе. Поставь ее в шкаф вместо моей.
     — Только тронь ее! — наконец-то он прекратил лицемерить.
     — Или что? — весело поинтересовался я, аккуратно снимая куклу с подставки.
     — Я не отдам ее тебе, дьявол!
     — Какие эпитеты! Ты ведь сам говоришь, что это «товар». Вот я и покупаю его. Думаю, в цене мы сойдемся.
     — Сдохни в одиночестве, мразь!
     — Что ты так кипятишься, мастер? Сам же говоришь, ожить не может… На что она тебе?
     — Все они — мои дети!
     — Мастер, ты слишком долго сидел в этом тумане. У тебя воспаление мозга. Ты хочешь отказаться от спасения Барасуишо, чтобы сохранить мертвой какую-то поделку на продажу — правильно ли я тебя понял? Я ведь могу и рассердиться опять. И вместо того, чтобы сыпать угрозами и грозить мне карами, лучше подумай о том, что самая жуткая месть все равно не вернет тебе дочь, которую погубит твоя собственная гордыня. Слыхал о принципе Меньшего Зла? Попробуй применить его.
     — Катись к дьяволу!
     Нашла коса на камень. Или бензопила на гвоздь. Опять. Я взял куклу на руки и шагнул к двери.
     — Куда?.. — хрипло выкрикнул он мне в спину.
     — По указанному адресу.
     — Отдай!
     — А, да-да-да! Наш маленький договор. Держи, — я швырнул ему поочередно палец, глаз и айпатч. Он неистово замахал руками, как курица крыльями, но все-таки ухитрился ничего не обронить. Бережно уложив осколки в карман, он снова взглянул на меня. Глаза его налились кровью.
     — Отдай.
     — Оплачено, мастер. Ты же не хочешь, чтобы я ославил тебя перед клиентами как нечистоплотного подрядчика? — он попытался сделать шаг, но я буркнул себе под нос, и желтая звездочка, вспыхнув между нами, угрожающе выстрелила в его сторону пучком белых искр. — Не будь ослом. Я забираю ее.
     — Она не живая, тупица! Я еще не создал Розу Мистику для твоей куклы! Ты ничего не добъешься!
     — И не надо. Как-нибудь сам скумекаю. Не все же мне ходить в недоучках.
     Его взгляд, сверливший мне спину, ощущался еще долго после того, как я очутился в своем убежище.
     Коракс
     Спустя какое-то время меня начало нервировать отсутствие какой-либо возможности следить за временем. Без голода и необходимости спать оставалось считать часы только по количеству шагов, что совершенно неприемлемо в окружавшем нас мире. Только Соусейсеки всегда знала его с точностью до секунд, но постоянно переспрашивать ее почему-то не хотелось, да и само это любопытство было лишь жалкой попыткой абстрагироваться от происходящего.
     Мы провели в подземельях три дня, семь часов и сорок четыре минуты, прежде чем я начал узнавать местность. Стойкое ощущение дежавю не покидало меня, пока мы не вышли к выгнутой невероятными ударами и лежащей рядом с проемом гермодвери, на которой сохранились остатки текста-предупреждения.
     Я осторожно выглянул наружу, ожидая увидеть знакомых по снам обитателей этого места, но увидел только опоясывающие стены шахты переходы, заплетенные пряди проводов и жирных червей труб, сползавших в темные глубины. Воздух здесь был чище, и на белом кружке невероятно далекого неба поблескивали острые огоньки звезд.
     — Восемнадцатый горизонт, тридцать четвертая хронодренажная…что за бред?
     — Что такое, Соу?
     — Тут рисунок на стене. С якобы поясняющими надписями. Вот только…
     "Три шага вниз и шестьдесят три градуса. Отключать на профилактику только парами. Берегись затопления и…линов." — я дочитал грубо, словно второпях нацарапанный на плесени текст, над которым было нарисовано что-то вроде спирали с расходящимися в стороны линиями, некоторые из которых оканчивались кружочками, а другие — стрелками.
     В этом есть какой-то смысл, но…
     — Это карта, Соу. Грубая и непонятная, но карта. Осталось понять, что значит сам текст.
     — Ты думаешь, ей стоит верить, мастер? — Соу задумчиво разглядывала царапины, а потом подняла с пола обломок шестеренки, которым их, скорее всего, в спешке выцарапывали.
     — А чему здесь стоит верить? Пойдем и увидим сами, путь свободен.
     — И куда идти? Как обычно, наугад?
     — Три лестницы вниз и в дверь на шестьдесят градусов. — ход мыслей писавшего становился понятней.
     — Как насчет затопления и этих "линов"? — в руках Соу блеснули ножницы.
     — Шахта выглядит необитаемой и сухой. Даже небо видно немножко.
     — Что ж, особого выбора у нас пока нет. Спускаемся.
     — Постой, Соу. Тебе не кажется, что нам стоило бы подниматься, а не уходить вглубь лабиринта?
     — Мы ищем воспоминания о далеком прошлом, а они скрыты дверями забвения. Ты замечал маркировку пройденных нами дверей?
     — Ээ, ну вообще-то нет…
     — Глаз в паутине, кошачья лапка, коренной зуб, треугольник, капля. Есть ассоциации?
     — Если и есть, то смутные. А эта помечена песочными часами, вот как.
     — Ладно, хоть какие-то ориентиры будут на случай, если начнем ходить кругами. Но тебе стоило бы начинать чувствовать, куда идти, мастер. Я умею читать подсказки, но хозяин дома может пройти по нему вслепую, не споткнувшись, а гость — нет.
     Стараясь держаться подальше от манящей темной бездны, мы спустились и пошли влево, следуя указаниям неизвестного картографа. Третья дверь была приоткрыта и тусклый свет мутной желтизной ложился на рифленый металл пола. На ней были цифры — три дробь четырнадцать и стилизованное изображение песочных часов без донышка. Заржавленные петли жалобно запели, когда я потянул ее на себя и под их стон мы вошли в отмеченный на "карте" ромбом тоннель.
     Не знаю, насколько полезной в реальном мире могла показаться моя привычка закрывать за собой двери. Но сейчас, проворачивая колесо замка, я мысленно поблагодарил параноидальные привычки бабушки, приучившей меня держать двери запертыми — ведь через крошечное окошко на меня смотрело отвратительно уродливое лицо явно того самого "лина", о которых предупреждал писавший на стене.
     Антракс
     Над головой гремел гром. Он тяжело ворочался в вышине, плавно раскатываясь над серыми землями, словно исполинскому птенцу Орла Индры стало тесно в его вековечном яйце. В первый раз за все это время в Паде шел дождь. Я слышал стук тяжелых черных капель по крыше мастерской, осязал пальцами сырость воздуха, чувствовал в нем кислый запах слез ревнивых богов. Было это стихийным явлением, или же Черное Облако измыслило новый путь избавиться от меня — я не знал. Да и почти не думал об этом. У меня были и другие темы для размышления.
     Я сидел за столом, глядя прямо перед собой, и напряженно думал. Несмотря на браваду, которую я на себя напустил перед Энджу, я был далеко не уверен в себе. Что он не стал бы делать Розу Мистику для моей куклы, не подлежало никакому сомнению. То чудище на столе в счет не шло — я не собирался становиться хозяином подобного кощунства. Какой стала бы душа, погруженная в такое тело? И где было взять Эсмеральду для этого Квазимодо, чтобы Суигинто, получившая его Розу, не умерла от чувства отвращения к себе и не утратила разум? О, Господи… Я прогнал эту мысль. Теперь созданием Мистической Розы придется заняться мне.
     Но как это сделать?
     Кукла сидела на выдуманном мной бронзовом треножнике, подобном тому, что стоял некогда в Дельфийском храме. Она казалась спящей — по какому-то наитию я закрыл ей глаза. Ее немой и в то же время странно осмысленный неподвижный взгляд заставлял меня чувствовать себя неуютно. Желтая лента в волосах была будто застывшим лучом света от Белой Карты, полыхавшей в горне. Мне пришлось потрудиться, чтобы счистить с атласа пыль и паутину — Энджу, кажется, приврал о своей любви к дочерям. Хотя… Я вспомнил разбросанные и растоптанные обломки кукол на зеркальном полу, затем груду щепок и глины в его нынешней мастерской. Моя кукла была целой и невредимой. Все-таки не поднялась рука? Или он солгал, и я действительно увел у него очень крупную рыбку? Какая разница, в сущности. Увел и увел.
     Как создать Розу Мистику? Тот еще квест. Хм. Кораксов мануал я уже излистал вдоль и поперек, но мало что оттуда добыл. Его записи вряд ли могли претендовать на звание лабораторного журнала — обрывки, полунамеки… Криптоманьяк гребаный. Не деловой подход. Немногим больше информации дало и руководство самих Пич-Пит «Как сделать девочку»: Роза Мистика в них упоминалась в одной короткой панели. Да и, сказать по правде, у меня были сильные сомнения в практической ценности этого мануала. Сопутствующий товар для раскрутки манги, не более. Тот же фансервис, только без панцушотов.
     Вслушиваясь в шум дождя и раскаты грома, я вновь и вновь возвращался к еще одной немаловажной проблеме. Когда Коракс вдохнул жизнь в кристалл лазурита, он использовал людскую веру. Веру сотен и тысяч бокуфагов, других розенфагов, простых любителей, веру в то, что Четвертая умерла не навсегда. Где ее было взять мне для той, что мелькнула в десятке кадров и навеки пропала из памяти зрителей? Где эссенцию души брал Розен? Спроси что полегче, братишка. Если его даже дочери не могут отыскать… Где ее собирался взять Энджу? Неизвестно. Неизвестно даже, собирался ли он создавать Розу Мистику вообще. Барасуишо прекрасно обходилась без нее, без духа, без кольца… Кто знает, может, и мне он собирался всучить подобную фальшивку? С него станется. И ведь уже не узнаешь. Возвращаться к нему с вопросом было глупо, смешно и опасно. Даже суицидально, чего греха таить. Расстались мы отнюдь не дружелюбно.
     Я в который раз зацепился взглядом за огненный комок Белой Карты. Но изделие неведомого колдуна тоже не могло или не собиралось помогать мне. Снова и снова я старался направить мысли на нее, желать необходимого мне, но рисунок оставался неизменным. Черная птица по-прежнему рвалась в небо. Янтарь не стремился покидать меня. Дьявол забодай эти глубинные мысли. Неужели я не хотел создавать Розу? Или виной всему было отсутствие творческого начала, всю жизнь каиновым клеймом отмечавшее мою душу? Дерьма всем полный планшет. Сходить к психоаналитику, что ли.
     Я скрипел мозгами, пока они не задымились от трения. Стало ясно, что ни черта я сегодня не надумаю. Кинув последний взгляд на куклу, я поднялся из-за стола, сделал несколько шагов и проснулся. Темная гостиная, она же и спальня, она же и кабинет, она же и единственная жилая комната в хрущобе, бесшумно возникла вокруг.
     Но я несколько секунд лежал неподвижно, вслушиваясь в окружающий мир. Ему явственно не хватало реальности, словно Черное Облако последовало за мной. Через пару мгновений я понял, что именно меня смутило. Это был шум дождя. За окном изливалось на серые улицы потоками влаги туманное озеро, окутывавшее город прежде. Весна? Нет, еще нет. Ее слабое эхо, легкий отзвук отдающихся в стенах города воздушных шагов.
     Я всегда любил дождь, но после Черного Облака он не произвел на меня всегдашнего приятного впечатления. Я просто лежал в сумерках, слушая дождь и ощущая, как глубоко внутри растет тяжелое и острое чувство. Это была тоска. Сосущая, волчья тоска по ало-сиреневым глазам, шелесту черного платья, тихому шуму мягких черных крыльев. Она по-прежнему была далеко от меня, рядом с этим негодяем, продолжавшим опутывать ее сетями коварства. Я ничего не мог сделать. Мне необходимо было многое закончить, чтобы спасти ее. Я мог только укоротить время ожидания, но не прервать его. Лао Цзы был бы мной доволен. Пошел ты, Лао Цзы. Мудрость бывает невероятно тягостна.
     И я, наверно, все-таки сорвался бы, бросился в Н-поле на ее поиски, чтобы глупо и бессмысленно погибнуть, если бы стоявший на деревянном ящике у кровати телефон не разорвал сгущавшуюся темноту пронзительным свиристением.
     Я нашарил трубку.
     — Да?
     — Здорово, битардище!
     Это был мой друг. Мой единственный друг. Все-таки я еще хоть кому-то нужен.
     — Привет, чудовище.
     — Все торчишь на своих бордах?
     — Нет, в настоящий момент пытаюсь сойти с ума. Получается.
     — Достойное занятие. Слушай, приходи ко мне! Вместе будем сходить.
     — Не знаю…
     — Да ладно, «не знаю». В такую-то погоду дома сидеть! Давай, отрывай задницу. Месяц уже твою физиономию не видел. Винца попьем, музыку послушаем. У меня есть масса новых идей.
     Я почесал лоб. Почему нет, собственно? Гхм… Почему нет? Именно. Почему «нет»…
     — Нет, компадре. Прости, я очень занят. Это важно.
     — Работа?
     — Можно и так сказать. Никому больше поручить это нельзя.
     — Ясно… Слушай, но ты же у нас свободный копейщик. Неужели не подождет пару часов? Приходи. Я соскучился.
     — Прости. Это никак нельзя отложить. От меня многое зависит. Можно сказать, это вопрос жизни и смерти.
     На секунду воцарилось молчание.
     — Ты во что влез? — спросил он уже другим голосом. — Что-то серьезное? Помощь нужна?
     — Нет, дружище. Я ценю твою поддержку, но здесь ты мне не помощник.
     — Не валяй дурака. Знаю я тебя. Прессует кто? Рассказывай, соберем парней…
     — Нет, амиго, не волнуйся. Мне ничего не угрожает. Но судьба того, кто мне дорог, поставлена на карту. Мне придется отыграть этот роббер.
     — Вот оно что… Так, давай-ка, лупи в лоб. Что случилось?
     Я не мог ему солгать. Наши отношения всегда строились на взаимном доверии, да иначе и не могло быть между двумя совершенно ненадежными людьми. Но и открыть правду я тоже не мог.
     — Дружище, об этом тебе лучше ничего не знать. Я всегда был честен с тобой и не боюсь, что ты огласишь это кому-нибудь. Просто в этом ты не понимаешь ничего. Ты сразу начнешь строить неверные предположения, полезешь в самое пекло и наломаешь дров, которые мне придется разгребать. Или посчитаешь меня психом.
     — Психом? Ты это мне говоришь? Ха-ха три раза. Давай ко мне. Обсудим это твое дело.
     — Нет. Так будет лучше. Верь мне.
     — Ладно, — неохотно отозвался он после паузы. — Я тебя знаю, врать ты здоров, но мне не станешь. Зараза.
     Я почувствовал легкий укол совести.
     — Не обижайся, старик.
     — Да я и не обижаюсь, — проворчал он. — Ты прав. Я, в конце концов, не Архимед, во все с ходу вникнуть не могу. И дров наломаю. Ты меня тоже знаешь. Потом хоть расскажешь?
     — Конечно. Если она не будет против.
     — Она? Товарищ, вы меня пугаете! Что с тобой такое приключилось, тигр-социопат?
     — Ничего, волк-одиночка, — я понял, что пора сворачиваться, этот Торквемада и мертвого разговорит. — Все потом. Может быть.
     — Ладно, паразит, это тебе зачтется, — он уже вновь веселился. — Давай, решай свои дела и прилетай ко мне. По тебе Рисса соскучилась.
     — Погладь ее от меня. Удачи.
     Я повесил трубку, вытирая пот со лба. Впутать его в мои дела означало поставить на этих делах жирный красный крест. А потом еще один. Он действительно знал меня, как облупленного, и всегда готов был помочь именно так, как надо, но это было прежде. Я изменился с тех пор, мой образ действий уже кардинально отличался от прежнего, а он помнил именно прежний. Самым же паскудным было то, что мне действительно требовалась помощь. Не в деле, нет, здесь помощников мне, кроме Бэрри-Белла, быть не могло. Тоска истачивала меня, я был один в пустой и темной квартире, и мир впереди был омерзительно мутным. Мне отчаянно требовался человек рядом, которому можно было пусть и не рассказать, но хотя бы излить накопившееся в виде потока сознания. Знакомые, приятели, даже он — все они не подходили, им помешала бы память. Перемена во мне была слишком резкой и в то же время неявной. Меня-нынешнего они просто не поняли бы.
     Что еще оставалось после этого, кроме как набрать номер и позвонить единственному человеку во всем городе, подходящему на эту роль?
     Наташа ответила почти сразу. Да, она очень рада меня слышать. Да, я, разумеется, могу зайти в гости, и если у меня проблемы, могу приходить хоть насовсем, пока все не утрясется. Нет, она, к сожалению, сейчас уже уходит, у нее сегодня дневная смена, будет она только вечером. Бабушка в профилактории, дверь мне откроет Ленуська, так что если она меня не напугает, я могу посидеть с ней. Я ведь не против? Разумеется, я не против. Я подъеду минут через двадцать. Ее уже не будет, но чай и сахар в буфете, на верхней полке. Удачи.
     Наивная, добрая девушка. Хорошая.
     Но подъехать через двадцать минут мне не удалось. Окинув взглядом свой гардероб, я присвистнул, решительно нырнул в недра бельевой корзины и набил стиральную машину шмотьем до отказа. Сушить его пришлось феном. Работенка та еще. Так что на улице я оказался через три четверти часа, еще пятнадцать минут ушло на поездку и поиски нужного двора. Итого час. Нехорошо.
     Надавив на клавишу звонка, я вскоре услышал топот маленьких ножек за дверью.
     — Кто там?
     — Лена, это я.
     — Кто это «я»?
     — Дядя, о котором говорила Ната.
     — А, понятно — послышался звук передвигаемой табуретки, щелкнул замок, затем звякнула цепочка. — Добро пожаловать.
     Я осторожно потянул дверь на себя. Лена, одетая в ту же пижаму, стояла на табуретке перед дверью, исподлобья глядя на меня.
     — Привет.
     — Здравствуйте, — я невольно отметил это «здравствуйте» вместо «здрасьте». — Проходите, будьте как дома.
     Она слезла с табуретки и решительно поволокла ее внутрь. Я вошел в квартиру и разулся.
     — Не раздевайтесь, у нас холодно, — послышалось из комнаты. — Батарею отключили.
     — Что ж ты в пижаме-то ходишь?
     — А я не мерзну. Ната постоянно ходит в кофте, бабушка не снимает шаль, а мне не холодно. Не знаю, почему так. Давно уже, с год.
     — Ну-ну… — я хорошо помнил, что в ее возрасте словом «год» обозначал все, что было длиннее месяца.
     — Приготовить вам чаю? — маленькая хозяйка большого дома вышла из комнаты и отправилась на кухню, волоча за собой диванный валик.
     — Не откажусь.
     Чиркнула спичка, послышался тихий свист газа, тут же прерванный щелчком зажегшегося огня. Самостоятельный ребенок. Меня к плите начали подпускать только во втором классе. Когда отец купил электрическую.
     — Что же вы стоите? — выглянула она из-за угла. — Прошу за мной.
     Ее лексикон и умение строить фразы поражали. Я прошел на кухню, где уже были приготовлены два табурета, на одном из которых лежал валик. Лена взобралась на него и серьезно уставилась на меня. Какие все-таки большие у нее глаза. Стрекозка. Только очень серьезная.
     — Хорошая у вас квартирка.
     — Да, — без улыбки кивнула она. — Только за стеной шумно, когда дядя Толя после получки приходит. Тетя Нелли его бьет и плачет. И мусоропровода нет. А что такое мусоропровод?
     — Э… Ну, это такая труба, по которой мусор сбрасывают на первый этаж.
     — Но ведь там будет грязно.
     — Нет, приходит дворник и забирает его.
     — Все равно, — непреклонно заявила она. — Вдруг не успеет? Бабушка все время ворчит, что мусоропровода нет. Зато в подъезде чисто.
     — Ну…
     Повисло тягостное молчание, нарушаемое лишь тихим свистом закипающего чайника.
     — Ната говорит, что вы нам очень помогли.
     — Немножко помог. Еще чем-нибудь могу?
     — Не знаю… У нас ящик комода перекосило. Ната ругается, бабушка тоже ругается. Говорят, что мужика в доме нет. Вы мужик?
     Я невольно прыснул.
     — Да, немного сродни прихожусь. Показывай.
     — Сродни кому?
     — Мужику…
     Комод оказался из тех коварных изделий отечественного производителя, что в родстве с демонами: служат ровно год и один день. Лена, вцепившись в ручку перекосившегося ящика, попыталась его выдвинуть. Злокозненная конструкция слегка подалась вперед и застряла намертво. Я напряг мышцы, выдирая злодея из полозьев. Уф! Не всегда удается компенсировать умом или колдовством недостаток грубой физической силы.
     На то, чтобы вырвать у деревянного Шер-Хана его добычу, у нас ушло минуты три. Осмотрев хворого, я цокнул языком. Алюминиевое колесико на одном из направляющих сплющилось от долгого использования и выскочило из гнезда. На вопрос, есть ли у них плоскогубцы, Лена молча куда-то удалилась и вскоре приволокла тяжеленный чемодан с инструментами. Преобладали в нем, главным образом, отвертки различного калибра, гаечные ключи и клещи, а поверх всего с достоинством лежал здоровенный молоток. Порывшись в этом ночном кошмаре слесаря, я на самом дне все-таки обнаружил покрытые вековой пылью пассатижи.
     Из-под дивана выбрался большой пыльно-серый кот и уселся, лениво глядя на меня тусклыми сытыми гляделками.
     — Федулий! — строго обратилась девочка к нему. — От тебя все гости постоянно чихают. Покинь помещение! — и, не дожидаясь реакции кота, обхватила его руками «под мышки» и потащила из комнаты. Кот висел у нее в руках, как тряпка, не выказывая признаков недовольства. Кажется, он привык к подобному обращению.
     Колесико уже начало принимать в моих руках первозданную форму, когда свист на кухне поднялся до крещендо и вдруг оборвался, завершившись резким хлопком, будто комок бумаги выдули в трубочку.
     — Чайник! — всплеснула руками Лена и, как заяц, помчалась на кухню. Я бросился следом. Пробка со свистком валялась на полу. На развешанные над плитой наволочки тучей валили клубы пара. Цапнув с мойки меховое полотенце, она набросила его на руки, схватила чайник за бока и, зашипев от боли, поставила его на плетеную подставку прежде, чем я успел вмешаться. Взглянув на меня полными слез глазами, она затрясла ладошками в воздухе. Кожа на них покраснела.
     — Дай-ка мне, — я взял ее руки в свои. — У собаки заболи, у кошки заболи…
     — Да что вы, в самом деле, — сердито шмыгнула носом она. — Я же не маленькая. Да и свинство это — животных мучить… — и вдруг, не удержавшись, хихикнула. Мы посмотрели друг на друга — и засмеялись: странный угрюмый хмырь и девочка с печальными глазами, в которых, как и во взгляде ее старшей сестры, теперь танцевали искорки смеха.
     Словно привлеченный нашим весельем, Бэрри-Белл вылетел у меня из-под воротника и закружился по кухне.
     Я не ожидал того, что случилось следом. Вместо того, чтобы изумиться или восхититься, Лена, взвизгнув, мышкой порскнула под стол. Погрозив кулаком озадаченному хранителю, я сел на корточки и приподнял уголок скатерти.
     — Ты чего?
     — Оса!.. — жалобно отозвалась Лена из-под стола. — Там оса!
     — Это? Не бойся, глупенькая, это не оса…
     — Нет, оса! Прогони ее!..
     — Вот смотри… Иди сюда! — тихо цыкнул я на духа, и тот послушно спланировал мне на палец, виновато посверкивая. — Это не оса, это светлячок. Просто волшебный светлячок. Видишь? Он не кусается.
     — Светлячок? — прошептала она, несмело подползая ко мне.
     — Да. Смотри, как он горит.
     — Тогда ладно. Я только ос боюсь, у меня от них сыпь и дышать трудно. А шмелей и пчел совсем нисколечко не боюсь, они толстые и добрые. Только ползают по рукам и щекочут. Он твой?
     — Да.
     — А он и правда волшебный?
     — Самый настоящий. Простые светлячки светят только по ночам и когда-нибудь гаснут. Мой светлячок не гаснет никогда. Гляди!
     Я пошевелил пальцами, и Бэрри-Белл послушно запрыгал по ногтям туда-сюда. Забыв страх, Лена завороженно следила за полетом огненной мушки.
     — Значит, ты волшебник, дядя?
     — Да, солнышко.
     — Добрый?
     — Ну конечно, добрый. Ты ведь слышала обо мне.
     — Я знаю, — кивнула она. — Я читала… А ты расскажешь мне сказку?
     Я улыбнулся и взял ее за руку. Выбравшись из-под стола, она пошла со мной в комнату, глядя на Бэрри-Белла.
     — Далеко-далеко отсюда, в далекой заморской стране, в одном большом старинном городе жил да был мальчик, — начал я. — Мальчик был печальный и нелюдимый, целыми днями он только и делал, что сидел в своей комнате, играл на компьютере и покупал по почте разные интересные вещи. И вот однажды…
     Когда я уже выходил на площадку, Лена выглянула из квартиры.
     — Ты еще придешь?
     — Конечно, приду. И ты услышишь конец сказки. Совсем скоро.
     На ее лице, погрустневшем было, вновь вспыхнула улыбка. Помахав мне, она потянула дверь на себя и скрылась в квартире.
     Комод перед уходом я все-таки починил.
     Коракс
     В отличие от других переходов этот имел странное овальное сечение, и был бы довольно неудобным, если бы не толстая решетка "пола". То, что он довольно сильно изгибался, не давая рассмотреть ничего дальше сорока шагов, тоже не прибавляло ему комфорта. Но более всего настораживали нас голоса, невнятно бормотавшие нечто впереди.
     Соусейсеки первой увидела, куда выводит тоннель и замерла так неожиданно, что я едва не налетел на нее. Вопросы замерли, не успев вырваться наружу, потому что утомленные тусклым светом и глубокими тенями глаза охватили представшую перед ними картину.
     Наверное, не менее минуты мы стояли абсолютно неподвижно, пораженные, испуганные и очарованные обозначенным треугольником местом.
     — Nidum Arcana Libri, — прошептал я наконец, — гнезда книг тайны.
     В огромном колоколообразном зале, гулко доносившим любой звук в виде многоголосого эхо, из пола поднималась переливающаяся глубоким мерцанием конструкция, невероятно контрастирующая со всем виденным нами во сне ранее. Ее гибкие линии, переплетенные причудливыми завитками, поднимались ввысь, истекая перламутровой дымкой, стекая причудливыми потеками, словно тающий воск, источая глубокий аромат старой…нет, древней бумаги. Всюду, где сходились пять или более лент этой странной постройки, висели поддерживаемые ими большие и маленькие гнезда, сплетенные из пожелтевших страниц. Их обитатели, большие и мелкие, грузные, нахохлившиеся птицы с утонувшими в сером пуху человеческими лицами непрерывно суетились, галдя и перелетая с места на место. Некоторые ели, сворачивая тонкие губы в трубочку и втягивая строчки текстов, словно спагетти, другие лениво выбирали друг у друга паразитов — цифрообразных металлических червячков, которые с тихим звоном падали на каменный пол либо на сидевших ниже.
     Я заметил, что пульсация света внутри воскообразного материала зарождалась не случайно — когда существа выклевывали слишком много букв с одного гнезда, свет заставлял их проявляться заново. Но в глубине видны были и опустевшие листы, вокруг которых сеть мерцала тускло и редко.
     Соусейсеки взглянула на меня, приложив палец к губам, а потом легким жестом указала назад. Я кивнул и попятился, стараясь не привлекать лишнего внимания, и лишь когда поворот тоннеля скрыл нас от чужих глаз, она остановилась, словно обдумывая ситуацию.
     — Что это за место, Соу? — тихо спросил я, все еще не в силах отойти от впечатления.
     — Твоя память, мастер. Не та поверхностная, что может быть использована в любую минуту, а глубокая, скрытая, словно подвалы библиотеки.
     — Я не думал, что она может быть такой…
     — Гнезда — прочитанные тобой книги, эти… птицы — повседневные мысли, питающиеся или и убивающие их одновременно, а то, что поддерживает их и обновляет, не более чем твоя память.
     — Выглядит гротескно, — улыбнулся я, — но у меня есть и другие наблюдения. Рассказать?
     — Ты начинаешь видеть закономерности, мастер? Это не может не радовать.
     — Форма тоннеля, его направление и наклон, колоколообразная форма камеры с гнездами — не случайность. Это место должно было выдержать большое давление со стороны шахты, давление воды или какой-то другой жидкости, причем не только давление, но и удар.
     — Что-то я не понимаю, — Соу явно ожидала не этого, — Конечно, тут явно не обошлось без воды, но удар?
     — Тоннель изогнут так, чтобы ослабить волну, а колокол должен не допустить полного затопления. Вопрос не в этом.
     — А в чем же?
     — Шахта пуста, заброшена, но воды нет. Появится ли она, если мы вдруг что-то сделаем не так или это просто устарелые меры предосторожности?
     — Появится, мастер. Появится — потому что в этом мире вода означает твой страх.
     Антракс
     Время шло. Снова и снова я отправлялся в Пад, где, сидя за столом и глядя на куклу, напряженно обдумывал способы оживления, но в голове по-прежнему было звонко и пусто, как в колоколе. Ни единой толковой мысли. Только какой-то «белый шум» на периферии сознания, шуршащий о чем-то, малодоступном пониманию. Я отгонял его. Нечего распыляться на всякую ерунду.
     Призывать на помощь Лапласа смысла не имело: мне нечем было ему заплатить. Душа моя уже была заложена — цена ее бросала тяжелые отблески на кожу моих рук, лежавших на столе. От памяти он отказался еще при первой встрече, а то прозвище, которым я себя наградил, ну никак не могло претендовать на лавры истинного имени — которого у меня, кстати, по-прежнему не было. Продать сердце? Вот уж дудки, господа. Латы Железного Дровосека отнюдь не манили меня.
     Час за часом в размышлении. День за днем в ожидании.
     Если я не найду решения, от мозгов у меня останется кучка шлака… Нет, не так. Если я не найду решения, все рухнет. Суигинто проиграет и погибнет, Игра Алисы прервется и не возобновится более. Так что думай, парень, думай! Время истекает.
     Кукла молчала. Я мыслил. Лена в плотном мире медленно умирала.
     Я успел рассказать ей почти весь первый сезон до того, как это случилось. До того, как однажды вечером, выслушав очередной кусочек сказки, она вдруг легла на диван, закрыла глаза и перестала воспринимать окружающий мир. Лицо Наташи, после того, как я привел ее в чувство, навеки превратилось в мертвую маску боли и скорби, только глаза горели сумасшедшим огнем отчаяния. Я помню, как выскочил на улицу и кинулся с кулаками на первого попавшегося мужика с ключами от машины, перепугав его до смерти, как мы ломились сквозь ливень на пятой скорости, с визгом проносясь мимо офонаревших ментов, как Ната в слезах бежала в реанимацию рядом с каталкой, на которой распростерлось маленькое тощее тельце. Лицо Лены было спокойным, мягким, на губах блуждала легкая улыбка. Она не спала, не пребывала в обмороке или коме. Она просто лежала, улыбаясь чему-то неизвестному. Маленькое сердце раз или два в минуту медленно вздрагивало, нехотя толкая по жилам зараженную кровь.
     Дети не должны умирать. Жизнь в ней сейчас поддерживали только внутривенное кормление да аппарат «сердце-легкие». Несправедливо. Вы несправедливы, боги. Я готов присягнуть в этом на Страшном Суде.
     Единственным, кто оставался веселым, был мой маленький помощник, беспечно вьющийся по мастерской, огибая стулья и верстаки. Впрочем, помощи от него сейчас не было никакой. Балбес светящийся. Вернуть его Лапласу, что ли? Нет, глупо. Во второй раз у этого кролика подобной поддержки можно и не дождаться. Демон есть демон. Но столь явное игнорирование окружающего мира все равно раздражало неимоверно.
     Наконец я не выдержал.
     — Ну чего, чего ты мотаешься, как флаг на бане? Тоже мне помощник! От тебя будет хоть какая-то польза или нет?
     Он остановился, слегка покачиваясь, будто в недоумении.
     — Светлячок волшебный, блин. Огонек ты блуждающий, а не светлячок! Носится, носится, аж ветер по комнате. Тебя мне в помощь прислали? Так помогай!
     В первый раз я обратился к нему просто так, без прямого приказа. И тут же в первый раз услышал его ответ. Точнее, впервые понял, что это было ответом.
     Белый шум, что я гнал прочь все это время, вырос в моем разуме до громового рокота — и тут же притих, съежившись до тихой вереницы странных образов. В них не было слов, они даже не были достаточно отчетливыми, передавая лишь общий смысл речи духа. Безграничное изумление первой за долгое время речью, обращенной к нему, смятение, недоумение, испуг, вновь удивление, радость, восторг! И огромное облегчение.
     Похоже, он устал от молчания не меньше, чем его прежняя хозяйка уставала от одиночества. Вряд ли Лаплас вел с ним беседы. А если даже и вел — неизвестно, что хуже: просто жить у этого психованного зайца или еще и выслушивать его поучения.
     Спикировав мне на запястье, Бэрри-Белл нежно потерся о кожу.
     — Ты можешь мне помочь? — спросил я.
     В ответ — новая цепочка чувств: непонимание, осознание, шок, изумление, недоумение и даже враждебное недоумение. Образ Хинаичиго появился у меня в голове, вопросительно и вместе с тем настойчиво мерцая. Я ответил отрицательно и слил его с другим образом — моей куклы. Удивление, обида, смирение, покорность. Вот и умница.
     — Как создать Розу Мистику? — я взял быка за рога.
     Секундное непонимание, затем неуверенное согласие. Эхо далекого и смутного воспоминания — ласковые руки, бережно сжимающие закутанную в розовое фигурку. Все мерцает, будто я смотрю глазами бездумно моргающего новорожденного. Легкий звон колокольчиков в тишине. Все расплывается белым сиянием.
     — Что это?
     Ничего, кроме чистой эссенции непонимания смысла моего вопроса.
     Дьявол забодай. С духами труднее общаться, чем с чат-ботами. Как куклы ухитряются разбираться в этой мешанине? Или у меня просто, так сказать, оператор связи другой? Выглядит логично. Вряд ли Розен предполагал, что с его изделием станет разговаривать человек.
     — Что я должен делать? — попробуем сформулировать по-другому.
     Вспышка восторга и калейдоскоп образов, хлещущих друг из друга, как волны осеннего листопада. Кое-как вычленив основное, я велел ему замолчать. М-да. Мне, оказывается, надлежало прямо сейчас отправляться на поиски тела Хины и оживить ее. Вот уж верно говорят: услужливый дурак хуже несговорчивого умника. Фиг тебе. Поуказывай мне тут еще, ага.
     — Какие действия я должен совершить, чтобы создать Розу Мистику?
     Никаких чувств, только поток чистой информации, чуть ли не в двоичной кодировке — отчетливой, но совершенно непонятной. Как будто мне с прекрасной дикцией читали лекцию на китайском. Мило. То ли Розен все это зашифровал, то ли у меня мозги не под то заточены, но я упорно ощущал себя сакраментальным канадским лётчиком. Час от часу не легче.
     — Каким еще образом моими силами может быть создана Роза Мистика или ее аналог? — не знаю, есть ли у духов мозги, но кроме мозгового штурма, ничего не оставалось.
     Опять непонятки, на этот раз довольно продолжительные. Затем раздумье — если можно думать без мыслей, одними эмоциями. И наконец ответ — ясный и содержательный.
     Секунды три я стоял у стола, осмысливая услышанное. А потом я услышал, как где-то далеко, скрытая от людских глаз под хрустальной завесой водопада, прекрасная женщина без возраста взмахнула ножницами над пряжей, поданной сестрой.
     И все стало на свои места.
     Я задержал дыхание, боясь спугнуть возникшее решение. Но оно не ускользало, оно росло и набирало силу, обретало четкость формы и наконец Валтасаровыми словами вспыхнуло на стене мастерской. Я ли сам перенес его туда? Неизвестно и неважно. Оно было действенным — вот единственное, что имело значение.
     Молча перечитав написанное, я втянув Бэрри-Белла в рукав и вышел в реальность. У меня был только один шанс. Значит, упускать его было нельзя.
     Коракс
     Пришлось рассказать Соу о том, что за дверью нас уже ждут, хоть она и не слишком впечатлилась услышанным. Запертые меж двух огней, обязанные выбирать путь, мы остановились на третьем варианте. На ожидании.
     Дверь наружу не стали бы караулить вечно, но время беспомощного ничегонеделания тянулось с губительной скукой. Соусейсеки прислушивалась к "птичьему" гомону, а я развлекался тем, что отрывал серебром кусочки поблескивавшего металла от решетчатого пола и лепил из них тускло поблескивающие значки, рисуя на стене ничего не значащие узоры и строки.
     Впитывая капельки настроения, они тихонько звенели в своих каменных гнездышках, вибрируя и норовя выпрыгнуть наружу.
     Соу только хмыкнула, проходя мимо, чтобы проверить, не ушел ли наш незваный охранник. Видимо, мне стоило думать о чем-то более практичном — но идей у меня не было. Птицы нападут, если я начну разорять гнезда, но иначе мне не прочесть тех книг, за которыми я сюда спустился. Пат?
     В знаках все же таилось некоторое очарование, потому что даже хриплый старческий голос слева меня совсем не напугал. Он шел откуда-то снизу, словно говоривший был ростом с кошку и странный акцент придавал ему некоторую трогательность. С трудом оторвавшись от разглядывания испорченной мною глади стены, я с удивлением уставился на удивительного собеседника.
     Стоит ли говорить, что он оказался птицей?
     Худое, бледное лицо с большими глазами испуганно пряталось в перьях, но его обладатель не спешил улетать, а лишь попятился, когда наши взгляды встретились.
     — Великий пожиратель! — воскликнул он, а затем, тише и почтительней повторил, сопровождая слова странным поклоном, — Великий Пожиратель!
     — Кто ты, малыш? — стараясь не напугать его, спросил я с улыбкой.
     — Я, я, я, к-кто я, ужасный господин? Я не-не-не помню и-имени… — кажется, он истолковал улыбку "пожирателя" как демонстрацию зубов.
     — Почему ты здесь, а не со всеми? Ты преследовал нас?
     — Нет, я не осмелился бы — но я видел, видел это раньше, пытался рассказать, предупредить…
     — О чем? Я не понимаю…
     — Рожденный здесь в несчастный час, в подарок — или в наказанье? — я получил видений дар, — немного успокоившись, заговорил птах, — Все не любили слушать "эти бредни", но и молчать было нельзя, ведь твой приход, мой бог, я видел ясно и не мог поверить, как просто истребишь ты свой народ.
     — Пока что я не собирался ничего такого делать, малыш.
     — Мы вышли из глубинных вод, чтобы искать новый дом, и поселившись тут, навлекли на стаю твой гнев. Только немногие понимали, что наши дома и пища не дары природы, а скорее сокровищница, которую мы грабим. И вот, спустя столько лет, ты явился за своим, Великий Пожиратель.
     — И многие знают обо мне?
     — Все, господин. Я кричал на всех перекрестках, я говорил и старым, и малым, я учил их — но они прогнали меня, не желая слушать. Глупые, глупые гварки, желавшие просто жить спокойно!
     — Что же ты будешь делать теперь, мой маленький пророк? — Маска Лжеца силилась улыбнуться ему, но я запретил.
     — Расскажу всем…
     — Снова расскажешь? Или на этот раз ты будешь убедительнее?
     — Я… я… но что же еще делать?
     — Стань моим голосом, изгнанник. Возвести мой приход, и останешься жив.
     — Но они не поверят…
     — А над этим мы сейчас поработаем.
     Мой план был прост, но эффективен. Сама судьба привела мне эту несчастную пташку, провидца, повторившего судьбу Кассандры, и в моих руках оказалась неожиданная возможность сделать его пророчества истиной. Оставалась малость — гварки должны были ему поверить.
     Антракс
     Я сидел на диване, держа на коленях Наташину голову. Мы уже давно привыкли к этому молчаливому времяпрепровождению, когда я приходил к ней, а она меня почему-то не гнала. Мы не беседовали и не двигались, только моя рука чуть гладила ее по волосам. Вы когда-нибудь оказывались в положении соломинки? Или спасательного круга? Или зощенковской «рогульки»-мины? С ними не говорят. За них просто цепляются и держатся мертвой хваткой. Мы даже ни о чем не думали.
     Но в этот вечер мой мозг кипел в работе. Следовало действовать очень осторожно, мягко подавить недоверие и страх, заставить ее не сойти с ума, когда все произойдет. Не хирург требовался ныне, а терапевт. Придется стать врачом. Что ж, если понадобится, я стану сталеваром или кошмаром Дика Форреста — продавцом безопасных бритв. Да хоть клоуном.
     — Как ты думаешь, как она там? — нарушила она молчание впервые за долгое время.
     — Ей хорошо. Ты ведь там была.
     — Да… Я просила главврача дать мне пожить в больнице, но он не позволил. Боится.
     — Чего?
     — Что с ума сойду, наверно. Он вообще добрый, только строгий очень. И в людях плохо разбирается. Фрейдист.
     — Хочешь, я с ним поговорю?
     — Не надо… Где я потом работу найду? Да и не сделал он ничего такого уж. Кто я? Медсестричка без высшего образования. Ничего я в этом не понимаю. Помощи от меня никакой. Зачем душу жечь?
     — Душа есть только тогда, когда болит. Так считают люди.
     — Угу… Мне дед то же самое говорил когда-то. Атеист был, партработник… а в душу верил. И я тоже верить хочу. Она ведь такая маленькая, жить ей да жить еще. Как ты думаешь, может, у детей есть душа? Может, Бог им не дает умирать рано? Воскреснет где-нибудь вдалеке, у другой звезды… Хоть зверьком… цветочком…
     Хриплый, тяжелый и безжизненный, ее голос был в сотни раз хуже гнева или слез.
     Я снова погладил ее по голове. Сейчас или никогда.
     — Я не знаю, Ната, — произнес я тихо. — Но люди лгут, душа есть, и она действительно бессмертна. Не знаю, где сможет возродиться Лена сама по себе, но я могу устроить так, что это произойдет недалеко от тебя. Если ты дашь мне свое согласие.
     Ее плечи замерли. Я тоже застыл, ожидая ответа.
     В следующий миг мое бедро пронзила острая боль, заставившая меня вскрикнуть. Сквозь мгновенно намокшие джинсы в мясо твердой рукой была всажена острая китайская шпилька, выхваченная из русых волос. Наташа вихрем взвилась с дивана, отпрянув на метр. Ее лицо ныне было лицом разгневанной Горгоны — мраморно-белая маска ненависти, пальцы хищно сгибались, даже волосы будто шевелились вокруг лица.
     — Убирайся!
     — Что?..
     — Убирайся из моего дома!
     — Постой!..
     — Убирайся! — ее рука метнулась вперед. Я еле успел отбить в сторону выпад еще одной шпилькой-кинжалом. Тут же узкая ступня двинула меня по голени, острые ногти резнули по щеке. Вскочив с дивана, я отступил подальше, закрываясь подхваченным валиком. Она стояла, опустив руки, пронзая меня взглядом, где безудержный гнев уже уступал место ледяному презрению.
     — Тебя что, пиявка укусила?
     — Ты ведь из этих, да? — процедила она, глядя поверх меня. — Из грабовистов? ДРУГГ или как вас там? Что же я за дура, сразу не догадалась. Выследили, значит, вызнали все, суки. И конкурента грохнули заодно, да? Потому и помог? А может, он на вас и работал? Трупов-то я не видела. Ты ведь и соврешь — недорого возьмешь.
     Дерьма на голову. Мне. Я даже не представлял, что мои слова могут быть так поняты.
     — В общем, так, — она отвернулась и подошла к окну. — Можешь уматывать к своему патрону — его ведь недавно выпустили, так? — и сказать ему, что на мои деньги он может не рассчитывать. Моя сестра умрет так или иначе, и за сладкие байки я не собираюсь выкладывать зелень. Зря ты меня выслеживал. Небось, теперь не заплатят, а? Пошел вон.
     — Ната, погоди…
     — Пошел вон.
     — Да дай ты мне хоть слово…
     — Пошел вон!
     Ну это уж слишком. Я ведь тоже человек, а не животное, мать твою за ногу!
     — Дура психованная! — рявкнул я так, что зазвенели стекла в окне, а она испуганно обернулась. — Истеричка! Что у тебя в головенке, что ты все меряешь на деньги! Я тебе хоть раз сказал про эти сраные деньги? Хоть слово? Да что с тебя слупить можно, дура! Ты же нищая!
     — Ах ты…
     — Как это замечательно, дерьма всем полную шляпу! Сперва ты чуть не разносишь мне голову булыжником, потом обвиняешь в какой-то дури, теперь это! Как ты так можешь вообще?! Тебя что, обманули в детсаду, что ты всех подозреваешь во всяком говне? Заебись неделька начинается! Тебе помощь предлагают, а ты… Да пошла ты!
     — Как ты можешь? После того, что…
     — Желаю удачи!
     Не думая о последствиях, я развернулся и вышел в прихожую.
     — Стой!
     — Что?
     — Кто ты?
     — Неважно.
     — Кто ты? — требовательно спросила она. — Тебе не нужны мои деньги? Тогда кто ты такой вообще? Зачем ты пришел? Зачем убил… да, ты действительно их убил… Зачем? Что ты за человек?
     — Хрен без шапки, — я уже обувался.
     — Да стой ты! — за спиной послышались быстрые шаги, и рука, цепко схватившая мой локоть, развернула меня лицом к ней. — Что тебе нужно, если не деньги?
     — Уже ничего. Пусти.
     — Нет уж, говори. Я имею право знать, в конце концов! — в ее глазах уже искрились слезы. — Это моя сестра! Ты действительно… что-то можешь?
     Голос здравого смысла притушил гнев. Это уже больше напоминало конструктивную беседу. Не следовало из-за собственной глупости все рушить. Я выдернул у нее руку.
     — Я просто хотел помочь. Мне не нужны ни твои деньги, ни оплата натурой… если ты об этом подумала, ни твой желудок как контейнер для транзита марихуаны. Мне вообще ничего не нужно от тебя. Я делаю это исключительно ради Лены.
     — Зачем?.. — прошептала она. — Кто ты такой? Вернувшийся Иисус?
     — Этого еще не хватало! Я просто случайный прохожий, который может помочь. И все, тема меня самого закрыта. Тебе интересно мое предложение? Я готов объяснить тебе позиции. Нет? До свидания.
     Она помолчала.
     — Объясняй.
     — Так уже лучше. Слушай внимательно, повторять я вряд ли захочу. Ленина душа может быть похищена у смерти. Не тело и не разум — только душа, сама ее эссенция. Лишь она вновь воплотится на этой Земле. Пойми сразу и навсегда — она не будет помнить тебя. Не пытайся искать ее и взывать к прошлому. Оно уйдет безвозвратно. Я не открою тебе, в ком она возродится. Все, что я могу тебе обещать — Лена не умрет. За все ни копейки. Решай быстрее. Ты согласна?
     Пауза. Я смотрел на нее в упор и мог только молиться, чтобы доброта одержала в ней победу над эгоизмом.
     — Да.
     — Тогда тебе придется провести меня в реанимацию. Прямо сейчас.
     — Фамилия! — рыкнула на меня бегемотообразная тетка у дверей, обменявшись с Наташей кивками. Я молча ткнул пальцем в бейдж на халате. Близоруко сощурившись, сестра начала водить пальцем по страницам растрепанного журнала.
     — Масляев? Новенький, что ли? Ты тут не записан.
     — В урологическом посмотрите, — быстро сказала Наташа. — Я его помочь попросила.
     Бейдж медбрата она несколько минут назад стянула из шкафчика своего знакомого, оказавшегося, по счастливому совпадению, одного роста со мной. Я, признаться, опасался, что поиски халата доставят нам проблем, ибо, по моим наблюдениям, обслуживают наши лечебные учреждения либо ходячие комоды вроде этой тетеньки, либо субтильные девушки. А уж когда я в последний раз видел мужчину-медбрата, про то и знает, наверно, один этот мужчина. Которого я НЕ видел. И вот, нашелся-таки один. Хорошо, что не пришлось грабить кого-нибудь из врачей.
     — Да, есть такой в урологическом, — кивнула наконец дежурная. — Куда вы на ночь глядя-то? Вроде не вокзал, поезд не уйдет.
     — Да кабаны Тачкин опять задвинуть забыл, — ответила Ната: я кивнул, совершенно не представляя, что за «кабаны» и куда их надо задвигать. — Что я, Валуев — одна их тягать? Вот, добровольная рабочая сила нарисовалась. Да и Ленку прове… — ее голос вдруг сел. — …проведать.
     Могучая тетя сочувственно кивнула:
     — Да… Ох, горе-то какое. За что ж дитю-то? Проходите… — но когда Наташа уже занесла ногу над порогом, вдруг негромко добавила: — Погоди-ка. Разговор есть.
     — Что такое?
     — Вот что, Наталья, давай напрямик, — пряча глаза, негромко сказала сестра. — Девка ты крепкая, знаю, справишься. Правильно ты сделала, что сейчас пришла. Слышала я, как Воробьев сегодня говорил… Часует сестра твоя. Ухудшение катастрофическое, в крови прямо семнадцатый год, эритроциты с лейкоцитами сцепились, жрут друг друга… До утра не доживет. Узнай-ка ты об этом лучше сейчас, чем завтра. Может, проститься успеешь.
     — Спасибо, тетя Галя, — звонко сказала Наташа с алмазным лицом. — Мы пошли.
     — Идите, идите… Эх… — и, сокрушенно покачав головой, дежурная вытащила обратно из-под стола мятый сканворд.
     Мы почти побежали по гулкому, ярко освещенному коридору. Наташа смотрела прямо перед собой, и вместо зрачков у нее были две выколотые бездонные дыры. Я беззвучно благодарил судьбу за то, что успел заговорить с ней о деле. Если бы я решил отложить это до завтра…
     — Сюда, — она кивнула на дверь с надписью «Бокс».
     Лена лежала на кушетке, опутанная проводами и тонкими шлангами. Аппарат в изголовье подавал редкие, тревожные сигналы. На дисплее по ровной зеленой линии изредка пробегали крохотные пики.
     Наташа подошла к ней и провела рукой по русым волосенкам, аккуратно уложенным на плечах. Я не видел ее лица и был доволен этим. Через несколько секунд оно вновь было алмазным, когда она повернулась ко мне и указала рукой на сестру:
     — Делай свое дело.
     Я приблизился и нежно погладил Лену по щеке. Бэрри-Белл вылетел у меня из рукава и неспешно опустился ей на грудь. Из-за плеча донесся изумленный свист сквозь зубы.
     — Проснись, солнышко.
     Ее веки вздрогнули и медленно разомкнулись.
     — Привет, дядя Оле.
     — Привет, Леночка. Просыпайся.
     — Ты рассказал мне такую хорошую сказку. Я видела ее. Они ведь такие хорошие, эти маленькие девочки. И Джун совсем не злой, а просто несчастный. Я играла с ними… Оле, зачем ты меня разбудил?
     — Это был сон, Лена. Сны заканчиваются.
     — Жалко… Привет, волшебный светлячок, — ее рука чуть приподнялась, пытаясь коснуться сверкающего у нее на груди духа. — Значит, это было невзаправду? Я больше их не увижу?
     — Конечно, увидишь, солнышко. За этим я и пришел. Ты очень хорошо себя вела. Я посажу тебя в седло впереди себя и расскажу эту сказку до конца. И ты попадешь туда и останешься там.
     — Навсегда?
     — Навсегда.
     — Как хорошо… Спасибо, дядя Оле. Ты добрый.
     — Ты не боишься?
     — Нет, ни капельки. Мы поедем прямо сейчас?
     — Да. Закрой глазки.
     Она слабо улыбнулась и послушно зажмурилась. Бэрри-Белл метнул на стены световые зайчики, заведшие быструю пляску — лампа под потолком была подобна рядом с ними тени в темноте. На лице девочки играли свет и тень.
     Осторожно и мягко я склонился к ней, коснулся ее губ своими и выпил ее дыхание.
     Бэрри-Белл вспыхнул, как маленькое солнце, и почти потух. Взмыв с бледной кожи, он устроился у меня на плече.
     Аппарат тревожно мигнул, будто поперхнувшись, и издал долгий, непрерывный писк. Бугорки на экране пропали.
     Наташа смотрела в окно, скрестив руки на груди. Я не двигался с места. Последняя ниточка, еще остававшаяся между нами, туго вибрировала, готовая лопнуть.
     — Может, заглянешь еще? — сказала она, не оборачиваясь, и с неслышным уху хрустальным звоном нить оборвалась.
     Я пожал плечами, выходя.
     — Разумеется.
     Осторожно закрыв за собой дверь, я повернулся к выходу и ушел навсегда.
     Рассказ забывшего свое имя гворка, которого Великий Пожиратель назвал Кассием
     В тот день племя снова смеялось надо мной, бедным и безымянным, бросаясь комками бумаги и выкрикивая обидные прозвища. Разве виноват тот, кто видит больше? Разве был когда-либо выбор?
     Нельзя было молчать, невозможно, невыносимо совсем! Ведь всякий раз, пытаясь перестать быть собой, я видел Его, Великого Пожирателя, в чьей сокровищнице мы бездумно пировали все это время. Видел, как идет он, башне подобный, с лицом гворка и телом божества, огромный, сияющий, чтобы поглотить свое. Видел, как нападают на него смелые глупцы и падают вниз, рассеченные божественным светом, жалкие в своей непочтительной дерзости. Видел и падение тысячи гнезд, освободившихся и летящих в невероятном вихре, чтобы вернуться в плоть своего господина, и плач последних спасшихся, бегущих от ярости Пожирателя обратно, в живородящую мокрую тьму.
     Только себя я не видел, и судьбы своей — не ведал.
     И как и раньше, сдался и бежал прочь, чтобы плакать в одиночестве под высокими сводами Старого пути, где никто не увидел бы моей слабости. То, что о ней все знали, было неважно — но если бы увидели, то точно не поверили бы.
     Хотя и так не верили.
     Горечь терзала меня, тоска непонятого, печаль отверженного, голод алчущего правды — и глаза мои ослепли, ведь я заметил Его только тогда, когда было слишком поздно. Возглас удивления вырвался непроизвольно, но следом я произнес короткую молитву, которую сам когда-то придумал после очередного видения, и Он услышал ее!
     Я попятился, едва сдерживая трепет, когда увидел огромное лицо Его, с глазами — звездами и крылья его, толстые, черные, свернутые и ниспадающие складками, гриву на голове Его и нечто невиданное для народа нашего — руки, ладони с пальцами, что звенели и источали сияние. Он взглянул прямо в глаза мне и кажется, насквозь прозрел мою мелкую мятущуюся душонку — потому что показал мне зубы, огромные и жестокие, белые, несущие смерть нашему миру.
     Но хотя внушал страх облик Его, был Он ласков со мной и спрашивал о делах моих, а я… я рассказывал. Впервые кто-то хотел знать мою историю, и это был не гворк, но божество.
     А когда сказал я достаточно, последовал главный вопрос, низвергнувший меня на землю. Великий Пожиратель спросил, что я буду делать дальше, спросил, хотя знал. И выслушав ответ, исполнил мечту мою, старую, потаенную, запретную.
     Бог дал мне настоящее имя.
     Отныне и пока Темная Мать не покроет собой сущее, я зовусь Кассий, и устами моими глаголет пришедший судить и карать нас Пожиратель.
     Он пел, черпая из себя таинственные знаки и вкладывая их в раскрытое сердце мое, просвещая и преображая меня согласно замыслу своему, серебром покрывая крылья мои и багрянцем закаляя жилы мои, фиолетом наполняя уста мои и изгоняя из глаз моих тьму слепоты.
     Я видел то, что видел Он, и знал, как думал Он, и чувствовал так же. Избрание мое открылось мне, и жаждой служения преисполнилось сердце. Пожиратель пришел сюда не ради себя, но ради обета своего, и мы не были врагами ему — но лишь помехой. Он пощадил бы каждого, кто подчинился бы его воле, но я боялся. Боялся, что таких больше не найдется. "Тогда ты станешь Кассием Лотом, маленький пророк" — сказал Он, и я знал, что имелось в виду.
     Светлым посланником гибели влетел я обратно, и голос мой пронзил колокол от края до края, ведь теперь он мог звучать грозно и веско, словно "гром".
     Тогда преисполнился я гордостью и величием, ведь это был час триумфа моего, и возвестил стае о том, что час их пробил.
     — Смерть, — сказал я тогда, — явилась собрать жатву свою и сокровища свои возвратить. Всякий из нас, дерзнувший противиться воле Его, погибнет, ибо нет сил, способных противостоять Творцу!
     Но многие ропотом ответили, и хулой, говоря, что Темная Мать сотворила все, а Пожиратель — чудовище и должен быть низвержен наверх, откуда явился.
     — Смолкните же, безумные! Смиритесь и склонитесь перед грядущим Роком!
     И склонились они. И убили меня первым.
     Коракс
     Как бы смешно это не звучало, но вера маленькой птички была настолько сильна, что во мне, казалось, проснулось новое существо, могучее, медлительное и голодное. Оно пришло сюда, как и было предсказано, и следуя путями пророчеств, посылало своего глашатая на смерть.
     Соусейсеки наблюдала за тем, как я трансформировал Кассия, но не сказала ни слова, и слушая его, не перебивала. Только когда серебристой искрой полетел он к своему народу, Соу тяжело вздохнула, словно догадываясь. Но когда я повернулся, чтобы спросить ее о происходящем, она лишь приложила палец к губам, показывая, что разговоры могут и подождать.
     Тяжело и неторопливо ступал я, идя — или шествуя? — к Гнездам, и серебро оставляло на стенах следы, словно сотни улиток проползали невидимо рядом.
     Шум сотен птиц и слова Кассия донеслись до меня, а затем черной струной завис в воздухе его последний крик. Его эхо все еще металось под сводами колокола, когда вспыхнувшие нити электрическими искрами осветили произошедшее и в свою сокровищницу вернулся Великий Пожиратель.
     Кассий еще был жив, и падая вниз, щедро кропя кровью пергамент и перья, он видел, как его божество явилось в силах тяжких, чтобы исполнить предсказанное им.
     Тонкое пение знаков в его сердце сказало мне лучше всяких слов, что он понял все и все же простил. Бедный Кассий, отдавший все ради мечты. Теперь я знал, что за надоедливая мысль обрела его форму, и эту мысль нельзя было обмануть.
     Острая боль пронзила правую руку, когда кожа-перчатка слетела с нее и метнулась вперед, щепоткой улавливая последнее дыхание умирающего.
     И я его поймал.
     Гворки кружились надо мной серой тучей, не решаясь напасть, и тянули какую-то литанию заунывными голосами. Я двинулся вперед, обращаясь к мерцающим переплетениям словами силы, словами власти, и память моя признала их.
     Словно невероятная хлопушка разорвалась в колоколе, когда исчезла удерживавшая Гнезда сила. Сотни тысяч страниц закружились в неистовом хороводе, словно снежинки в вихре, а с ними напали и гворки.
     Песнь их обращалась к Темной Матери, и призывала ее нести страх и гибель врагам, но Море было далеко и потому я не растворился в хаотическом потоке перерождений, а лишь замер, словно парализованный. В хоре их была идеальная гармония, способная противостоять моей власти, но они не учли одного. Я был не один.
     Сияющий шар Лемпики ворвался в кружащиеся по ритуальным траекториям ряды гворков, разбрасывая их и терзая разрядами слепящей энергии, а следом явилась и его хозяйка.
     Ножницы свистящими полукружиями плясали в ее руках, словно стальные ленты в диковинном танце, и только брызги крови и облачка перьев указывали на то, что танец этот был из репертуара кого-то вроде Шивы-разрушителя.
     Мелодия распалась, рассыпалась под этим неожиданным натиском, и я снова обрел волю.
     — Взвесил я вас и царство ваше, — усмехнулась Маска Лжеца, — и нашел вас очень легкими. Ваше время вышло вместе с дыханием Кассия Лота.
     Серая туча опустилась на меня душащей горой пернатой плоти, и сотни яростных ртов открылись, чтобы откусить хоть кусочек ненавидимого и неостановимого Пожирателя, разрушившего их мир, но вдруг все на мгновение стихло, чтобы затем взорваться неистовым воплем — когда тел их коснулось чернеющее серебро.
     В смерче осыпающихся страниц, бьющихся в агонии тел и карающих нитей Плетения невозможно было долго сдерживаться. Я боролся, но все же не сумел устоять. Я стал Великим Пожирателем.
     Старые знания, старые книги, прочитанные мною за все эти годы, потоками хлестали в очистившийся мозг. Километры строчек свивались причудливыми клубками, обрастая ассоциациями, сравнениями, связями. Теперь я мог поверить, что у нас получится. Все получится…
     — Посмотри, мастер, что я принесла тебе, — сказала Соу, подходя ко мне, бессильно привалившемуся к стене.
     — Это… я, кажется, узнаю его, — прошептал я, глядя на пульсирующий комочек света, исходящий паром из крошечных буковок.
     — Он умер, но вера в его сердце живет. Почему так вышло? Кем он был, этот Кассий?
     — Я думаю, он был мыслями о тебе.
     — Мастер? Ты действительно…
     — Да, Соу. И я не обманывал его. Вот, — крепко сжатая в кулак рука приоткрылась, выпуская на свет маленькое белое перышко, волоски которого колебались под несуществующим ветром. — его дыхание, его жизнь.
     — Дай его мне, мастер. Я сделаю то, что должна сделать.
     — Соу?
     — Кое-чему ты научил меня за это время. Позволь же показать это!
     — Держи, только осторожней. Оно норовит улететь, если отпустишь. Но что ты…
     Соусейсеки свела вместе ладони с пером и светлячком, зажмурилась, напряглась, словно сопротивляясь чему-то — и из ее запястий потек пульсирующий лазурью состав, тот, из которого я сделал ее призрачное тело когда-то. Он пополз по ладоням, ухватил перышко, утопил в себе засветившееся ярче сердечко, подернулся туманом, набух, раздался, тысячей знаков проступил и сгустился в маленькое мягкое тело, белоснежно — пернатое, с черными узорами на груди и крыльях, со спокойным и умиротворенным лицом спящего. Лицом Кассия Лота, умершего и родившегося заново. С ним я расставаться не собирался.
     Антракс
     Черный кристалл размером в полкулака покоился у меня на ладони, поблескивая в оранжевом свете. Обсидиан. «Кокуосэки», как сказал Энджу. Все-таки и от него может быть польза иногда. Я не мог и не хотел искать лучшее имя. Оно было совершенно. Да.
     Она лежала передо мной, такая маленькая и хрупкая, такая похожая на ту, чей сон ныне нес в себе мой помощник, а дыхание спало в глубине моей груди. Дети не должны умирать, и девочка навеки останется жить в сказке, в кармане своего сна, воплощенном Бэрри-Беллом и мной для этого. Ее радость станет источником мощи для новой Розы. Только самые чистые и могучие чувства обретают силу. Вот так.
     Я положил кристалл на грудь куклы. По моему приказу дух Шестой взмыл под потолок и плавно опустился на камень, бросив на черные грани медовый отсвет. Он светился чуть ярче обычного. Я знал, почему, но не мог себе позволить подумать об этом или еще какую-нибудь роскошь в этом духе. Труд, предстоявший мне, был куда сложнее и ответственнее, чем подчинение и настройка Белой Карты.
     Положив одну руку ей на лоб, а другую на будущее сердце, я закрыл глаза и изгнал все мысли из головы окончательно. Начинаем.
     Из Бэрри-Белла ударил в потолок тонкий желтый луч. По моей воле он разошелся широким бледным конусом. В нем замелькали маленькие лица, комната Джуна, силуэты Нори и Томоэ — сон девочки. Я, как врач на операции, стоял у треножника, внимательно следя за основанием конуса. Когда оно начинало подрагивать и рябить, я вливал в него свои воспоминания — чуть-чуть, по капле, чтобы не вытеснить, а лишь укрепить эссенцию.
     Минута за минутой, час за часом. В моих руках Бэрри-Белл стал своеобразным «магнитофоном», прокручивавшим рассказанную мной историю. Я взял пример с Энджу — рассказал ее так, как захотел. Как это нужно было мне. Лена запомнила все правильно. Молодец.
     Когда же в бледно-желтом сиянии мелькнул и пропал последний «кадр» незаконченной мной сказки, я окутал его волей и надавил вниз, посылая свет в камень.
     Золотой свет наполнил черную глубину, вычертив внутренние изломы и дефекты структуры. Кажется, я перестарался с реализацией формы. Впрочем, это было только к лучшему. Обсидиан стал золотым самородком, сияние уже начало сочиться наружу, не в силах удержаться в гранях. Я аккуратно собрал выступившее и желтыми каплями стряхнул обратно внутрь.
     Выдавив последнюю порцию света, Бэрри-Белл соскочил с камня и устроился у меня на плече. Его непосредственная доля работы была завершена. Теперь ему оставалось только контролировать ситуацию и вмешаться, если вдруг произойдет невозможное и я облажаюсь. Облажаться я, разумеется, не мог. Еще до начала работы я запретил себе думать об этом. Кристалл сиял, как расплавленная лава, удерживая в себе ставший вечным сон девочки, так и не встретившей семилетие. Тонкая волшебная материя напирала изнутри на стенки, но больше не могла их проломить. Прекрасно.
     Я нагнулся к лицу куклы, прижался к ее губам и выпустил чужое дыхание.
     И вместе с ним — свое.
     Капелька крови. Взрыв Вселенной. Звезды, обрывками света несущиеся мимо. Залитый солнцем цветущий луг. Развалины, освещенные лунным светом. Индеец-охотник с луком. Щенок и бабочка. Все смешалось в общем танце.
     И потому всего этого не было. Образы вихрились вокруг все быстрее и быстрее, сливаясь в разноцветное покрывало, обовлекшее то, что стало моим миром. Нет — уже нашим миром. Далеко и близко, прямо передо мной и на периферии зрения, хотя видел я теперь во все стороны, сидело в пустоте маленькое прозрачное создание без лица, обхватив руками тощие коленки. Шельт, одна из верхних душ, оставшаяся в сне по моей просьбе. Тусклый, печальный взгляд невидимых глаз скользнул по мне и вновь уткнулся в землю, которой не было. Но через невыносимо долгий отрезок времени, меры которому не было, вновь вернулся ко мне — и засветился слабым интересом и чем-то вроде узнавания.
     Я сделал шаг, протягивая руку вперед.
     И тотчас ощутил еще один взгляд. Нет, десятки взглядов, упиравшихся мне в спину, наполненных другим древнейшим чувством, принесенным силами мрака в наш мир. Голод. Голод без цели, без стремления, незамутненная направлением жажда насыщения, неумолчное и беззвучное алкание всего, что было и чего не было на свете.
     Я обернулся, не пошевелившись. Сотня чудовищ, сотканных из иномировой космической темноты, жадно пронзала меня взглядами насквозь, стоя рядом, но в то же время как бы поотдаль. Красные глаза не имели ничего общего с нежной ало-сиреневой глубиной — это были буркалы адских тварей. В них ревело пламя Преисподней. Я знал, кто они и зачем явились сюда.
     Это были те, кто в нашем детстве по ночам шуршит занавесками и скрипит половицами в пустой соседней комнате; в отрочестве делает страшными и уродливыми хари мелкой шпаны, пришедшей из соседнего двора отшибать деньги; в зрелой жизни в трудную минуту наливает руки свинцом, а сердце — тоскливым страхом. Глубинные мысли, создания страха, пищей имеющие только страх и живущие лишь им. Фрейд пел им дифирамбы, убеждая откупаться от них вместо того, чтобы давить раз и навсегда, давить через искус, через монашеский постриг, через отречение на пути к освобождению. Люди разучились бороться со страхами, и ныне каждый человек подходил к порогу смерти, навьюченный ими, как верблюд Маяковского — тунеядцами.
     Это были мои страхи. Я привел их сюда. Но нужен им был не я. Они глядели сквозь меня, туда, где безучастно сидела маленькая душа, изучая глазами переплетения красок в полотнах Ничего. Когти хищно подергивались, обломанные клыки щерились в предвкушении рывка, падения жертвы под ноги стае, готовности рвать, резать, кромсать воздушную плоть, чтобы на краткий миг притупить ощущение тупой боли в бездонном желудке.
     Лай, клекот, хохот, визг, неразборчивые гортанные проклятья — с воплем Тифона черная орда устремилась вперед, на добычу.
     И я встал у них на пути.
     В моей руке появился меч — длинный бронзовый клинок из тех, что хранились в моем убежище. Я сделал шаг, другой, и легко побежал им навстречу, наклонившись вперед и отведя руки назад. Когда нас разделяло только гигантское поприще в миллионы мегаметров, которое я мог переплюнуть с ходу, я оттолкнулся и вынес клинок вперед по дуге, ощутив влажное сопротивление нечестивой плоти. Пробив насквозь атакующую толпу, я приземлился на колено и повернулся к ним лицом.
     Я мгновенно оказался в кольце алых глаз, горящих безумным голодом. A samurai is fine too, yeah?
     Get over here!
     Самый нетерпеливый ублюдок, прянувший вперед, распуская когти, пролетел мимо меня справа и слева, в виде двух дымящихся половинок. Я увернулся от атаки слева и снес с плеч уродливую башку, бывшую кошмарным гибридом пасти крокодила и хари моего первого начальника. Я не рыцарь. Я злой колдун. Я сражаюсь не за себя и потому побеждаю. И я сражаюсь за себя — и побеждаю поэтому. Что вы передо мной, серый туман прошлого? Сгиньте и не тревожьте живых.
     Я помогу вам.
     Я рубил и колол без устали, метаясь в клубах черного дыма, и местами мне казалось, что по скорости ударов я приближаюсь к моему ангелу. Челюсти, посрамившие бы знаменитую акулу, когти-сабли, жала и клювы безвредно рассекали пустоту и мое тело, не в силах причинить мне вреда. Я не боялся их, и мое бесстрашие передавалось защищаемой мной душе, заставляя их отодвигаться все дальше и дальше.
     И я убил их — убил всех до единого. Отвратительные тела, валявшиеся кругом, с шипением испарялись, уносясь в небо, которое не было небом. Меч в моей ладони зашипел, осыпаясь в бездну ручейком металлической пыли. Да не прольется здесь больше ни капли крови. Никогда.
     Одним шагом я преодолел разделявший нас космос и положил руки ей на плечи.
     Проснись. Злые чудища ушли. Я с тобой, теперь и навсегда. Сказка продолжается. Проснись.
     Проснись. На небе ясное солнце, ночь ушла на покой. Мой голос остался, как ветер. Слушай песню ветра. Вдыхай его прикосновения на скале, окруженной морем, после того, как буря стихла. Проснись.
     Проснись. Взгляни на карты континентов. Узри, как вращаются небосводы над головой летней ночью. Играй звездами, как хрустальными шарами, на полотне северного сияния. Я дарю тебе этот мир. Проснись.
     Проснись.
     Проснись.
     Два сияющих озера мягкого зеленого пламени озарили наш мир, вопрошающе глядя мне в глаза. Я наклонился и поцеловал ее в лоб.
     И вернулся в свое прежнее духовное тело.
     Моя правая рука лежала теперь на мягком атласе платья. Кристалл исчез. Но ладонь по-прежнему грели невидимые лучи, шедшие от груди.
     — Кокуосэки, — позвал я шепотом. — Проснись, Кокуосэки.
     И бывшие прежде фарфоровыми веки затрепетали, медленно приподнимаясь над двумя зелеными озерами.
     — Отец…
     — Вставай, дочь, — тихо произнес я, выпрямляясь. — Нас ждут дела.
     Коракс
     Тени казались гуще, когда мы уходили из опустошенного колокола, оставляя за собой груды чистой бумаги и перьев.
     Из пола уже пробивались ростки новых колонн, и я знал, что когда-нибудь Nidum Arcana Libri снова наполнится гнездами и быть может, в них поселится кто-то более достойный такого дома. В моей переполненной голове роились тексты, устраиваясь поудобней, щекоча кожу острыми кончиками букв изнутри, напевая себя в уши, смешиваясь и выкусывая друг из друга противоречащие части. Нужно было найти место для отдыха, пусть даже короткого.
     Шахта снова встретила нас гулкой пустотой, но меня насторожила значительно усилившаяся сырость. Снизу поднимался густой влажный туман, заползая под одежду, собираясь каплями на камне и металле, обволакивая тихой глубокой подушкой. Мы вымокли до нитки, поднимаясь вверх по казавшимся бесконечными стальным ступеням лестницы, спиралью кружившей по серым бетонным стенам.
     Двери на каждом из уровней были либо заперты, либо изуродованы настолько, что открыть их нам не удалось бы. Особо неприятно было видеть, что за некоторыми была вода — значит, кое-где пройти нам не удастся. Вверх, вверх, вверх.
     С подкашивающимися от усталости ногами и дрожа от холода, мы наконец нашли себе пристанище. За одной из дверей нас ждал короткий тоннель, выводивший в уютную комнатку, заставленную пыльными ящиками. Несмотря на паутину и грязь, мы решили остаться здесь, потому что тяжелая дверь не пропускала внутрь леденящий туман, а вдоль одной из стен шли теплые трубы. Я даже улыбнулся, подумав, что теперь и на мою долю выпал ночлег на теплотрассе — только при совсем других обстоятельствах, нежели у тысяч других людей.
     Несколько минут мы просто прижимались к горячему металлу, наслаждаясь теплом. Соусейсеки так и не выпустила спящую птицу, и теперь его перышки высохли и распушились, а лицо порозовело. Кассий тихо сопел, вздрагивая, когда ему снилось что-то неприятное. Краем сознания я понимал, как гротескно выглядит это со стороны — человек, спустившийся в свой сон в поисках лекарства для тела, смотрит, как на руках куклы спит его собственная мысль, которой еще и что-то снится. Но так было, и мне не хотелось что-то менять.
     В ящиках оказалось битое стекло — мы вскрыли парочку из любопытства. Раньше там определенно было что-то ценное, но теперь осталась только тяжелая блестящая пыль, острая даже на взгляд.
     Смахнув толстый слой пыли, мы сели поближе к теплу и здесь, наконец, смогли спокойно поговорить.
     — Нам везет, мастер, — заговорила Соу, — Мы очень быстро нашли часть твоей памяти и теперь время работает на нас.
     — Только часть? Это не все? — удивился я.
     — Ты недооцениваешь свой разум. Таких хранилищ здесь должны быть тысячи.
     — Но я еще раз повторю — нам очень повезло, невероятно.
     — Объясни же, я сейчас плохо соображаю, — хаос в голове только-только начал утихать.
     — Эти книги оказались именно тем, что мы искали. Ты ведь знаешь их наизусть теперь, так почему спрашиваешь?
     — Они… в некотором беспорядке. Нужно время, чтобы осознать их в полном объеме и начать анализировать.
     — Время у нас есть. Помимо знаний о том, что делать, нужно будет узнать, как.
     — То есть мы продолжим шататься по этому лабиринту?
     — Скорее всего да. Нужно будет найти воспоминания о тех предметах, которые понадобятся тебе для работы, подходящее место и…
     — И?
     — Дерево твоей души. Мне кажется, в любом случае нам придется к нему прийти… и хотелось бы его увидеть.
     — Пожалуй, это будет не самое впечатляющее зрелище здесь. Оно, скорее всего, чахлое и маленькое.
     — А я видела его другим, мастер. Но мы не узнаем наверняка, пока не отыщем.
     — Хорошо, посмотрим, что оно из себя представляет на деле. Быть может, довольно скоро. Оно должно быть наверху, куда мы и направляемся, верно?
     — Скорее всего. Ты поймешь, где оно, когда еще немножко изменишься.
     — Изменюсь? Я заметил, что нечто произошло, когда играл роль божества у этих бедняг, но…
     — Пожалуй, стоит тебе объяснить, мастер. То, что ты манипулируешь собственным разумом, и так понятно, надеюсь?
     — Да, я знаю. И пользуюсь возможностью исправить кое-что, вроде гворков.
     — Но и сам от этого меняешься. Все очень взаимосвязано, гораздо глубже, чем может казаться. Чтобы исполнить то, зачем мы здесь, тебе придется стать другим человеком. Я бы назвала это место твоим чистилищем.
     — Как-то зловеще звучит это, Соу.
     — Ну я не знаю, насколько подходит к ситуации это слово, но имею в виду, что опасности и лишения этих мест должны истребить твои страхи и заблуждения — очистить. Верно?
     — Я понял суть, и она близка к слову. Вот только в чистилище беспомощные души пытают, что не слишком подходит…
     — Да, ты не беспомощен и можешь бороться. Да и я рядом, чтобы вести тебя, мастер. Хотя ты почти справляешься сам — как с этим малышом, например.
     — Кассием? Я чувствовал, что он необычный, но в итоге его вера позволила мне справиться с почти безвыходной ситуацией…
     — Нет, чуть-чуть не так. Ты взрастил его веру тысячекратно, но знаешь, что самое интересное?
     — Что же, Соу?
     — Он ведь всего лишь твоя мысль… как ты предположил, обо мне, — Соу зарделась, смущаясь. — Выходит, с его помощью ты поверил сам в себя.
     — Ну и ну, а ведь ты права. Значит, и такое возможно?
     — Это же твой сон. Возможно все, если захотеть по-настоящему, умеючи. Пока что ты только делаешь первые шаги.
     — Дорога в тысячу ли…что это?! — я заметил странную розовую тень, метнувшуюся между ящиков.
     — Что там, мастер?! — Соу вскочила и достала ножницы так быстро, что я только успел почувствовать движение воздуха от ее рывка.
     — Здесь кто-то есть, за ящиками! Там, слева!
     Топот маленьких ножек, краешек розового платья в просвете между ящиками и визг ржавых петель не замеченной нами двери. Соу хотела броситься вдогонку, но я успел остановить ее.
     Некоторое время мы молчали, глядя в темный проем, и у каждого из нас в голове вертелся один-единственный вопрос. Какого черта в моем сне делает ушедшая Хинаичиго?
     Антракс
     Черные кожаные башмачки неуверенно ступали по медвежьим шкурам. Суок, закусив губку, старалась удержаться на ногах, делая робкие шаги на подламывающихся, как у новорожденного олененка, ногах. Она выпустила стену и ухватилась за стул. Пальцы сорвались, хлопнули по сиденью, стул зашатался, но устоял. Устояла и она, сперва обиженно ойкнув, но потом, подняв глаза, радостно улыбнулась мне. Я следил за ней, сидя за столом.
     Мне пришлось учить ее ходить. Когда я поставил ее на пол, оказалось, что более-менее толково ей пока повиновались только руки: колени дрожали, ступни разъезжались, не в силах держаться прямо. Она раз за разом падала на пол и в конце концов заплакала. Совсем как… Я дал ей руку, два раза молча провел по комнате, показывая, как переступать, а потом сел и знаком предложил попробовать самой. Сперва Суок не могла даже выпрямиться, но потом, опершись на стену, медленно поднялась. Теперь же она делала успехи прямо на глазах. Превосходно.
     Суок… Я решил дать ей это имя-прозвище после того, как понял, что каждый раз выговаривать полное мой язык, привыкший к русским созвучиям и ударениям, просто не в состоянии. Перевод же казался тусклым и безжизненным. Все-таки Энджу сумел подложить мне свинью, чтоб ему на том свете черти имя такое придумали. Это было словно наитием: печальный и нежный осколок старой сказки словно сам собой прыгнул мне на язык, чтобы стать недостающим мазком на полотне. «Вся жизнь». Вот так. Ей самой прозвище пришлось по нраву — подозреваю, впрочем, что она была бы рада называться и Дизентерийной Амебой, если бы инициатива исходила от меня. Я был ее Отцом.
     — Отец, у меня получается! — она медленно шла ко мне от стула, переставляя ноги носками внутрь, как Десу на известной гифке, и улыбалась почти так же. — Смотри!
     — Молодец. Но ступни надо ставить носками наружу. Вот так, — показал я, поднимаясь.
     Она попробовала.
     — Неудобно…
     — Так надо.
     — Но почему надо, если неудобно? Вот так вот проще…
     — Так надо. Если ты хочешь, чтобы тебя приняли в общество, нужно соблюдать его законы, дочь.
     — А что такое «общество»?
     — Это люди, Суок. Все люди в мире. Они устанавливают правила вежливого поведения, чтобы было проще общаться, — я снова сел.
     — «Законы» — и есть эти правила?
     — Да.
     Она в задумчивости прижала палец к подбородку.
     — Хорошо, Отец. Я буду ходить правильно.
     Я наблюдал, как она неспешно вернулась к стулу и, вновь ухватившись за него, сделала первый шаг, отводя носок в сторону. Мой менторский тон удивлял меня самого. В жизни не подозревал о наличии в себе задатков Макаренко. Впрочем, его методы не особенно импонировали мне. Я мог свободно передвигаться, как положено. Значит, сможет и она.
     — Так уже лучше, — похвалил я, когда она наконец отпустила стул и сделала уже три шага. Зря я это сделал. Подняв на меня глаза, она радостно засмеялась, ее левая ступня тут же заплелась за правую, руки отчаянно заметались в воздухе, ища опору… Бум!
     Я невольно приподнялся с места. Опираясь на дрожащие руки, она обиженно хлюпала носом, пытаясь встать на четвереньки. Шмыганье становилось все громче, раздался всхлип, за ним другой… и на жесткую от пыли шкуру обрушился ливень слез. Не глядя на меня, она горько рыдала взахлеб от боли и обиды, подбирая под живот непослушные ноги.
     Я мысленно изругал себя последними словами. Конь тупорылый. Нашел время для самодеятельности. Самому дай автомат и два раза покажи сборку-разборку — с какого раза сделаешь? Она ведь ни разу еще не ходила толком. И вообще не жила. Лось. Дубина стоеросовая.
     Ох, кажется, мне предстоит насыщенное времяпрепровождение.
     Подойдя к ней, я сел рядом на корточки и неумело погладил по голове.
     — Не плачь.
     — Хорошо, Отец… (Шмыг.) Ой, больно, — она села и поморщилась, проведя ладонью по правой коленке. — Я не буду плакать. Ходить очень трудно.
     — Ты научишься. Обещаю тебе.
     — Правда? — улыбнулась она сквозь слезы.
     — Конечно. Разве я когда-нибудь лгал тебе?
     Очень удобно, когда твое «когда-нибудь» насчитывает всего несколько часов.
     — А что значит «лгать»?
     Когда я объяснил, Суок даже испугалась.
     — Нет, нет! — замотала головой она. — Ты никогда мне такого не говорил!
     — Значит, у тебя все получится. Давай, вставай.
     Суок выдохнула сквозь стиснутые зубы и поднялась, опираясь на мою руку. И, когда я отпустил ее, пошатнулась, но не упала. В глазах ее зажглись упрямые огоньки. Стиснув кулачки, она сделала шаг. Потом другой. Третий. И вдруг, оттолкнувшись ногами, со смехом бросилась мне на шею.
     — Отец, я хожу! Я ведь хожу?
     — Шею ты мне ломаешь, а не ходишь, — строго сказал я, высвобождаясь из объятий. — Тренируйся дальше. Можешь лучше.
     Она заморгала, ее руки опустились, в глазах снова влажно блеснуло. И тогда я, в смутном движении совести, слегка сжал тонкие пальцы, все еще находившиеся у меня в руке. И ощутил ответное пожатие.
     Не знаю, что она прочла в моих глазах, подняв взгляд, но, хотя лицо ее оставалось серьезным, на дне ее лесных морей мигнула веселая и лукавая искорка. Повернувшись к горну Карты, она медленно пошла, с каждым шагом двигаясь все увереннее.
     Первая маленькая победа.
     — Вот так хорошо, — кивнул я, садясь за стол и оправляя кузнечный фартук. — Может… Что такое? Что случилось?
     Суок стояла возле горна — стояла прямо, надо сказать! — и прижимала руки к животу. На ее стремительно бледнеющем лице растекались страх, обида и недоумение.
     — Отец… — протянула она руки ко мне. — Больно…
     — Что такое?! — перемахнув через стол, я подскочил к ней.
     — Мне больно, Отец… Ноги слабеют… Не могу стоять…
     — Где болит? В чем дело?
     — Вот тут… — она показала на живот и прижалась щекой к моему плечу. Страх уже опалил меня ледяным пламенем, когда она добавила: — Сосет… И пусто…
     В этот момент я понял, что означает выражение «хоть смейся, хоть плачь». И ведь сам виноват, голова еловая. Она ведь едва родилась. Что ребенку надо после рождения? Правильно… Орясина великовозрастная…
     — Пойдем, — я усадил ее на локоть. — Пойдем домой. Тебе надо поесть.
     — Домой? Разве мы не дома?
     — Нет, это просто убежище. Рабочее место. Логово. Долго объяснять. Живу я в другом месте.
     — А что такое «есть»?
     — Ты все узнаешь. Совсем скоро.
     Держа ее на руках, я шагнул в зеркало.
     Квартира моя ее поразила — прежде всего наличием разделенных перегородками комнат. Сперва, решив, что мне приходится ютиться в одной гостиной-спальне-кабинете, она с детской непосредственностью осведомилась, почему я живу тут, если там больше места. Пришлось носить ее по дому и объяснять, где что. Особенные трудности вызвал санузел. Ей самой он был без надобности, а вдаваться в гнусную биологию я не решился, так что у нее, боюсь, составилось впечатление, что это что-то вроде потайной комнаты для особой работы. Отчасти верно.
     Самого смысла разделения жилья на помещения она тоже никак не могла понять. Мне приходилось напрягать память и вылавливать обрывки того, чем меня в свое время потчевали родители в таких случаях. Получалось не очень-то, особенно если учесть, что возможности применять аналогии у меня не было. С третьего-четвертого раза мне кое-как удалось втолковать ей, что в доме можно заниматься разными делами, зачастую почти несовместимыми между собой — и тут же пришлось разъяснять, что это за дела. Santa Maria, как выражается пан Анжей.
     Наконец, со стоном запросив пощады, я получил передышку и отправился на кухню варить кашу. Молока не было, так что пришлось делать гречневую. Просеяв крупу и поставив кастрюлю на огонь, я немного поразмыслил, щелкнул кнопкой чайника и вытащил из холодильника пару яиц. Покупал я их в начале недели, срок годности еще не должен был истечь.
     Мягкие шаги заставили меня вздрогнуть. Ходила она уже довольно уверенно. Дежа вю? Ох, еще какое…
     — Отец, что ты делаешь?
     — Готовлю нам завтрак. Тебе понравится.
     — «Завтрак»?
     — Да. Я ведь говорил, что тебе нужно поесть.
     — А как это? У меня все еще болит в животе, хотя уже слабее. Это уменьшит боль?
     — Да, хотя и не убьет ее насовсем. Живые существа обречены жить с этой болью, Суок. Она слабнет, может пропасть, но потом всегда возвращается.
     Ее рот капризно искривился.
     — Не хочу…
     — Это не зависит от твоего или моего желания, — я строго заглянул ей в глаза. — Таковы законы жизни. Не плачь из-за этого. Ты скоро привыкнешь. В мире есть вещи и похуже этой боли.
     — Какие вещи, Отец?.. — прошептала она чуть слышно. Ее глаза были широко открыты.
     — Тебе незачем это знать, дочь. С этими вещами ты никогда не встретишься, — лжец! — так что просто запомни, что они есть. Всегда и везде может быть хуже. Помни об этом. Это облегчает трудные минуты.
     Ее лицо стало серьезным и напряженным. Обдумывая мои слова, она глядела в пол, сидя на табуретке и покачивая ногами. Кажется, они уже повиновались ей совсем хорошо. Великолепно.
     — Хорошо, Отец. Я запомню.
     — Вот и умница.
     Яйца запрыгали в кипящей кастрюле. Я убавил огонь и, выждав некоторое время, снял ее с плиты и понес к раковине…
     — Отец, давай я помогу! — черно-золотая молния стрельнула с табуретки и кинулась ко мне, протягивая голые ладони к горячему металлу. От неожиданности я отступил, вскинув кастрюлю выше головы, и кипяток плеснул через край мне на руку. Блин! Зашипев от внезапной боли, я с трудом сжевал готовые выстрелить непечатные слова. На побледневшем лице Суок радостное стремление мгновенно сменилось ужасом, она затаила дыхание, глядя, как я ставлю кастрюлю в мойку и снимаю намокшую прихватку с покрасневшей ладони.
     — Что случилось, Отец? Тебе больно?
     — Больно, — признался я, потирая ожог. Ее рот приоткрылся, в глубине глаз заходили прозрачные волны, через секунду ставшие бурей, и вдруг, всхлипнув, она схватила мою кисть и прижала ее к щеке, замотав головой.
     — Отец, Отец, прости, прости меня, пожалуйста!
     — Да ладно тебе, — смущенно буркнул я. На руке заискрились прозрачные капли.
     — Я не хотела, я не нарочно! — рыдала Суок.
     — Я верю тебе, дочь. Я сам виноват, что не успел объяснить тебе. Когда вот такое блестящее и твердое вещество нагревается на огне, до него нельзя дотрагиваться голой рукой. Иначе тебя обожжет. Нельзя вообще дотрагиваться до вещи, побывавшей на огне — первое время, по крайней мере. Для этого есть прихватки. Впрочем, от горячей воды они мало помогают.
     — Значит, я… могла обжечься? И ты… сам себя… О Отец!
     — Хватит, дочь, — я снова подпустил в голос строгости, пресекая в корне новое слезоизвержение. — Я не сержусь на тебя. Просто больше не надо помогать мне в готовке. Пока я сам тебя не попрошу, во всяком случае.
     — Хорошо, — шмыгнув носом в последний раз, она ладошками вытерла слезы и вернулась к табуретке. На дне ее глаз притаилась горькая обида на саму себя. Несносный ребенок. Я же сказал, что не сержусь. И ведь действительно не сердился.
     Я вдруг заметил, что смотрю на нее и улыбаюсь неизвестно чему.
     Увидев ответную робкую улыбку, я выдохнул, еще раз встряхнул обожженной ладонью и нырнул в недра буфета — гречка тоже дошла до кондиции, мне нужен был дуршлаг. Дуршлаг обнаружился в холодильнике, накрывавшим тарелку с мерзкими заплесневелыми хлопьями чего-то серо-коричневого. Приглядевшись, я с омерзением узнал остатки предыдущей гречки. Фу!
     Я заметался по кухне, как шеф-повар перед фуршетом. Слоновий яд домашнего приготовления полетел в мусорное ведро, тарелка и дуршлаг — в мойку, лежавшее в опасной близости от радиоактивного захоронения яблоко — в форточку. В несколько секунд засверкавшее кухонное сито приняло в себя ароматную, чуть разваренную массу.
     Суок с интересом следила за обуявшим меня приступом деятельности, болтая ногами. Уловив запах каши, она озадаченно потянула носом и вдруг в панике схватилась за живот.
     — Отец, тут все больнее!
     — Потерпи немного, — ответил я, быстро-быстро нарезая яйца ломтиками и сглатывая слюну.
     Я понятия не имел, сколько именно едят куклы, поэтому положил нам одинаковые порции. Две миски дымящейся гречневой каши с покрошенным яйцом заняли на столе почетное место, через мгновение к ним присоединились батон и чай. Помедлив, я поставил на стол еще и солонку. Получалось довольно официально, зато совесть моя была чиста.
     Я протянул ей чайную ложку.
     — Зачерпни этим кашу и съешь.
     — Съесть? — по-детски взяв ее в кулак, она озадаченно моргнула. — Как?
     Час от часу не легче. Бедная Суигинто. Неужели она когда-то тоже не знала даже этого?
     — Подумай сама, — серьезно сказал я. — Чего именно хочет твое тело?
     — Хочет… наполниться…
     — Вот и наполни его. Так, как оно хочет.
     Кивнув, она зачерпнула кашу и сразу просыпала ее обратно, неудачно наклонив ложку. Темно-зеленые колодцы опять зажглись огоньком упрямства. Снова наполнив ложку, она обеими руками поднесла ее к лицу, держа ее напряженно прямо, как нивелир. Осторожно наклонившись, она посмотрела на нее одним глазом, потом другим, вновь понюхала и наконец решительно сунула в рот.
     И тотчас с невнятным криком подалась вперед, уронив ложку на пол. Мне в лицо полетели брызги каши и белка. Быстро выпрямив ее, я осторожно захлопал ее по спине. Вот уж не думал, что кукла может поперхнуться.
     — Что такое?
     — Гаисё! — жалобно прохныкала она, высунув язык. — Ххотса!
     М-да. Мне основательно осточертело раз за разом признавать себя ослом, но другого выхода у меня не было и на сей раз.
     — На горячую пищу надо сперва подуть, Суок, — я нацедил ей стакан холодной воды, которую она сразу жадно выпила, и вынул из буфета другую ложку. — Нет, не бери с пола, она грязная. Возьми чистую. Потом я их помою.
     — Хаахо… — она с силой дунула на кашу, расшвыряв коричневые крупинки по столу. Ладно, все равно мне давно пора было сделать уборку.
     — Не так. Дуть надо легонько и только на то, что у тебя в ложке. И не забудь разжевать перед тем, как глотаешь.
     — Хаххевать?
     — Просто слушай свое тело. Учись его понимать.
     Наконец-то она все проделала правильно и без запинки. Жевала она медленно, полузакрыв глаза, затем осторожно глотнула — я увидел, как по горлу прошел крохотный бугорок, — посидела немного, будто прислушиваясь к себе, тихо вздохнула… и только ложка зазвенела по тарелке!
     Я мысленно перевел дух и повернулся наконец к своей порции.
     Ее тарелка опустела прежде, чем я умял едва половину своей каши.
     — А теперь запей чаем.
     Горький опыт — лучший учитель. За чай я был спокоен. К тому же за это время он успел порядочно остыть.
     Пригубив пакетированный байховый, Суок тихо чмокнула губами.
     — Сладкий… Вкусно…
     — Да. Но не надо чмокать за столом, это неприлично.
     С каких это пор я стал таким аккуратистом? Непонятно.
     — Если ты не наелась, можешь взять хлеб.
     — Нет, все хорошо. Живот больше не болит. Спасибо, Отец.
     Наверно, на моем лице отразилось изумление. Я ведь не говорил ей об этой детали столового этикета. Откуда же дровишки?
     — Что-то не так? — испугалась она, взглянув на меня.
     — Да нет, все в порядке. Зачем ты сказала мне «спасибо»?
     — Но… Ты ведь мой Отец, ты так заботишься обо мне. Я так тебя люблю и так благодарна. Вот и сказала…
     Оу. Вот оно что.
     — Хм… Пожалуйста.
     Коракс
     — Ты видел то же, что и я, мастер?
     — Убегающую в темноту Хинаичиго?
     — Да, ты узнал ее, хотя никогда не видел наяву. Только вот одного не понимаю — почему она здесь?
     — Сказать честно, понятия не имею. Никогда не питал к ней особой любви, иначе попробовал бы вернуть вас обеих.
     — Может быть, и хорошо, что не попробовал.
     — Соу?
     — Хина — капризный ребенок, и быть ее медиумом тебе не понравилось бы. Она требует заботы и внимания, а ты сам такой же.
     — И ничего не изменилось за все это время? — улыбнулся я, хотя замечание это меня задело. Еще бы, почти прямо обозвали ребенком, а!
     — Сам знаешь, что изменилось, а что нет. Ты научился действовать без указки, хитро и иногда жестоко, ты приобрел смысл жизни, но страх все еще способен прорвать хрупкие плотины твоего самообладания.
     — Ну хоть что-то пошло на лад. А почему ты не упоминаешь силу? Плетения…
     — В последнее время я начинаю сомневаться в том, что это правильный путь. Но наверняка сказать не могу. Но вернемся к делу — тебе ничего не показалось странным в этом неожиданном появлении?
     — Ну-у-у…если не задаваться вопросом, откуда тут Хинаичиго, то странности все же остаются. Почему она пряталась и убегала от нас — ты же не была ей врагом?
     — Сражаться нам не приходилось по чистой случайности, но в этой ситуации о поединках можно забыть. Быть может, она тут давно и уже встречала нечто напугавшее ее?
     — Очень может быть. Но было и еще одно.
     — Слишком быстра.
     — Слишком. Я могу чего-то не знать, но как-то очень стремительно она перебегала и пряталась.
     — Ладно, наверное, нет толку обдумывать это, если она уже далеко. Пойдем в ту сторону, и быть может, появится случай задать все вопросы ей.
     — Хорошо, Соу. Будь по-твоему.
     — Тогда отдыхай, приводи мысли в порядок. Я проверю это место на случай, если тут притаились еще какие-то неожиданности.
     — Будь осторожна. Море Бессознательного породило немало обитателей для этих мест.
     — Не без твоей помощи, мастер.
     Антракс
     Пару дней мы (мы? Как интересно…) просидели взаперти, истребляя содержимое моих скудных закромов и постигая окружающий мир. Неугомонная зеленоглазая почемучка своими «что», «как», «когда», «зачем» и вопросом имярек засыпала меня на метр по-над макушкой, так что я оказался в положении утомленного кассира, в экстренном темпе обслуживающего стометровую очередь раздраженных покупателей. На некоторые вопросы я просто не мог ответить, например, когда она осведомилась, что за слово такое я произнес ночью сквозь зубы. Плохо помню, как именно отмазался. «Какая мука воспитывать!» Фрекен Хильдур Бок. Линдгрен.
     Поистине с гигантским трудом я решил еще одну колоссальную проблему — где укладывать ее спать. Отдыхать вдвоем на моем убогом лежбище означало в первую же ночь придавить ее пузом. Да и вообще… Как-то это… Нет, нафиг. Покупка манежа или детской кроватки упиралась в недостаток финансов. Сделать же чемодан возможным не представлялось по причине полного моего невежества в этом деле. И я не знал, где в городе чемоданная мастерская и есть ли она вообще. Не покупать же ширпотреб, чтобы криво обшить его ватой и тканью, в самом деле! Где купить чемодан нужного размера, я, впрочем, тоже не знал. Самым забавным было то, что выход, над которым я ломал голову добрых полдня, оказался примитивным, как пряник, и напрашивался с самого начала. Я просто решил спать на полу. Закаляться так закаляться. Правда, после того, как на следующий день я проснулся с болью в спине и холодом в костях, мне все-таки пришлось реквизировать с кровати байковое одеяло. Дьявол забодай. Давно надо было разориться на обогрев пола.
     У Суок, как я и ожидал, возникли сильные трудности с открыванием дверей, — первое время она вообще принимала их за продолжение стен, — но здесь уже я оказался на высоте положения. Наконец нашли себе применение несколько комодных ручек, в незапамятные времена купленных в хозтоварах под невнятным предлогом возможного ремонта соответствующего девайса. Я привертел их к дверям на уровне своего колена. Забавно. Я ведь действительно совершенно не представлял при покупке, на кой черт они мне нужны, если у меня даже комода тогда не было. Информационное поле, не иначе. Хе-хе.
     По прошествии времени мои запасы начали иссякать, и мне пришлось сделать вылазку во внешний мир. Суок с собой я, разумеется, не взял, что искренне опечалило, но не обидело ее, совсем как в тот раз, когда она выразила желание посмотреть, какой такой «особой» работой я занимаюсь в сортире. Отбрехался я тогда с огромным трудом. «Кисмет, — словно говорил ее смиренный вид. — Отец всегда прав, ему виднее». Я уже смог различить в ее характере некоторую склонность к фатализму. Тем лучше.
     Ну а что вы мне предлагаете, господа? Идти клянчить у соседей детские обноски, которые мне все равно никто не даст? Зимней одежды ее размера у меня в доме отродясь не бывало. Девочка же в легком платье, пусть даже в конце зимы, шарахающаяся от машин и зовущая отцом странного угрюмого типа, годящегося ей разве что в старшие братья — идеальная мишень для косых взглядов если и не прохожих, то сотрудников «правоохранительных» органов уж точно. Не хватало еще по чьей-нибудь ретивости загреметь за педофилию. Тьфу.
     Я походил по магазинам, затариваясь яичной вермишелью себе и растворимой фруктовой кашей для нее. Молока под кашу пришлось приобрести целых четыре пакета: я решил, что каждый день по непонятной причине оставлять ее одну в пустой квартире будет, по меньшей мере, некрасиво. Я слишком хорошо помнил, что одиночество делает с людьми. И с куклами. «Давай играть, Томоэ…» Б-р-р! Нет уж.
     Подумав, я купил еще шампунь и детское мыло, почти сразу внутренне содрогнувшись. Елки зеленые. А ведь мне придется ее купать. Руками трогать…
     Может, нанять для этого сиделку? Тьфу, да какую там, к черту, сиделку. Справлюсь сам. Происходящее в мире зависит от твоего восприятия. В том числе и от твоей испорченности. Пусть каждый воспринимает все в ее меру. Я собираюсь просто выкупать дитя. Свое дитя. И можете думать, что хотите.
     Дома меня встретила Суок.
     — Отец, ты вернулся!
     — Да. Я же сказал, это ненадолго.
     — Что ты принес?
     — Я принес нам пищу.
     — А где ее берут?
     — Ее выращивают, Суок. Особые люди, приставленные к этому важному занятию.
     — Выращивают?
     — Да. Все на свете растет, становится когда-нибудь больше и крепче. Это еще один закон, установленный уже не людьми, а миром, в котором мы живем.
     — И ты тоже выращиваешь пищу?
     — Нет, у меня нет необходимых для этого навыков. Мне приходится выполнять для людей другие важные дела, чтобы выменять пищу на них.
     — Но ведь все хотят есть… Это несправедливо!
     — Справедливо, дочь. Многие из людей не могут того, что могу я, но им все равно это требуется. Это честный обмен — ты берешь мое, я беру твое. Только так и можно создать достойное общество.
     Стремление осмыслить полученные сведения боролось на ее лице с недоумением. Ну конечно. «Мама умеет всё». Все мы когда-то через это прошли.
     — Пропусти-ка, — я перехватил пакет другой рукой. — Мне надо разобрать пакет.
     Идя по коридору, я заметил, что вид у нее был странный: смущенный и в то же время гордый, словно она в мое отсутствие заманила в квартиру бенгальского тигра и устлала его шкурой пол в гостиной.
     — Что такое, Суок?
     — Отец… Я вчера смотрела, как ты все делал, и…
     — И?.. — подбодрил я, видя, что она замялась.
     — Вот…
     На столе стояла моя утренняя чашка, которую я забыл там перед уходом. Разумеется, немытая — я заметил на краю знакомый потек. Над чашкой еще поднимался легкий парок. Один из табуретов был передвинут к буфету, где стоял чайник.
     — Ты приготовила мне чай?
     — «Чай»? Это сладкое и крепкое так называется? Да…
     — Хм… Спасибо, — я поставил пакет на пол, взял чашку и отхлебнул.
     Ну, знаете… Такой чай, наверно, подавали Посейдону, когда он забредал на Олимп поиграть в преферанс с родственничками. Я почувствовал во рту жжение и осознал, что физиономия скручивается в невероятный клубок. Он был невероятно соленый. Его как будто приготовили из морской воды. От того, чтобы не выплюнуть адово пойло сразу, меня удержала только собственная поспешность: я выпил отпитое залпом. Желудок в ужасе зашевелился. Не отравиться бы…
     Увидев, как меня перекорежило, Суок перепугалась:
     — Что такое, Отец? Это плохо? Невкусно?
     — Что это, Суок? — проскрипел я сквозь сведенные судорогой челюсти.
     — Ча… чай… Я делала, как ты, я… положила пакетик и насыпала белого порошка… Три ло… ло… жки… — ноги ее подкосились, она села на пол и уткнула лицо в ладони. Плечи ее содрогались от рыданий.
     Елико возможно тихо глотнув чистой воды и вылив проштрафившийся чай в раковину, я поднял мою маленькую повариху и усадил на колено.
     — Не плачь.
     — Прости, Отец, я такая плохая, скверная, злая дочь!
     — Не говори глупостей. Ты не плохая и не злая.
     — Нет, плохая! — всхлипнув, она уткнулась лицом мне в куртку. — Я только ем да сплю и ничего, ничего для тебя не делаю! Ты так обо мне заботишься, а я только все порчу! Меня надо прогнать от тебя далеко-далеко, чтобы я тебе даже на глаза не попадалась, гадкая, злая Суок! Я… я… хлам!
     Я обомлел. Ну это уж слишком!
     — Прекрати нести чушь, Кокуосэки, а то я действительно рассержусь, — строго произнес я, заставляя ее посмотреть мне в глаза. — И никогда не называй никого этим глупым и злым словом, а уж себя — в первую очередь. Хлам не вышел бы из-под моих рук. Ты расстроена, что попробовала что-то и у тебя не получилось? Но вспомни, как училась ходить. С первого раза хорошо не получается ничего. Запомни это.
     — Но я ведь смотрела… Нет, я плохая и глупая, Отец! Я все перепутала!
     — Хватит накручивать себя. Ведь ты даже не знала, какой именно порошок надо класть в чай. А их три, и они очень похожи.
     — Как же их различить?..
     — Смотри. Сахар сладкий, и его крупинки похожи на маленькие кубики. Тот же, что положила ты, соленый и горьковато пахнет: им приправляют еду, чтобы она была вкуснее. А есть еще мука, она безвкусная и не растворяется в воде. В следующий раз чуть попробуй на вкус то, что собираешься класть в пищу. И запомни, что на каждый объем нужно свое количество. Не раскисай. Только трудом достигается успех.
     — Хорошо, Отец. Я не буду раскисать. Но я так хочу помогать тебе, хоть что-то для тебя сделать! — ее пальцы теребили золотую ленту. — Ты же… ты ведь…
     — Успокойся, дочь. Очень скоро ты сможешь помочь мне.
     — Правда? — просияла она. — Когда, Отец, когда?
     Я пораскинул мозгами. Пожалуй, время подошло.
     — Сегодня, Суок. Мы приступим к делу сегодня вечером.
     Коракс
     Мало-помалу, повинуясь собственной странной логике, тексты успокоились и собрались в некое подобие системы. Конечно, до идеальной упорядоченности архива им было далеко, но все же Василий Валентин не лез в диспуты с Гебером, а Альберт Великий не пытался стереть фрагменты «Алхимической свадьбы» Христиана Розенкрейца.
     Пропало и давление, распиравшее голову изнутри — я снова был здоров и мог продолжать путешествие.
     Соу вернулась со своего обхода с довольно расстроенным видом, хотя явных причин не было заметно.
     — Что-то случилось?
     — Да, мастер, я несколько в тебе разочарована. — Соу говорила тихо, не глядя мне в глаза.
     — Что такое? Я что-то сделал не так? — удивленно воскликнул я.
     — Скорее не сделал. Тебе надо быстрее учиться, иначе нам не хватит никакого времени.
     — Поясни, где я ошибся, Соу. Я не понимаю.
     — Попробуй прислушаться к своим чувствам. Ничего не замечаешь?
     — Эм… тут тепло и уютно. Греет что-то, но это же трубы, верно? — в воздухе действительно носилось какое-то странное нежное тепло.
     — Близко, но не то. Продолжай.
     — Тут слишком светло, но не из-за ламп. Светится что-то…среди ящиков?
     — Пойдем посмотрим, мастер. — Соу, кажется, начала успокаиваться.
     — Ты что-то нашла? Соу, не мучай меня, рассказывай!
     — Я-то нашла, но это должен был заметить ты. Попробуй сам, раз уж случай представился так быстро.
     — Мы двинулись вглубь деревянных штабелей с армейской маркировкой, туда, где темнота была почему-то не такой густой, как следовало бы. За третьим поворотом стало еще светлей, а в одном месте из-под грубого холста пробивались тонкие лучики, в которых плясала пыль.
     — Что это, Соу? — спросил я, раздвигая ткань и глядя на светящийся ящик, стоящий в одном из штабелей.
     — Достанем и посмотрим. Я и сама еще не знаю, но это должно быть то, что мы ищем. Что ты видишь?
     — Дерево светится изнутри.
     — Вот как. А я услышала песню, тихую и жалобную. Не стой столбом, доставай нашу находку.
     — Ээ, постой, а это безопасно? Вдруг там что-то…
     — Ты чувствуешь опасность? Или просто боишься?
     — Хм, нет, этот свет кажется чем-то знакомым и приятным.
     — Тогда не задавай глупых вопросов.
     Наполненные стеклянной пылью ящики были страшно тяжелыми, и верхний я чуть не уронил себе на голову, удержав его в последнюю секунду серебром. Когда, наконец, открылась сияющая крышка с выжженными буквами L.MB.CK., я чувствовал себя выжатым до капли. Руки налились свинцовой слабостью, одежда вымокла от пота. Изнеможенный непривычно тяжелым трудом, я сел на один из ящиков и стал разминать одеревеневшие мыщцы.
     — Самому не смешно, мастер? — спросила Соу с хитрой улыбкой.
     — Что тут смешного-то? — устало спросил я, кривясь от боли.
     — Вся эта усталость, пот, боль — к чему все это?
     — Знаешь, эти ящики были тяжелее, чем они выглядят. Попробуй сдвинь хоть один.
     — Типичная логика рассеянного и зашореного собственными заблуждениями и привычками человека. Отвыкнуть пора бы, мастер.
     — Ты стала язвительней, радость моя. Надо быть добрее.
     — Мастер, — Соу вдруг покраснела и потупилась, — прости, я не хотела тебя обидеть. Просто ты как-то медленно осознаешь реальность.
     — Я не обиделся, совсем ни капельки, но быть может, ты пояснишь?
     — Вся твоя усталость — не более, чем привычка разума. Ведь твое физическое тело сейчас лежит в мастерской дедушки и его ощущения никак не связаны с тем, что ты делаешь во сне.
     — Хм, я начинаю понимать, что ты имеешь в виду. То есть, я инстинктивно придумал себе усталость, тяжесть и боль, потому что разум обманулся реалистичностью происходящего?
     — Начинаешь понимать, мастер. Это всего лишь сон, и все, что тут происходит — только метафора, оживленная парами Моря. Так что постарайся забыть о том, что ты должен был устать и тебе станет легче.
     — Мне это напомнило один фильм…надо будет показать его тебе, если выдастся такая возможность.
     — Хорошо, как только мы закончим здесь, у нас будет возможность отдохнуть. Мои поиски…не настолько срочны…
     — Кажется, мне уже легче, — за разговором я действительно забыл о боли и теперь любопытство снова проснулось и властно заявило о себе. — Давай откроем ящик и узнаем, что нашли.
     — Давно пора, мастер, — Соу ловко вставила в щель под крышкой ножницы и поддела ее, ломая скобы и гвозди, — Открывай. Это твое.
     — Спасибо, Соу, — и я сдвинул крышку, прикрывая от слепящего света глаза.
     Когда сияние немного рассеялось, я осторожно погрузил руки в острую мерцающую пыль, чувствуя гладкие формы внутри и нежно, словно новорожденного, поднял из тяжелой стеклянной гробницы хранившийся в ней сосуд.
     Тонкого прозрачно-зеленого стекла алембик, старый, но чистый и отлично сохранившийся, с притертым горлышком и изящной трубкой лежал в кровоточащих ладонях, источая призрачное сияние.
     — Прими его, мастер, верни в себя.
     — Кажется, я понимаю. — ответил я, завороженно любуясь идеальной вещью, а затем, повинуясь какому-то наитию, приложил его к груди.
     Алембик провалился внутрь, словно мое тело было из воздуха. Перед глазами пронеслись воспоминания — маленький мальчик за толстой энциклопедией, он же, подросший, читающий с фонариком под одеялом, подросток с распечатками книг алхимиков перед грубым лабораторным оборудованием в сарае, парень за столом в полутьме, окруженный свалкой журналов и книг, в мерцающем свете монитора…
     — Это твоя любознательность, мастер. Твоя жажда новых знаний, преследовавшая тебя от рождения. Величайший дар и в то же время проклятие.
     — Постой, но разве она куда-то пропадала? Почему я нашел ее здесь, в пыли и забвении?
     — А когда ты прочел последнюю книгу? Это не обвинение, не обижайся, но в этом мире ничего не бывает постоянным, если его не поддерживать.
     — И что же теперь?
     — Когда настанет время Opus Magnus, ею ты уловишь все, что должен, и направишь далее. И кстати, это ты должен мне обьяснять такие вещи — не у меня в голове заперта специфическая библиотека.
     — Тогда откуда ты знаешь, Соу?
     — Потому что людям свойственно скрывать истину за аллегориями. А мне знаком тот же процесс — только описанный и увиденный иначе.
     — Соу, я думал об этом еще до того, как…хм, попасть сюда. Как ты считаешь, Отец прошел тем же путем?
     — Думаю, да. Быть может, одна из прочтенных тобою книг написана именно им…
     — Тогда она может стать зацепкой для наших поисков, Соу. Пожалуй, мне стоит внимательнее отнестись к ним.
     — Зацепкой? Даже если ты как-то поймешь, что он писал именно эту книгу, что это нам даст?
     — Временной период как минимум. Начало его жизни — и возможно, биографию.
     — Но он не мог открыто жить до наших дней…
     — Зато если после его «смерти» в другой стране вдруг появился кто-то не менее яркий, можно присмотреться и проследить его следы до нашего времени.
     — В этом есть логика, мастер. Хотя мне кажется, что это все же ложный след.
     — Попытка не пытка. Если не получится, мы ничего не теряем, верно? К тому же, разве тебе не интересно, как он жил все это время?
     — Конечно, интересно!
     — Тогда я буду делиться с тобой мыслями и идеями по этому поводу. Ты, пожалуй, лучше сможешь оценить, кто из людей мог быть Отцом.
     — Интересно будет послушать твою версию, да и замечания найдутся — я все же немало пожила на свете и медиумы у меня были разные, очень разные. Но чтобы мы выбрались отсюда живыми, тебе стоит быть внимательней. Как только нечто покажется тебе необычным, остановись и прислушайся к себе. Нам еще немало предстоит собрать в этом огромном лабиринте и пока что приходится полагаться только на удачу.
     — Пока что? А что изменится, Соу?
     — Сны только кажутся хаотичными и бессистемными. В них есть свой внутренний порядок, и поняв его, мы поймем, где искать все, что нам нужно. Вы называете это самоосознанием.
     Легко сказать — прислушивайся, когда вокруг творится эдакий хаос. Сон все же не самое обычное место и отделить нечто особое в нем — задача не из простых, особенно когда в голове попутно крутятся заумно аллегоричные тексты, из которых следует извлечь искусно скрытые зерна истины.
     Но теперь я начал понимать их несколько иначе — как и предполагали не которые исследователи, их инструкции были рассчитаны на работу не столько с веществами материального мира, сколько с душой и сном самого алхимика, но рассчитаны особым образом — не имея возможности погрузиться в себя напрямую, они достигали нужных эффектов работой в лабораториях, когда операции внешнего мира и внутреннего начинали протекать в гармоничном согласии, изменяя друг друга.
     За этими размышлениями я чуть было не пропустил угрожающего вида дыру в бетонных перекрытиях и остановился только из-за предостерегающего окрика Соусейсеки.
     Мы находились в каком-то странном переплетении коридоров, которые незаметно переходили с уровня на уровень, сбивая путешественника с толку. Именно сюда бежала Хинаичиго — или ее призрак? — и я успел пожалеть, что мы отправились за нею следом.
     В очередном тупике Соу остановилась, задумавшись.
     — Что скажешь, мастер?
     — Нас завели в лабиринт, вот что я скажу. И быть может, не стоит ориентироваться по цифрам на стенах, если их писали не мы сами.
     — Не о том речь. У всего здесь есть предназначение, нет ничего случайного. Думай, почему возникло это место, мастер.
     — Кажется, этот вопрос не легче вопроса о смысле жизни. Я не вижу системы, находясь внутри нее.
     — Быть может, тебе будет проще, если я ее нарисую?
     — Ты помнишь весь лабиринт, Соу? Это же невозможно!
     — Я провела во снах немало времени, будучи ограничена двадцатью минутами. Как думаешь, мог ли Отец допустить, чтобы я страдала топографическим кретинизмом?
     — Охотно верю, — засмеялся я, — Тогда нарисуй его, и быть может, я скажу, зачем он нужен.
     Антракс
     Музы незримо спускались на землю и, склонив голову на плечо, завороженно слушали, как пел Лемаршаль. Я и Суок молча внимали ему, сидя на постели. Совершенен. Воистину la voix d’un ange. Когда он скончался в больнице несколько лет назад, мы с друзьями месяц носили траур — точнее, просто черную одежду, кое-как похожую на траур. Над нами смеялись, нам было пофиг. После смерти Виктора Цоя его фанаты стаями летели из окон, вскрывались полями кроваво-красных цветов. После смерти Грегори любители его мягкого, светлого голоса только укрепились в воле к жизни. Виноват ли Цой? Хотел ли он этого? Разумеется, «нет» два раза. Но все же подумайте над этим. Просто подумайте. Забавы ради.
     Суок легонько шевелила губами на припевах, покачиваясь взад-вперед. Кажется, она была со мной вполне солидарна, хотя вряд ли вообще понимала смысл песни. Французским языком я отродясь не владел, а уж она тем более. Но все же оценила красоту. У девочки хороший вкус. Но это мне сейчас помочь никак не могло.
     — Не увлекайся, дочь, — я коснулся ее плеча, заставив удивленно повернуться ко мне. — Красотой песни ты сможешь насладиться потом. Сейчас же слушай ее смысл. Внимай ему.
     — Хорошо, Отец… Но я не понимаю этих слов. Что такое «онволе муа»?
     — Это другой язык, Суок, французский. На нем это означает «отпусти меня». Люди, которые живут далеко от нас, называют вещи по-другому и не так произносят слова. Так уж сложилось.
     — А почему так?
     — Много причин… Главным образом, потому, что редко или вообще никогда с нами не встречались, жили на чужих землях, где все было иным, непохожим на то, что здесь. Им приходилось придумывать новые слова для обозначения вещей. Со временем они начинали произносить старые немного иначе… Сейчас же, чтобы люди разных народов поняли друг друга, им приходится изучать речь друг друга.
     — Как странно… Но как же тогда я пойму, о чем поет этот мальчик?
     — Сердцем, Суок. Забудь о том, что не понимаешь его речи. Язык — просто форма, мешанина закорючек на бумаге и звуков, издаваемых горлом. Ощути то, что он хочет донести до тебя. Тем более, что основные два слова ты уже знаешь… Ну вот, надо заново.
     — Прости, Отец…
     — Ты-то тут при чем? — пожал плечами я, отщелкивая трек на начало и ставя на повтор. — Это ведь я тебя заболтал. Начинаем. И помни: слышь красоту, но не позволяй ей одолеть смысл. Он — главное для тебя ныне.
     Вновь усевшись на постель, я устроился поудобнее и застегнул рот на пуговицу, смотря, как она сосредоточенно вслушивается в слова вечно молодого певца.
     То, что работенка мне предстоит титаническая, стало для меня очевидно еще вчера утром. Впрочем, это можно было предсказать после первых же минут. Глупо надеяться, что существо, не умеющее даже ходить, обладает какими-то сверхъестественными способностями, подобными силам Rozen Maiden. Если даже они и были — хотя в успехе своего предприятия по созданию Розы я не сомневался, — то находились в потенциальном, зачаточном состоянии, вывести из которого их было невероятно трудно. Как обучить колдовским манипуляциям дитя, не подозревающее, что это такое? Как вообще объяснить ей, чего я от нее хочу? Ох, блин. Столько дел и так мало времени.
     Роль профессора Дамблдора мне не подходила — несмотря на красивое метание янтаря и более-менее сносное обращение со снами, в чудесах я, надо признаться, по-прежнему разбирался лишь немногим больше, чем известное животное в известных цитрусах. Я ничему не мог ее обучить, не зная ни механики, ни принципов действия даже собственного колдовства. Не учить же было тоже нельзя — Роза Мистика не должна оставаться пустой к тому времени, когда… хм… когда все будет завершено. Она должна прийтись по вкусу Суигинто. Возможно, тогда я смогу наконец находиться рядом с ней.
     Интересно, знают ли сами куклы, каким образом творят магию? Или это своего рода «видовая особенность», вроде едкой пальбы жука-бомбардира? Какая разница, в сущности. Я-то не кукла. Да и узнать у них истинное положение вещей не представлялось возможным. С тех пор, как я выбрался из Реки, мне ни разу не удалось не то что их найти, но даже приблизиться, даже просто обнаружить в Н-поле следы какой-либо из Сестер. Порой я рыскал часами, бороздя холодную тишину, но все было напрасно. Координаты чудес будто вымерли.
     Кого же подыскать в учителя для Суок? Лаплас? Нафиг. Расплачиваться нечем, да и кадр тот еще — больше вреда, чем пользы, принесет: не удивлюсь, если и за духа он в свое время что-нибудь с меня слупит. Энджу? Вернусь без куклы и со штихелем в глазу. Если не вообще без головы. Не следовало себя переоценивать. Прошлая победа досталась мне обманом, во второй раз этот номер не пройдет. Если бы он каким-то чудом сумел тогда уклониться, вашего покорного слугу с вероятностью 80 % действительно пришлось бы собирать по кусочкам — если, конечно, кому-нибудь вообще пришла бы в голову подобная идея. Мой левый резец до сих пор пошатывался после его пинка.
     Была и еще одна причина, по которой не стоило обращаться к Анжею: мне не нужна была очередная недоделка. Хотя он каким-то образом научил Бару аметистовым чарам, я не припоминал, чтобы она проявляла еще какие-нибудь таланты. Ущербная копия, остро отточенный карманный ножик с одним лезвием — рядом с многофункциональными швейцарскими изделиями, способными быть и отверткой, и ножом, и даже рацией. Rozen Maiden отличались от куклы Энджу, как медведь от коалы, все они владели сложным и многогранным колдовством, на порядок выше тупой силы сиреневых кристаллов. И мне нужно было нечто подобное. Только лучшее отдают богам. Да.
     Следовательно, опять оставался только я сам. Порочный круг какой-то. Хотя, с другой стороны, кому, как не отцу, позаботиться об образовании своей дочери? Особенно если все школы в городе сгорели, а последний частный преподаватель «скоропостижно переехал» как раз вчера… Ох, братишка, страсть к аналогиям тебя когда-нибудь убьет. Холера ты, холера, язва сибирская… М-да. Не всякого слона может свалить вирус. Чрезвычайно печально, что к данному штамму у моего кровника оказался иммунитет. Ничего. Мутирую.
     В сущности, к настоящему моменту «план занятий» у меня уже сложился. Однако реализовать его в плотном мире, где у меня не было никакой власти над окружающей обстановкой, было невозможно. Н-поле, нейтральная территория, тоже не подходило — предпочитаю действовать на своей. Суок же не умела выходить ни в Н-поле, ни в мир снов, и если в первое я еще мог протащить ее за собой, то во второй проникнуть было куда труднее. Часто ли людям снятся одинаковые сны? Ох, редко. Почти никогда.
     Но я все-таки придумал способ. Собственно говоря, его воплощением мы в настоящий момент и занимались.
     — Отец, я, кажется, поняла, — прервала ход моих мыслей Суок. — Этот юноша… Он поет чужие слова, но с его губ они срываются, как его собственные. Его что-то удерживает, а он рвется на волю и приказывает своим цепям распасться… И они распадаются. Кто он? Где он живет?
     — Он умер, дочь. Его источила смертельная болезнь, от которой его не успели спасти.
     — Что такое «умер»?
     — Умер — это значит перестал быть, Суок. Со всеми это происходит рано или поздно. Тебе не стоит задумываться об этом. Я знаю как минимум одного человека, который сумел обмануть смерть. Юноше, песню которого ты слышала, это не удалось. Но жизнь вечна, а в вечности смерти нет. Об этом помни всегда.
     — Я запомню, Отец, — серьезно кивнула она.
     — Ты поняла, о чем он пел?
     — Да, поняла.
     — Тогда дай мне руку.
     Мне уже не нужно было ни готовить твердую плоскость, ни туманить сознание палочками: Черное Облако было прочно связано со мной якорем моего убежища, черным посохом, запустившим острые когти в плоть моего сна. Тем более все это не нужно было ей. Я просто прикрыл глаза и начал нараспев читать мантру.
     Ом. Суок удивленно посмотрела на меня, но промолчала.
     Ма. Звон колокольчиков Сансары наполнил мироздание. Я ощутил вращение Земли и услышал боевые песни ашуров, вечно сражающихся друг с другом в Серебряном Облаке. Стихиали вершили свой танец в ночном небе, ведомые западной королевой. Коснувшись разумом мыслей Суок, я воспринял ее чувства. Чувства ко мне. Я приказал себе забыть о них.
     Ни. Я вплелся в ее мысли и чуть подтолкнул последние воспоминания. Ты слышишь меня, дочь? Да, Отец, дорогой, любимый Отец. Как ты так говоришь — молча? Ты все узнаешь — со временем. Теперь же запоминай. Поняла ли ты песню? Да. Помнишь ли ты ее смысл? Да. Пой.
     В пении ее разума не было слов — только тот самый смысл, что она открыла с моей помощью. Чистое и яростное стремление вовне, прочь от всего, в огромную Вселенную. Отпусти меня. Envole moi.
     Отпусти ее, мир.
     Пад.
     — Отец, мы вернулись?
     — Да.
     — Это твое рабочее место? Мне тут так нравится. Здесь лучше, чем там. Почему ты все-таки не живешь тут?
     — Здесь нельзя жить, Суок. Как и попасть сюда насовсем. Всегда, посещая это место, я буду привязан к своему дому. И всегда буду возвращаться туда. Иначе я умру.
     — Умрешь?.. — задохнулась она.
     — Да, — твердо сказал я, презирая себя за это.
     Зеленые озера вновь влажно заблестели.
     — Не надо, Отец, не умирай! Не переставай быть! Я ошиблась, это гадкое, плохое место, уйдем отсюда и никогда не вернемся!
     — Это невозможно, дочь. Мне слишком нужно это место, чтобы вот так его забросить. Но пока я и не собираюсь умирать. Не паникуй.
     — Спасибо, Отец… Если ты умрешь, я тоже умру!
     — Давай сменим тему, хорошо?
     — Хорошо…
     Я сел за стол. Суок взобралась на треножник.
     — Зачем мы здесь?
     — Ты должна была научиться попадать сюда сама, без моей помощи. Тебе может оказаться полезным этот навык. Надеюсь, ты запомнила, как именно это произошло?
     — Кажется, да. Я пела… А потом меня кто-то подтолкнул. Это был ты?
     — Нет, — солгал я. — Это была ты сама. Запомни, как именно это произошло. В следующий раз я помочь, вполне вероятно, не смогу.
     — Хорошо, Отец, я запомню.
     Вот и славно. Трам-пам-пам. Пора приступать к тому, что я для нее приготовил.
     Я оперся на стол и приподнялся с места, когда стена за моей спиной с грохотом треснула. Груда песка и камней обвалилась на пол, открыв проход высотой в рост человека. Из черноты блеснула ярко-синяя молния и ударила в меня, отшвырнув.
     Неплохо. Я даже ощутил боль.
     — Что с тобой, Отец?! — заверещала Суок, вскакивая. — Что это?!
     — Не знаю! — прокричал я, стараясь, чтобы голос звучал натурально. — Будь осторожна!
     Четыре стальные полосы вынеслись из мрака прохода, оплели мои руки и ноги, рванули. Меня протащило по воздуху через всю мастерскую и внесло в коридор. Раздался отчаянный крик Суок, почти сразу заглохший позади. Я несся сквозь черноту, аккуратно пробивая толщу земли в нескольких метрах перед собой. Пару раз я даже изогнул коридор. Чтоб крипповее было.
     Ладно, пора и честь знать. А то утомится, бегая за мной — толку не будет.
     Мой взгляд оторвался от зрения, взмыл сквозь песок в черное небо, затем вонзился в землю и выжег в ней круглую яму с плоским дном, раза в два побольше моего убежища. Проход выходил в нее. Часть рассыпавшейся пылью земли стала обратно землей и накрыла новую комнату нетолстым, но плотным куполом. Для защиты от ветра — в самый раз.
     Остальное заняло не больше пары секунд. Факелы и красные гобелены на стенах, бронзовая чаша огромного алтаря в центре, около десятка высоких двустворчатых дверей, ведущих в заготовленные мною клетушки-«карманы» — все это было проще пареной репы. Типичное святилище зла. Ха.
     Я подлетел к алтарю, встал на него, «припаял» стальные полосы к бронзовым кольцам в чаше, опустил голову и стал ждать.
     В проходе передо мной уже бился о стены приближающийся топот маленьких башмачков. Бледная, как смерть, Суок выбежала в зал и, не останавливаясь, кинулась ко мне.
     — Что это, Отец? Кто принес тебя сюда, зачем?!
     — Не знаю, — ответил я.
     — Ты можешь освободиться?
     — Нет.
     — Освободись, Отец, освободись, умоляю, ты же сильный! Мне так страшно за тебя!..
     — Я уже пытался, дочь. Увы, оковы слишком крепки. Скованному не разорвать их.
     — Что же делать, Отец?!. — она уже всхлипывала.
     — Помоги мне, Суок. Ты свободна. Порви мои путы.
     Ее пальчики вцепились в ленту, удерживавшую мою левую руку. Она дергала с остервенением, но тщетно — я укрепил их.
     — Я не могу разорвать их!
     — Ты должна помочь мне. Кроме тебя, этого не сделает никто.
     — У меня не хватает сил, Отец! — плакала она, продолжая дергать и тянуть.
     — Силы есть всегда, и не только физические. Освободи меня.
     — Я не могу, я не знаю, как!
     Несносный ребенок. Ладно. Как поступали с новорожденными спартанцы? Правильно. Бросали в воду и смотрели. Выплывет — будет жить, не выплывет — черт с ним, туда и дорога. Ты выплывешь, Суок. Я заставлю тебя.
     — Тогда я умру, — произнес я, закрывая глаза, и ее отчаянный крик, заметавшийся в зале, заглушило гулкое хлопанье распахнувшихся дверей.
     В зал шагнули мои демоны. Клыки, когти, клювы, страшные алые глаза, жуткого вида кнуты и инструменты в руках — самое то, чтобы напугать ребенка. Я тщательно выдумывал каждого из них, делая их максимально устрашающими при нулевой реальной вредоносности. Переигрывать все-таки не стоило.
     — Кто это, Отец, кто это?!
     — Не знаю. Наверно, именно они похитили меня.
     — Что им нужно?
     — Не представляю. Но явно ничего хорошего. Помоги мне.
     — Я пытаюсь, Отец, пытаюсь!
     — Не пытайся, дочь. Просто помоги. Слушай свое сердце.
     Вновь тихонько коснувшись ее разума, я пробудил песню, обернув ее обратной стороной смысла. Envole moi. Я, твой Отец, слаб и беспомощен, я один против десятерых. Меня ждет страшная участь. Только ты можешь мне помочь. Освободи меня.
     Это было жестоко. Но крутые времена требуют крутых решений.
     Плечи Суок содрогнулись и застыли. Потемневшими глазами она обвела подступающих демонов и вдруг кинулась на крайнего из них, с криком замолотив его кулачками по колену:
     — Уходите, уходите!
     — Ты ничего не добьешься так. В них куда больше крепости, чем в тебе.
     Повинуясь моему приказу, демон досадливо взрыкнул и отшвырнул ее, толкнув ногой — сильно, но мягко, чтобы не покалечить. Она отлетела в сторону, пропахав пол, но тут же вскочила и снова кинулась в атаку. Уже что-то. Хотя и далеко не то, что было мне нужно от нее.
     Первое из иллюзорных чудищ тем временем уже добралось до меня. Залихватски щелкнув кнутом, оно нанесло мастерский удар, рассекший рубашку и вспоровший воздух в миллиметре от моей спины. Я тут же «налепил» на место, которого коснулся ветерок, кровоточащий шрам и закричал, выгибаясь дугой. Двое других уже пристраивались к моим ногам с иглами и испанским сапогом.
     — Отец!!!
     — Помоги мне!
     Еще один щелчок, еще одна жуткого вида обманка на спину. Ну же, Суок. Забудь про свои слабенькие кулачки и тупоносые калоши. Забудь о своей слабости. Подчинись единому и чистому стремлению. Обрети в нем силу. Стань пушинкой в буре чувства. Освободи меня.
     Я успел увидеть, как она, закусив губу, приподнимается на руках, вновь отброшенная демоном, когда третий удар уже не безобидно свистнул за спиной, а врубился в тело, вспарывая кожу пламенной вспышкой. И тотчас же ноги пронзила самая что ни на есть всамделишная боль. Какого?..
     Я выгнулся вперед и посмотрел в глаза нагло ухмыльнувшемуся демону с иглами. Когда понимание рассекло мир вспышкой молнии, я почувствовал, что меня душит ужас.
     Я идиот. Я снова не учел всего. Враждебность Пада отнюдь не иссякла со временем. Будучи не в силах избавиться от меня прежними методами, мертвый мир выждал, когда я сам послушно приду к нему в ловушку. Там, где в зрачках чудовищ прежде полыхало алое пламя, ныне стоял густой, непроглядный мрак. Они изменили свою сущность. У них был новый господин, и он отдал им приказание. И виной всему был я сам.
     Я попробовал разорвать ленты, но все было напрасно. Они тоже больше не принадлежали мне, налившись стальной крепостью. Незакрепленный участок сна вышел из-под моего контроля, вернувшись в ведение Черного Облака. Дьявол забодай.
     Кажется, я крепко влип.
     Хлыст с шипением опять рассек кожу. А-а-х-х!.. Под ногти вонзались раскаленные иглы. Испанский сапог медленно смыкался. Прочие твари тоже спешили поучаствовать в веселье.
     Envole moi!
     — Суок! — выкрикнул я, корчась.
     — Отец!
     — Помоги!
     — Отец, я не могу!
     Новый удар, новая волна боли.
     — Суок!..
     — Отец!..
     Густой издевательский хохот, изрыгаемый словно самим смрадным воздухом, наполнил зал.
     Демоны продолжали уродовать меня. Изловчившись, я прошил одного тонкой спицей янтаря, которую метнул из ноздри. Тут же в шее и висках заломило, голову чуть не сорвало с плеч отдачей. Я обвис от боли, как мешок, с трудом выпрямляясь. Кретин. Следовало сразу сообразить, что именно этого от меня и дожидаются. Хорошо, что шея выдержала.
     Хохот продолжал ворочаться под потолком, как чудовищный червь. Давай, колдунишка. Чихай в моих рабов, рви на части собственное тело, которое так предупредительно приковал к моей плоти. Это было так мило с твоей стороны! Никто не приходит в Черное Облако безнаказанно, недоучка. Ты вернешься сюда и будешь тут мучиться, пока твоя карма не сгорит. А она не сгорит, маленький Антракс. Слишком долго ты мозолил мне землю. За наглость надо платить.
     Пошел ты, ублюдок!
     А-а-ох!..
     — Отец!
     Жирный, уродливый четырехрукий говнюк с мясницким тесаком начал подступать ко мне, примериваясь к шее.
     — Отец!!!
     Широко размахнулся…
     — ОТЕ-Е-Е-ЕЦ!!!
     Ржавый иззубренный клинок устремился ко мне… и страшный смех мгновенно утих. Тесак не застыл в воздухе, он продолжил движение. Нельзя остановить подобный размах. Но мне он причинить вреда уже не мог. Крутясь, как пропеллер, он просвистел у моего виска, стесав кожу с уха — и пролетел дальше, мне за спину и прочь, ибо лапа, сжимавшая его рукоять, была отсечена у запястья.
     Суок, пролетевшая между нами, как маленькая молния, приземлилась на колено и развернулась ко мне. Прежде ее руки были пусты. Сейчас ее правая ладонь сжимала… косу. Золотое витое древко, увенчанное острой и длинной кривой полосой черного металла. Обвивавшая ее тело лента исчезла, темные волосы развились по плечам. Я смотрел на ее лицо и не узнавал свою дочь. Там, где прежде искрились бессильные горестные слезы, ныне сияла бесстрастная маска неотвратимой кары. Скорой гибели для любого врага — моего, а значит, и ее.
     Все-таки удалось. Никогда в ней не сомневался. Впрочем, у меня был прецедент.
     — Пошли прочь, — прозвенел в густой тишине стальной колокольчик.
     Два демона, что возились у ног, с шипением отшвырнули бесполезную в драке пыточную снасть и пошли на нее, разводя в стороны когтистые лапы. Она прыгнула… нет, воспарила им навстречу, волосы взметнулись, коса прянула вперед туманной волной смертоносного ветра — левый молча повалился вперед, распадаясь на две косые половины. Правый каким-то чудом сумел увернуться. Он скатал в ладонях шар отвратительно-зеленого огня и швырнул его в Суок.
     Вскинулось черное лезвие — пламя, ударив в пятку косы, зашипело на земле бессильными зелеными брызгами. Оружие вылетело из рук Суок и, превратившись в размытый черно-золотой круг, снесло ублюдку голову. Прочертив по залу гигантскую кривую, оно, как бумеранг, вновь легло ей в руку.
     — Суок!
     — Держись, Отец!
     Яростный визг разметал волнами ядовитый воздух. Забыв про меня, демоны всем скопом кинулись на мою маленькую защитницу, все семеро. Она бросилась вперед. И я наконец понял, о чем писал Коракс. В аниме все действительно было невероятно стилизовано. Когда Суигинто повергла меня, я ничего не успел разглядеть. Ныне же… Суок была ветром и молнией, боевым кличем и ударом, самой песней гибели. Она металась среди них, почти неразличимая, коса размывалась в полупрозрачный шар, оплетавший ее кругом, и во все стороны от нее летели ошметки плоти, отрубленные руки и пальцы, ссеченные челюсти. Рев в пыточной стоял невероятный. Я же мог только смотреть, как маленькая Смерть ведет битву со Страданием.
     Однако Пад тоже не собирался сдаваться так просто. Из потолка ударили черно-серые нити, присосавшиеся к затылкам врагов. По ним торопливо бежали крупные угловатые глобулы. Черное Облако питало своих клевретов, затягивало раны, наполняло их яростью. И вот уже ей пришлось отшатнуться, сделать первый шаг назад, отступая перед их натиском.
     Но первый шаг стал и последним.
     Ее руки взметнулись по сторонам от тела и с силой ударили друг в друга перед грудью — левая ладонь накрыла правый кулак, — и тут же разошлись, раскинутые в стороны с растопыренными пальцами. И я обмер.
     Знакомый вопль Тифона перекрыл рык демонов. Уродливые пятна мрака, до боли знакомые твари страха черными молниями выстрелили то ли у нее из-за спины, то ли прямо из гущи развевающихся над плечами, подобно крыльям, длинных волос — и встали между ней и атакующими, угрожающе харкая и шипя. Откуда?.. Демоны не испугались. Черные лужи буркал оценивающе сузились, палачи по-собачьи пригнулись и бросились на своих дальних родственников.
     Но Суок хорошо знала, какие приказы отдавать своим слугам. За миг до рывка голодные духи, словно семь чудовищных кузнечиков, подобрались и прыгнули вперед — но не на демонов, а поверх их спин, пролетев над ними. Пролетев как раз в том месте, где в уродливые затылки вонзались дрожащие от напряжения пуповины.
     Слитный лязг стальных челюстей — и мучители лишились поддержки своего патрона. Коснувшись земли, духи ужаса, не разворачиваясь, тут же прыгнули назад, на спины врагам. По залу раскатился полный ярости утробный вой, от которого меня едва не вывернуло. Черные сабли когтей полосовали жесткое мясо, длинные клыки впивались в головы, в спинные хребты, рвясь к сердцам. Отвратительно вереща, слуги Пада катались по полу, пытаясь стряхнуть заживо жравших их чудищ. Тщетно.
     Легкий топот башмачков, свист клинка, перемежаемый мерзкими звуками рассекаемой плоти и костей — Суок проявила милосердие. Моя девочка. Голодные духи, благодарно взглянув на нее, изошли черным дымом и испарились. Струйки дыма втянулись ей в ладони.
     — Суок…
     — Отец!
     Подбежав ко мне, она с размаху опустила лезвие косы на ленту, сковавшую мою руку — рассекла, как бумагу. Та же участь постигла все остальные и сам алтарь.
     — Отец, как ты? Прости, прости, что я так замешкалась! Тебе больно? — она вновь была прежней, растерянной и напуганной за меня дочерью. — Я плохая дочь, я должна была сообразить сразу! Прости меня!
     — Не надо плакать, Суок. Ты все сделала правильно. Спасибо тебе.
     — Правда? — шепнула она, прижимаясь ко мне.
     — Конечно. Ты совершила такое, чего и ожидать было нельзя. Только лучшие из дочерей на это способны.
     — Спасибо, Отец… — она счастливо хлюпнула носом, зарываясь лицом в обрывки моей рубашки.
     — Пойдем отсюда, дочь.
     Черное лезвие пропало в зеленоватой вспышке, древко осело и вновь обвилось вокруг нее, свернувшись золотым венком на волосах. Взяв меня за руку, она пошла рядом. Совсем как дитя. И ведь действительно надеется, что я теперь от всего ее оберегу и защищу. Но теперь-то я знаю, какой ты можешь быть, дочь. Моя дочь. Да.
     Развернувшись уже в проходе, я послал в потолок струю янтаря. Проломила насквозь. Груда песка и пыли обрушилась на место наших мук, преследуемая волной удушливого ветра. Я зарастил проход стеной.
     Песок к песку, яд к яду. Да потухнет пламя.
     Коракс
     Три изящно изогнутых трубки, исчерченные косыми черточками переходов, были мне очень знакомы. Я протянул к царапинам на стене серебро и продолжил рисунок — центральная камера, овальное окно, улитка.
     — Это лабиринт, Соу.
     — Ты знаешь его устройство, мастер?
     — Лабиринт — это не только нечто запутанное. Так называется орган, спрятанный глубоко в человеческом ухе, и кажется мне, что это откровенный намек на природу этих мест…
     — Тоннели, наполненные криками и стонущими ветрами, палаты боли, родина ужаса! Гиблые места, проклятые, заклейменные смертью!
     — А вот и Кассий проснулся, — повернулся я к вещающей ужасы птахе. — Пожелать тебе доброго времени суток?
     — Времени с уток? Я когда-то ел книгу о утках, но… Великий Пожиратель, Лазурная Мать, не ходите в эти тоннели! Не нужно, нет там ничего хорошего!
     — Кассий Лот, давай по порядку. Во-первых, перестань называть нас такими пафосными титулами. Я…э. э…Коракс, а моя спутница — Соусейсеки, Соу. Во-вторых, если знаешь о Лабиринте что-то конкретное, рассказывай, и постарайся не сгущать краски.
     — Сгущать краски?! Да разве я посмел бы… — Кассий выглядел так, как будто я предположил, что он убил и сьел свою бабушку. — Но я расскажу, что знаю, великий… господин Корракс. Когда мы вышли из лона Темной Матери и бежали от ее взора, в эти тоннели отправилось две лапы гворков, а вернулись лишь двое. Они не говорили, только кричали и плакали, а из ушей у них вытекал мозг. После этого никто не рискнул войти туда, а вскоре мы нашли сокровищницу…
     — Значит, мои догадки верны. Лабиринт — обитель звуков, и некоторые бывают настолько сильны, что могут убить. Но я более чем уверен, что в конце улитки скрыта еще одна Вещь.
     — И Хинаичиго ушла в ту сторону. Ты знаешь, куда идти, мастер?
     — Вот сюда, — я ткнул пальцем туда, где примерно находился вход в улитку, — а вещь будет тут, в середине спирали.
     — Вел… Коракс, сила твоя — словно вода нижних слоев, и госпожа Соу пройдет там, не заметив опасностей, но мне, слабому гворку, не под силу сопровождать вас…
     — Скажи честно, Кассий, ты боишься? Мы не держим тебя силой, но ты Лот — последний из гворков, переживший мое появление и избранный, чтобы получить возможность идти с нами в нашем паломничестве. Выбирай — следовать собственным путем или увидеть все тайны и чудеса этого мира, опасные и желанные?
     — И я смогу… вы не оставите меня?
     — Если только ты сам того не пожелаешь. Цель наша — найти необычные места, подобные Лабиринту или Гнездам, собирая их суть для…
     — Разве могу я отказаться идти путями богов, призвавших меня, назвавших, воскресивших? До последнего дыхания Кассий Лот будет вашим спутником, о великие!
     — Тогда привыкай говорить без всех этих пафосных оборотов, — Соу опередила меня с этим замечанием, — а то мне уже неловко их слушать.
     — О… я… постараюсь… гос… Соу… — Кассию определенно было тяжело отказываться от привычной манеры разговора.
     — Если тебе так тяжело без пророчеств, пиши книгу, — попытался пошутить я.
     — Книгу? Настоящую сьедобную книгу? — птах округлил и без того огромные глаза, — Разве я могу?
     — Хм, я забыл, что для вас это лишь еда…
     — Нет, нет… Корракс, это не совсем так! Раньше мы питались иначе, ведь книг было очень мало, а каждую найденную делили между всеми, чтобы каждый мог причаститься к ее мудрому вкусу. Это было таинство, ритуал…но когда мы нашли Гнезда, все было забыто, извращено изобилием, и ты явился, чтобы наказать отступников…
     — И все же у тебя достаточно слов, чтобы писать.
     — Ты гневаешься, господин, — заволновался Кассий, — я и вправду грешил со всеми, поедая чрезмерно, но…
     — Нет, успокойся, прошлое в прошлом. Просто пробуй, если не можешь сдерживаться. Мне ли не знать, как просятся наружу слова?
     — Ты очень добр, Корракс. Я… я попробую, обязательно… если выживу в Лабиринте…
     Антракс
     Сидя на стуле перед компьютером, Суок смотрела «Сейлор Мун» — ни телевизора, ни видака у меня не было. На маленьком лице быстро сменяли друг друга страх, восторг, недоумение. Маленькие пальцы стискивались, когда бравая Банни-Усаги торжественно расправлялась с очередным страшилищем. Я, развалившись на постели, доделывал отчет вручную, старательно отрезая шум и гам, несущийся из колонок, от сознания.
     Идея побаловать ее пришла спонтанно, но сразу показалась логичной и правильной — в конце концов, я был обязан ей жизнью. Правда, сперва пришлось долго втолковывать ей, почему все эти люди такие странные, непропорциональные и вообще как будто нарисованные. Новость о том, что в мире может не оказаться того, что нужно сценаристу, она восприняла крайне неоднозначно. Ее можно было понять: для нее по-прежнему все было чудесным и странным, да и повидать она уже успела такое, что никакому анимушнику и в страшном сне не приснится. С другой стороны, это, кажется, только укрепило ее в мысли о моей исключительности и неоднозначности. Не так уж плохо, в сущности.
     Наивная и милая сказка для девочек стала, по размышлении, идеальным решением. Стоило, конечно, начать с чего-нибудь попроще, «Ну, погоди!» там или про Колобка что-нибудь… А ну их в пень дырявый, никогда не любил особо советско-российскую анимацию. Японская мне милее. Но не показывать же ей РМ, в конце концов! Еще чего не хватало. Эту сказку мы будем дописывать сами.
     — Бей его, бей! Дура! Ну кто так делает! — стукнула она кулачком по столу. — Глупость какая-то, Отец. Вроде дерутся-дерутся, пыхтят, надсаживаются, а толку никакого.
     — Тебе не нравится?
     — Нет, Отец, очень нравится. Но почему они все так неумело сражаются? Одно колдовство, как будто больше ничего не умеют. И наносят всего один удар, не пытаясь даже прощупать противника. Разве это воины?
     — А как сражается воин?
     — Совершенно не так, — убежденно ответила она. — Настоящий воин сперва задействует самые простые и слабые ходы и уловки. Если враг купится на них, зачем показывать и тратить более хитрое умение? Тем более — использовать магию? А эти девочки как будто больше ничего не умеют. Их словно наспех обучили одному приему и бросили в бой.
     Это меня задело.
     — Значит, поэтому ты сперва кинулась на тех чудищ с кулаками?
     — Совсем нет, Отец, что ты! — она даже подскочила на месте. — Но я же больше ничего не умела тогда!
     — Тогда откуда такие познания?
     — Не знаю… Я просто думала. Вчера, в бою. И чуть-чуть сегодня утром, когда проснулась. Как-то так… Но я сразу бы спасла тебя, если бы знала, как, Отец!
     — Я верю тебе, дочь, — внутри шевельнулось что-то вроде совести. — Но не суди их строго. Придумавший их человек наверняка очень слабо разбирается в сражениях и тактике.
     — Но зачем тогда… лгать? Так это называется, Отец?
     — Суок, не горячись. Ты путаешь ложь и фантазию. Ложь всегда направлена во вред кому-нибудь, а это просто безобидное аниме. Фантазия же безвредна, а иной раз даже приносит радость выдумщику и тому, кто ее слушает. Ведь тебе понравился мультфильм?
     — Очень. Они хорошие, только Рей вредная, а Усаги ленивая. А этот юноша в маске такой странный… Из всех он больше всего похож на воина. И действует с ними заодно, но забрал красный кристалл… Что ему надо?
     — Смотри внимательно. Ты все узнаешь.
     — Я пока не хочу, Отец, спасибо. Мне надо все это обдумать. Сейчас я хочу просто побыть с тобой. Можно?
     — Конечно. Только не слишком отвлекай меня, ладно? Я занят.
     — Хорошо… — взобравшись на постель, она доверчиво прижалась ко мне.
     Она действительно не мешала. Просто сидела рядом, обняв меня ниже подмышки и закрыв глаза. Теплая такая, хорошая. Я подсчитывал приход, думая о том, что… Нет, об этом нельзя было думать. Ни в коей мере.
     И все же…
     Дзынь!
     Ну вот, посидеть не дадут спокойно. Суок удивленно завертела головой. Еще бы. При ней мне в дверь не звонила ни одна живая душа.
     — Сиди тут, — велел я и пошел открывать.
     Перед дверью стоял сосед снизу — жирноватый небритый бугай в майке и трусах. Красная физиономия лоснилась. Ясно. Нализался.
     — Да? — недовольно спросил я, приоткрывая.
     — Слышь, ты обалдел, что ли? За водой, бля, следить надо! У меня весь потолок мокрый, козлина! — голос у него тоже был премерзкий.
     — Какой еще водой?
     — Аш два о, блядь! Ты мне все обои засрал, гнида, люстру замкнуло! Платить будешь по гроб жизни!
     — Что за бред? У меня нигде не идет вода.
     — Да не пизди! Ты на бабло попал, понял?
     — Заходи и проверь, козел! — рыкнул я, вскипев. Сразу заткнувшись, он удивленно выпучился на меня. Впервые в жизни я заговорил с ним в таком тоне.
     — Ты чё, опух?
     — Ты, блядь, опух! С жиру! За базар ответишь или как? Пошли, показывай, где вода хлещет. Или вали отсюда нахрен. У меня работа стоит.
     Кожа на узеньком волосатом лобике зашевелилась, демонстрируя напряженную работу мозга. К конструктивному результату, впрочем, так и не приведшую.
     — Да я т-тя!.. — он хапнул меня за рубашку, замахиваясь шерстистым кулачищем.
     Я мгновенно уперся ногой в стену прихожей и толкнул его янтарем в брюхо. Волосатая цистерна мерзко булькнула, колыхнулась туда-сюда, глаза у него стали рамером с дно бутылки, которую он перед этим опрокинул. Его двинуло об стену лестничной клетки, он сполз на пол, зажимая ладонями волосатую пасть. Не зажал. Несколько секунд он, лицом в пол, извергал из себя полную объедков кислую лужу, потом немного полежал в ней мордой, вяло перебирая лапами, и вдруг захрапел.
     Подойдя к нему, я пихнул его ногой. Нет, и вправду заснул. Алкаш сраный.
     — Отец, что тут за шум? Ой, кто это?.. — увидев наслаждавшегося обществом Гипноса алканавта, Суок робко спряталась за дверь.
     — Да так, обиженный. Ты не включала воду? Он жалуется, что мы залили его.
     — Нет, я не заходила ни в ванную, ни на кухню, правда… Но он лжет, отец, — она выступила из-за двери и пристально на него взглянула. — Не знаю, что его подвигло на это, но он просто захотел потешиться своей силой и наглостью, вволю поиздеваться над слабым, вот и сказал первое, что в голову взбрело… Ты поэтому наказал его, Отец? Почему же он тогда считает тебя слабым?
     — Не знаю. Дурак, наверное, — соврал я. — Но откуда ты это знаешь?
     — Он же спит. Я вижу это в его сне.
     — Как это?!
     — Не знаю, — смутилась она. — Просто вижу… Что такое, Отец?!
     Я наконец прокашлялся.
     — Да так, небольшой конфликт между пищеводом и трахеей… Только не забивай себе этим голову! Послушай, Суок, у меня к тебе серьезный вопрос.
     — Да, Отец?
     — Что ты можешь?
     — Я?.. Все то, чему ты меня научил — ходить, есть, заваривать чай…
     — А помимо? То, чему ты научилась сама?
     Она посерьезнела. Я не шутил — я действительно понятия не имел, какими способностями обладает моя кукла. Я был свидетелем их проявления, они были эффектны и эффективны, но… чем именно они были? Мне необходимо было это знать.
     В конце концов, должен же я представлять себе, что именно передам Суигинто.
     — Я… не знаю, как объяснить тебе, Отец. Это, наверно, связано со снами… Но у меня нет нужных слов — здесь. Я могу… показать тебе, чтобы ты понял.
     — Так покажи мне.
     — На чем? Точнее, на ком?
     Вместо ответа я выразительно кивнул на храпящую тушу.
     Суок замешкалась было, но потом твердо кивнула. Ее пальцы скользнули по золотой ленте, аккуратно сжали ее на голове и быстрым движением сдернули с волос и платья. Держа ее на вытянутых руках, она повернулась к соседу и легко подбросила ее в воздух.
     — Зачем?
     — Так надо, — лаконично ответила она. Меня удивила подобная сдержанность, но все же не так, как то, что лента зависла у нее над головой, слегка покачиваясь и изгибаясь. Ха! Забавно. Со мной в последнее время случилось столько чудес различной степени паршивости, что я к ним вроде как притерпелся — и вот, здрасьте. Воистину, ничто так не крушит картину мира, как маленькое и обыденное вопиющее нарушение законов физики.
     Словно повинуясь легким движениям рук Суок, лента подплыла к пьянице, свилась в концентрическую спираль и начала вращаться — сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее, сливаясь и размываясь. И вот уже лестничную клетку озарила мягким светом воронка дверей в сон — но не черная или серебристая, а желтая. В тон ленты.
     — Идем, Отец, — она протянула мне руку. Я молча поднял ее на локоть и шагнул в золотистую неизвестность.
     Туман цвета молодого меда.
     Ну ни хрена себе!
     Я примерно представлял себе, как должно выглядеть Мировое Древо, но попробуйте вообразить себе тиранозавра со слов того, кому его описывал очевидец! Ставлю миллион против оплеухи, что вам это не удастся. Огромный зеленый ствол, похожий на жесткую, но податливую стену, застилал половину неба цвета тишины — черно-фиолетового, с легкими вкраплениями аметиста и полевого шпата, наполненного крупными звездами всевозможных цветов. От ствола во все стороны шли гигантские горизонтальные утесы, редко усаженные… листьями? Ничего себе веточки.
     Я окинул взглядом этот невероятный Иггдрасиль, подавляя внезапный и непонятный приступ тошноты. Вот уже действительно, у каждого муми-тролля должно быть что-то, на что он смотрит снизу вверх. Размеры Древа потрясали. Далеко вверху и внизу зеленая стена терялась в темном небе. Мое внимание привлек прямоугольный выступ на поверхности, сквозь кожицу которого можно было различить движение соков. Клетка?! Однако! А деревце-то однолетнее! Сколько же длится… год Бога? И что будет, когда наступит осень?
     — Нам сюда, Отец, — подергала меня за джемпер Суок. Золотая лента вновь обвивала ее тело, свернутая кольцом на голове. Интересно. Впрочем, вполне логично. Не бросать же орудие — и оружие, между прочим! — на лестничной клетке над «телом бездыханным»? К алкашам на лестнице у нас еще кое-как привыкли, а вот позволять соседям наблюдать подобную Курскую аномалию явно не стоило. Еще внутрь полезут или ментов вызовут.
     Я заскользил вдоль одной из ветвей. Суок, стреляя глазами из стороны в сторону, указывала путь между листьями. Она выглядела странно напряженной, словно ее что-то угнетало. Интересно, что?
     — В чем дело, дочь?
     — А? Нет, ничего, Отец, не беспокойся… Просто тут так странно. Я никогда такого не видела. Все такое…
     — Да, трудно себе представить, что это не только сон, но и явь. Но не бойся. Дерево пусть и большое, но не злое.
     — Дерево? — непонимающе посмотрела на меня она.
     — Ну да, Дерево. Ты же видела их на картинках. А в чем дело?
     — Ммм… Дерево… Прости, Отец, я хотела бы взглянуть на то, каким ты видишь… это. Ты позволишь?
     Я удивился, но спорить не стал.
     — Позволить-то позволю, но… Эй!
     Я ощутил, как… Дьявол забодай, больше всего это было похоже на то, что моего разума коснулись чьи-то пальцы. Нежные, ласковые — но определенно чужие. Едва я вскрикнул, они сразу отдернулись и пропали, в глазах Суок мелькнул испуг.
     — Отец, что такое? Больно?
     — Да нет, — поразмыслив, ответил я. — Не больно. Странно — это да. В следующий раз предупреждай, как именно хочешь «взглянуть».
     — Я думала, ты знаешь…
     — Если бы я знал, дочь, то не стал бы предпринимать этот вояж. Ты «взглянула»?
     — Нет, не успела… Думаю, если бы я попробовала сделать это быстро, тебе бы точно стало… больно. Очень больно. Отец, потерпи немного, пожалуйста, я не хочу причинять тебе боль!
     — Уговорила, — усмехнулся я. — Давай, смотри. Все равно я уже подготовился.
     Ощущение прикосновения мягких рук вернулось, но они как будто вовсе не собирались где-то копаться, к чему я, надо сказать, подсознательно приготовился. Напротив, они легко и плавно скользили по поверхности ума, будто оглаживая, счищая с него невидимую и неведомую пыль. Это, пожалуй, было даже приятно. Чего не сделаешь на благо революции, в сущности? А если дело важное и избежать его нельзя никак, что остается делать? Правильно. Расслабиться и получать удовольствие.
     Непосредственно чем я и занялся.
     Ее пальцы «гуляли по мозгам» пару минут, не более, но я уже ощущал себя, как после получаса хорошего массажа. Пожалуй, даже тайского. И можете не крутить носами, пошляки, никакой ереси тут не было и в помине. Просто заряд бодрости и одновременно странного спокойствия вошел в меня звездным светом и, свернувшись на дне памяти уютным клубочком, улегся спать, источая легкое сияние цвета зимнего тумана.
     Наконец ощущение прикосновения исчезло. Суок глубоко вздохнула, улыбнулась и с каким-то новым интересом посмотрела вокруг. И вдруг рассмеялась.
     — Значит, Дерево? Как хорошо! Это куда приятнее видеть.
     — А что, раньше ты воспринимала его по-иному?
     — Да. Это было очень непривычно, даже неприятно — страшно не люблю чего-то не понимать. Я решила воспользоваться твоим образом, чтобы было проще.
     — А что именно ты видела?
     Она открыла рот, затем закрыла. На ее лице возникли растерянность и даже беспомощность.
     — Я… Я опять не знаю, как тебе объяснить, Отец. Я не знаю таких слов. Мне даже не с чем сравнить: цвета, запахи, прикосновения — все это не подходит. Извини меня, пожалуйста.
     — Не надо извиняться. В конце концов, дочь, тебе еще нет и месяца.
     — Хорошо, Отец.
     Эта ее фразочка уже начала действовать мне на нервы. Но я, разумеется, промолчал.
     Листья, листья, листья…
     — Вот оно!
     Перед нами было дерево соседа — жалкого вида чахлый стволик, росший из плоти Древа. Высотой не более полутора метров, кривое, почти голое, оно даже не было опутано сорняками — в них и не было нужды, если подумать. Собственный хозяин так привык на него плевать, что оно медленно погибало от бескормицы.
     — Что ты хочешь сделать, Суок?
     Она посмотрела на дерево, потом на меня — и вдруг зарделась.
     — Я не… не знаю, Отец. Ты попросил меня показать на нем, что я могу. Но это опасно. Он может этого не выдержать… умереть или сойти с ума…
     — Иными словами, тебе его жаль, — прервал я.
     — Да, — тихо, но внятно.
     Только альтруизма нам не хватало. Я поставил ее на ветвь.
     — Ты не должна жалеть его, Суок. Даже если с ним приключится худое, никому от этого плохо не будет. Даже ему.
     — Но ведь он может умереть! Перестать быть!
     — Пусть так, дочь. Он ведет жалкую, склизкую жизнь, движимый только глубинными мыслями. Взгляни на его дерево. Что хорошего может на нем созреть? Едва ли что-либо, кроме желания поиздеваться над близкими. Ты знаешь, что он бьет свою дочь?
     — Бьет?.. — отшатнулась она в ужасе.
     — Да. Ремнем. Если он умрет, никто не пожалеет о нем, даже она. Даже он сам не пожалеет… ибо просто не сообразит, что умер. Ты же своими действиями можешь оказать ему даже услугу.
     — Услугу? Причинив страдания?..
     — Да. Заставь его страдать. Если он достоин жить, то переборет это — и себя заодно. Начнет жизнь с чистого листа, хотя лучше стереть описки и помарки с уже исписанного. Не сможет — туда ему и дорога. Сейчас он только поганит мир собой. Он — хлам.
     Опустившись на корточки, я взял ее за плечи.
     — Запомни: то, что не убьет нас, сделает сильнее. Тебя, меня, его — всех живых. Испытания закаляют. Верь мне.
     Секунду она колебалась. Потом решительно кивнула.
     — Я верю тебе, Отец. Пусть он получит то, чего заслуживает.
     — Тогда приступай, — я отошел в сторону.
     Суигинто бы мной гордилась.
     Вспышка света, шелест атласа, странный звук, будто согнули и отпустили длинную щепку. Блеск черного металла.
     Суок направила косу на дерево.
     — Ко мне, — вполголоса произнесла она. Лезвие снова блеснуло в свете звезд. Потом еще раз. И еще. Белые вспышки на черном клинке в руке Смерти. Бодлер удавился бы ради одного взгляда на это.
     Темные пряди волос Суок зашевелил, затеребил, приподнял над плечами неощутимый для меня ветер. Из них показались и начали выбегать струйки темного тумана — по волосам, по платью, по пальцам, по древку. На кончике острия медленно-медленно сгущалась черная капля — совсем крохотная, но явственно различимая на фоне темного неба, словно черная кошка серой ночью. Моего обоняния коснулся ее запах, и я поспешно зажал нос. Это был запах самой гибели в чистом виде. Нельзя было даже сказать, что он отвратителен или противен. Он был настолько чужд всему, настолько несовместим с понятием жизни, что нос и легкие отказывались его вдыхать. Это было все равно, что вдохнуть жидкую лаву.
     Кажется, скучно пьянчуге не будет.
     Аккуратно и четко, словно дирижерской палочкой, Суок качнула косой и стряхнула каплю под корни, в плоть Древа.
     Раздался громкий шорох и легкий треск древесины. С невероятной быстротой, будто в учебном фильме, светло-зеленые плети выползли из-под корней и заплели дерево. Сорняки. Вот так. Они рвались вверх бешено и голодно, стремясь найти опору, опутать корни, вклиниться в плоть и жрать, жрать, жрать, отбирать воду, заслонять свет, пока бедолага, попавший к ним в сеть, не испустит дух — а затем умереть в пароксизме неутолимого голода.
     Прямо как… Мать моя женщина!
     Прямо как духи страха. Голодные духи, что пытались съесть душу Лены, а теперь почему-то служили Суок. Да. Почему-то служили.
     — Откуда ты знаешь их? — спросил я прямо, не сомневаясь, что она поймет.
     И она поняла.
     — Тогда, в бою… Я вспомнила их, когда решила избавиться от всех… сразу. Я уже видела их прежде где-то, в каком-то странном месте. Там был и ты, да? Они напугали меня, хотели съесть, а ты бился с ними и прогнал. А потом спел мне песню… и назвал по имени. Это был сон, наверное. Все так смутно… Они ведь очень страшные, эти звери, хотя почему-то боятся и слушают меня. Я и позвала их. И они пришли.
     — Очень интересно. Что теперь с ним будет?
     — Это зависит от него, — она удивленно посмотрела на меня. — Ты же сам сказал, Отец. Если его дерево окажется крепче их — станет лучше и сильнее, если нет — умрет. Может, ты устал?
     Я прикусил язык, сообразив, что едва не сделал ляп. Миф о моем всемогуществе уже был частично развенчан — хотя кто его знает, как она это восприняла, я ведь обставил все максимально ВНЕЗАПНО… Но, так или иначе, заставлять ее сомневаться в моем уме уж вовсе никуда не годилось.
     — Это мне известно, дочь. Я спрашиваю о другом: какое именно действие на него окажут сорные травы?
     — Страх, Отец. Страх во сне, кошмарные сны, приступы невыносимого ужаса наяву.
     Итак, владычица кошмаров… Этакий антипод близнецов. Х-ха. Просто изумительно.
     — Я горжусь тобой.
     — Это ему за то, что хамил тебе.
     — И за то, что бил свою дочь, — когда она сердито фыркнула, глядя на опутанное бурьяном дерево, я понял, что угадал со своим полупоощрением-полунамеком. Свинья, говорил весь ее вид. Настоящий Отец никогда не ударит дочь. Как мой Отец. А ты — свинья.
     И я действительно не собирался ее бить.
     — Ты хорошо потрудилась, Суок. Что ты хочешь на ужин?
     — Ка-а-а-ашу-у-у! С цукатами!
     — Будет тебе каша. С цукатами и орехами. Заслужила.
     Коракс
     Спустя несколько часов, когда мы почти подошли ко входу в центральный зал Лабиринта, Касс нашел в одном из закоулков лужицу прозрачной смолы, подтекающей через трещину в трубе. Она была густой и вязкой, словно клей и остро пахла каким-то елово-сосновым ароматом. Это, конечно, был не воск, но и на встречу с сиренами рассчитывать не приходилось — хотя тут Касс снова нас удивил. Вместо неуклюжих кусочков одежды, пропитанных смолой, гворк предложил поставить на уши «герметические печати». Забавно было то, что он не знал, что имеет в виду — в его представлении это были какие-то особые знаки, таинственным образом опечатывающие и делающие непроницаемым любое отверстие. Но мое ироничное настроение мигом испарилось, когда грубо и с трудом нарисованная им руна моментально оглушила меня на одно ухо. Он верил, и знаки работали. Я еще раз убедился во всемогуществе спящего — даже его мысль, отделенная и воплощенная, могла изменять мир сна в определенных пределах.
     Защищенные покровом тишины, мы вышли в центральные залы Лабиринта.
     Ветер играл с трепещущей одеждой, скользил по лицу и рукам, носил похожие издали на белых бабочек обрывки бумаг. Стены были изъедены эрозией и скалились ржавой арматурой, которая выглядывала изнутри, словно кости из тлеющей плоти. Вынужденная тишина давила, но я не сомневался, что эта мера предосторожности здесь просто необходима.
     Дальняя стена огромного зала была затянута мутной светящейся пленкой, за которой темнели громады каких-то конструкций наружного мира. Узкие галереи сходились у состоящего из множества серповидных сегментов входа в улитку, но подойти к нему можно было только с самого нижнего уровня, и он охранялся.
     Вросшие по пояс в землю гиганты с тяжелыми длинными костяными лицами, увенчанными коронами рогов, спали, опирая